Конфуз

            Луна уже давно озаряла небо Петербурга. Мы шли с Жаком домой в напряженном молчании. Он поглядывал на меня с волчьим оскалом. Самой собой я не обращала на него внимание, шла с гордо поднятой головой. Все мои мысли были о Владимире, когда я вспоминала эту встречу, то мое лицо озаряла легкая улыбка и бабочки летали в животе. Неожиданно у меня в голове пролетела мысль, что я влюбилась в Маяковского. Из-за этого я резко остановилась и впала в ступор.              Конечно, в прошлой жизни я была влюблена в одного молодого человека, только для него я была запасным вариантом, красивой куклой, как сейчас для Жака, узнав, что в трудный период в моей жизни меня променяли на шлюху, с которой трахались все парни нашего города, дала себе клятву «Никогда больше не влюбляться и испытывать к кому-то чувства».        Но теперь мои обещания были вдребезги разбиты. Я не знала, что теперь делать. Сердце Маяковского давно занято Лилей Брик. Да, у него были и другие девушки, Владимир не был обделен женским вниманием и в последние годы его жизни он не испытывал к ней того влечения, как раньше, но роковой женщиной в его жизни оставалась она.        Очнулась я, когда услышала голос Жака:        — Что встала?! -, прокричал он, весьма недовольно.        — Ничего, все хорошо, — ответила я холодным тоном.        — Я весьма был недоволен твоим поведением. Ты меня опозорила, мне было за тебя стыдно.       Я прошла чуть вперед и со смехом ответила:       — Не надо меня винить во всех грехах. Сам виноват.       Неожиданно Жак толкнул меня в стену и сжал мое горло. Воздуха катастрофически не хватало, но я пыталась хоть как-то вырваться из этой хватки, а тем временем он кричал:       — Ах, ты, мразь последняя. Ты специально все устроила, захотела, чтобы я был унижен перед публикой из-за какого-то синяка. Только ты сама в этом виновата, что заработала его. Не надо была меня выводить из себя, иначе синяк- самое безобидное, что будет. Поняла?!       Не теряя времени, я ударила Жака в пах и быстро освободись из мертвой хватки. Мужчина взвыл на всю улицу и упал на колени, держась за сокровенное место. Взяв его за волосы, чеканя каждое слово сказала:       — Не смей со мной так разговаривать, не смей меня больше трогать и хватит устраивать концерты.       Отпустив его волосы, я стала ждать, когда он поднимется, чтобы пойти домой, ибо я плохо запомнила дорогу. Спустя несколько минут Жак поднялся и сквозь зубы произнес:       -Мразь!       Я лишь только ухмыльнулась на его слова. Пройдя несколько метров я поняла, что в душе не чаю, где лежат стихи, которые когда-то писала Валери.       — Где мои стихи, Жак?       — В тумбочке в гостиной.       — Понятно.       В полном молчании мы так и дошли до дома.                          -Извините, пожалуйста, можно войти? -стучась в кабинет Маяковского, спросила я.       — Входите, -прозвучал глубокий и холодный голос.       Войдя в комнату я увидела Владимира, который стоял у окна, перебирал бумаги и раскуривал сигарету. Тут Маяковский обернулся ко мне, и не отрываясь от бумажек, сказал:       -А, Валери, проходите, садитесь сюда-, показав, на кресло возле стола.       Сев на кресло, я стала рассматривать комнату. Здесь было довольно уютно, возле стен стояли книжные шкафы, у окна стол с бумагами, а сбоку еще один столик с диваном.       -Чай или кофе, будете?       — Кофе, пожалуйста.       — Господи, как же вы пьете эту гадость? — удивленно спросил Маяковский, но все равно налил мне чашечку кофе. Подойдя, он поставил чашечку на стол, а сам сел на диван.       — Что-ж, я узнал, что Вы пишите стихи.       — Как оказалось.       — Позвольте взглянуть.       Маяковский протянул ладонь к моим бумагам и взял их. С серьезным видом стал перебирать бумаги и быстро их откладывать.       — Это точно Вы писали?       — Да-, с уверенностью ответила я, хоть и в глубине души сидел страх, по лицу Маяковского было видно, что не ожидал меня не это. Ну ж извините, оказывается я пишу лирику и стихи на тему любви.       Маяковский продолжал перебирать бумаги, ухмылялась, как вдруг он остановил свое внимание на одном стихе. Листок он подвинул ближе, поднял его на уровень своих глаз, встав и ходя по комнате, стал его читать вслух: Я не ищу тебя среди осенней стужи, И не пытаюсь разглядеть глаза твои в толпе, Не потому, что ты совсем не нужен… А просто нет тебя в холодном ноябре! Я вывожу на запотевших окнах Твою ладонь и линии судьбы, На неизвестных никому полотнах Я вписую в тебя свои черты! Как будто так предчертано богами, Переписать, поверить мне самой… Как будто ждешь, и связь есть между нами, Как будто я твоя, а ты навеки мой! Я верю… и не жду… а разве так бывает? Люблю и не ищу… самой…       После прочтения Маяковский остановился и горько вздохнул, он опять вспомнил Брик… Обернувшись ко мне, он произнес очень тихо:       — Твое?       — Да.       Владимир открыл шкаф и взял оттуда стакан и коньяк, налив в стакан коньяк, он присел на на край стола и посмотрел куда-то вдаль. Выпив коньяк, он посмотрел на меня и сказал:       -Сегодня здесь опять будет выступление. Я хочу, чтобы ты выступила со своими стихами, в особенности с этим.       Я подпрыгнула с кресла от испуга. ТОЛЬКО НЕ СЦЕНА! Никакой сцены, я боялась ее до жути, после одного неудачного выступления. НИ ЗА ЧТО!       Подорвавшись, я панически стала собирать стихи, говоря:       — Нет, нет и еще раз нет! Я выступать не буду!       Маяковский ровным тоном спросил:       — Почему?       — Потому что я не хочу больше позориться.       Маяковский словно молния бросился ко мне, схватил меня за запястье и стал кричать:       — Я не позволю, чтобы твой талант пропадал даром! Из-за какого-то отродья! Ты должна и обязана выступать сегодня!       На моих глазах появились слезы. Я не могу переносить крики, из-за детской травмы. Мне было до жути страшно, когда Владимир отпустил мою руку, я закрыла себя руками, так как ожидала удар.       Маяковский заметил мою защитную реакцию и мои слезы. В его глазах было полное непонимание, что со мной произошло, но спустя время он понял все. В его глазах мелькал страх и волнение. Когда я упала на колени, закрывая лицо руками, Маяковский опустился на колени передо мной, обнял и стал укачивать, словно ребенка и шептал:       — Почему ты не предупредила, что боишься криков?       — Я не знала, что ты такой вспыльчивый. На крики я реагирую либо слезами, либо сама начинаю кричать, но все равно потом плачу.       Маяковский прижал меня к своей широкой груди и стал гладить по волосам, по плечам, а затем и вовсе стал целовать мою макушку.       — Прости, прости меня, — с волнением шептал мужчина.       Я чуть отстранилась от него, вытирая слезы спросила:       — С каких пор мы общаемся на «Ты»?       — С таких, как стала моим партнером по творчеству-, смеясь, ответил Маяковский.       — Я тут подумала и решила. Я выступлю сегодня.       Владимир приподнял бровь, посмотрел мне в глаза и спросил:       — Уверена?       — Да.       Маяковский встал, подошел к столу и налил коньяк, взяв стакан он подошел ко мне и сказал:       — Выпей, полегчает.