Разрушенный мир

Во мне разлагающееся тело погибшего мира. Оракул, заправлявший миллиардами жизней. Во мне. Я чувствую, как он гниёт внутри, отравляя меня. Он не даёт мне спать: перебирает мои воспоминания, как книги на библиотечной полке. Я лишь его сосуд и уже почти не способен бороться. Гниль проявляется и на моём теле: правая рука покрылась язвами, нестерпимо болит и зудит. Интересно, долго ли ещё она сможет функционировать? Я обмотал её бинтами, чтобы никто не видел жутких следов моей одинокой борьбы. Принять в себя Оракула оказалось просто. Намного сложнее носить его в себе и чувствовать, как постепенно умираешь. В тот день, когда весь мир был стёрт уничтожением яйца, я встретил Оракула. Мои действия привели к тому, что он оказался на грани смерти. Его мольбы о спасении расшевелили что-то внутри меня. Я ощутил искреннюю жалость. Такую, какую прежде моей демонической душе ещё не доводилось испытывать. Оракул умирал, и в этом был виновен я. Что мне оставалось делать, кроме как попытаться спасти? Он обещал, что вернёт к жизни ребят. Как я мог отказаться? Как мог пренебречь ими, будто бесполезными частями пазла? У меня не было выбора. Я ступил к нему, склонился над сжавшимся телом. Он умирал. Медленно и мучительно что-то внутри него гнило. Он предстал передо мной в виде юноши с бледной, будто мел кожей, белоснежными волосами и глазами жёлтыми, будто кошачьими, кислотного оттенка. Его одежды были белы, как снег, а кое где их покрывали чёрные пятна. Позади него, словно ангельские крылья, раскинулась живая шевелящаяся масса. Злокачественная опухоль из глаз, порванных мышц, сотен рук и тысяч сплетений мясных волокон. Оно глухо булькало, будто задыхаясь. Я же не мог шевельнуться от накатившего ужаса. Оно было живым. Оно хотело жить. Мог ли я спасти Оракула? Вырезать из его тела живое визжащее мясо? Тогда мне казалось, что я способен на это. Моя рука сама потянулась к нему, и он, заворожённый, замер. Тогда я не подумал, что заворожён он моей безрассудной глупостью. Спасение умирающего создателя обошлось мне слишком дорого. — Прошу… — булькающим шёпотом молил он, — Спаси меня. Как забавно, что я, отвергаемый им ранее, теперь стал его спасителем. Моё прибытие ознаменовало конец Оракула. Я полностью виновен в его кончине. Приговор обжалованию не подлежит. — Возьми мою руку, — сказал я, — Тебе больше нечего бояться. Едва его пальцы, тонкие, обескровленные, коснулись моих, как над головой у него вспыхнул жёлтым нимб. Меня заполонила боль и страдание. Те чувства, что испытывает создатель, когда детища предают его. Добровольно позволив Оракулу проникнуть в меня, я лишил себя всякой надежды на будущее. Тогда у меня даже не возникло мысли, что он принесёт с собой только разрушения. Оракул скользнул в моё тело, будто измазанная слизью змея. Скользкий червь. Он забрался внутрь, опутал моё сердце, проник гнилыми щупальцами в разум. Живая плоть раскинулась во мне, словно птица, расправившая крылья. Моё тело разом отяжелело, и я грузно осел на пол. Даже стоять с таким весом внутри казалось невозможным, но я научился. Постепенно, со временем, пока мучительно умирал вместе с гниющими остатками Оракула. Его тело разлагалось, но душа питалась моими силами, измываясь над пленённым разумом. — Снова вспоминаешь это? — он вновь будит меня. Его голос порой похож на визжание бензопилы, порой — на полный отчаяния крик, но сегодня Оракул украл мой голос. — Уходи, — говорю грубо, — Дай мне поспать. Внезапно чернота перед глазами сменяется библиотекой. Здесь нет ни пола, ни стен, ни потолка, только бескрайние книжные полки. Это мой разум. Кое где чёрные пятна поглотили часть книг, изувечив их и превратив в жалкую пародию на себя. — Но это ты пришёл ко мне, — его смех сопровождается бульканьем крыльев из плоти, раскинувшихся позади. Оракул сидит ко мне лицом на этой зловонной мерзости и мягко улыбается, — Ты пытался вспомнить меня, и вот я здесь. — Ты всегда здесь. Я опускаюсь на невидимый пол. Стоять нет сил. Моё тело ослабло и с трудом выносит присутствие Оракула внутри. Сколько я ещё продержусь? Хватит ли мне сил держать его в себе? И что будет, когда носить внутри гниющую биомассу станет невыносимо? — Разрушенный тобой мир тяготит тебя? — мясная груда смеётся, переходя на визг, — Не думаешь же ты, что сможешь вынести это бремя? Уже нет. Уже давно нет. Оракул знает это, но всё равно спрашивает, изводя меня и лишая последних сил. — Я хочу поспать, — в моём голосе слышится мольба, — Дай мне уже отдохнуть. Ты приходишь каждую ночь! Уж не хочешь ли ты, чтобы я поскорее умер? Говорить о своей смерти странно. Особенно теперь, когда тысячи жёлтых глаз смотрят с ожиданием. Чего они ждут? Моей гибели? Но что случится с ними? Неужели Оракул уверен, что сможет поддерживать свою душу живой? Может ли он занять моё место? Сможет ли стать мной? — Как твоё здоровье? — Оракул поднимается и медленно шагает ко мне. Омерзительная живая масса следует за ним, стрекоча что-то на своём странном, мёртвом, языке, — Всё ещё кашляешь? Он знает ответ на этот вопрос. Оракул знает обо мне всё. У него было достаточно времени, чтобы изучить всю библиотеку моего разума. Сейчас он следит за каждым моим шагом и напоминает о себе в любой удобный ему момент. Я говорю с ребятами, живыми и здоровыми, но вместо их голосов слышу омерзительное бульканье биомассы, зазывающей меня стать её гниющей частью. Оракул всегда со мной. Я медленно умираю, а он наблюдает за этим. Когда-то отвергнутый им, я всё равно принял его гниющее естество в себя, стремясь защитить друзей и погибающий мир. — Моё здоровье становится всё хуже и хуже, — я говорю устало, — Ты и сам об этом знаешь. Я умираю из-за тебя. Оракул опускается передо мной на колени и обнимает. Гниющая плоть обвивает мои руки, ноги и грудь, гладит лицо. Смрад мертвечины заполоняет мои лёгкие, но я так привык к нему, что уже не ощущаю. — Нет, ты умираешь из-за себя, — Оракул гладит мои волосы, — Это ведь ты решил, что сумеешь вместить в себя умирающее божество. К тому же я отвергал тебя, твои душу и тело. Сосудом должен был стать не ты, и тебе это известно. — Я не мог позволить моим друзьям исчезнуть! — я пытаюсь оттолкнуть его, но он обвил меня так крепко, что вырваться не представляется никакой возможности. Я ничтожно слаб. — А теперь исчезнешь ты, — Оракул прижимает ладонь к груди, — Какая жалость! Но ты ведь знаешь, что у тебя ещё есть шанс, правда? Я знаю. Знаю, но не могу на него согласиться. К чему это приведёт? Может, мир снова исчезнет? А, может, я сойду с ума? Не хочу спасать себя ценой чужих жизней. — Прими меня, Джаст, — губы Оракула касаются моей щеки. — Никогда! Я ни за что на это не соглашусь. Моё горло заполоняет солёный вкус. Я кашляю, прижимая руки к лицу. В лёгких нещадно булькает. Ладони залиты чёрной жидкостью, а я едва дышу. Её становится всё больше и больше. Меня рвёт ею. Оракул стоит на расстоянии, лениво наблюдая за моими ничтожными попытками снова начать дышать. — Знаешь историю о Чернильной принцессе? — Оракул вновь нависает надо мной. Я гляжу на него, отхаркивая жижу прямо на пол. — Первый раз слышу, — слова с трудом срываются с моих губ. Я едва могу дышать: чёрная жижа заполняет лёгкие, набивает желудок. Она везде. Побочный продукт гниения. — О, эта история нужна была для обучения, — Оракул улыбается, — Хочешь услышать? Я угрюмо молчу. Хочется ли мне слушать сказку, когда моё тело на грани смерти? Есть ли у меня вообще выбор? Может, Оракул задал этот вопрос из банальной вежливости? Существует ли в принципе для него понятие вежливости? Может ли быть, что оно присуще лишь людям? — Расскажи, — в конечном итоге соглашаюсь я. Оракул вновь опускается передо мной и обнимает. Его мёртвое тело холодно, как лёд. — Это небольшая история, — живая плоть обвивает меня, будто желая слиться с моим телом воедино, — Давным-давно, в далёком королевстве, наполненном чернилами, жила Чернильная принцесса. Просыпаясь каждое утро, она надевала чёрное, как смоль платье и расчёсывала свои чёрные волосы. Тысячи лет принцесса не покидала своего замка. И вот однажды, покинув родной чернильный океан, принцесса решила навсегда покончить с одиночеством. Она отправилась в путешествие. Голос Оракула убаюкивает меня. Я хочу заснуть. Хочу так сильно, как никогда в жизни, но что-то мешает. Мне больно в груди, изо рта льётся чёрная жижа. Долго ли мне ещё осталось жить? Стоит ли тратить драгоценное время на сказки Оракула? И всё же я продолжаю слушать по какой-то странной причине. — Принцесса прошлась по полям, восхищаясь, как они плодородны. И урожай напитался чернилами, — руки Оракула гладят меня по лицу, — Принцесса переплыла океан, восхищаясь, как он огромен и чист. И вся рыба умерла от загрязнения. Крестьяне молили: «Прошу тебя, покинь эти земли! Каждый твой шаг убивает их!» Но принцесса была глуха к их мольбам: сердце её уж давно напиталось чернилами. Куда бы не пошла принцесса, везде была она нежелательным гостем. Я ведь тоже «нежелательный гость» в этом мире. Оракул отторгал меня, само моё естество, а я шёл напролом, думая, что всё образуется. — И вот однажды ступила принцесса на земли Королевства бумаги. Каждый её шаг пачкал белоснежную землю чернилами, оставляя несмываемые следы. Всё, чего она касалась становилось иссиня-чёрным, будто никогда и не было белым до этого. Горожане, желая спасти свой дом, ценой множества жизней изловили принцессу и посадили в бумажную тюрьму. Оракул замолкает. Мы сидим в абсолютной тишине. Я слышу только, как нечто булькает у меня внутри. Множество рук живой биомассы, покрытой миазмами, оглаживают меня, будто силясь усыпить. Я пытаюсь сосредоточиться на истории. Почему Оракул замолчал? Разве это всё? — Она не закончена, — сплюнув чёрную жижу, говорю я. — О, да, так и есть, — кивает Оракул, — Историю нужно закончить самому. Хочешь, подам тебе пример? Я ничего не отвечаю, но Оракул воспринимает моё молчание, как согласие. — В один из дней к Чернильной принцессе пришла Бумажная принцесса и освободила её из тюрьмы. Чернильная принцесса учила её писать, и в Королевстве больше не осталось чистой бумаги. Они приобрели такую вещь, как «знание». Невероятно сильную вещь. Но чем дольше Бумажная принцесса находилась рядом с Чернильной, тем больше и сама пропитывалась чернилами, покуда на ней не осталось ни единого светлого пятнышка, — на мгновение Оракул замолкает, а затем поворачивается ко мне, — Чернила были токсичны и отравляли Бумажную принцессу. Причина, по которой она позволила себе пропитаться ими, была любовь. Любовь — это всегда потеря личности. Внезапно меня поражает осознание. — Не смей его трогать! — я вырываюсь, но тут же захожусь в приступе кашля, — Не… смей… Библиотека начинает растворяться, и голос Оракула будто звенит в оглушающей тишине: — А разве это я?.. Я просыпаюсь утром от того, что меня трясёт Альфёдов. На его лице уже есть пара чернильных пятен.