К звёздам

У Лёши была проблема. Точнее как. У Лёши и Кирилла была одна проблема на двоих. Кто-то переключил питание двери душевой кабинки на тренажёрную комнату. Не то, чтоб у Лёши в команде были спортсмены, конечно... — Вот чёрт! Это точно Лиза сделала, это точно сделала Лиза, Лиза это точно сделала... — Лёша наворачивает круги по тесной раздевалке, игнорируя улёгшегося на скамейке Гречкина с его насмешливым выражением лица, и периодически названивает через интерком на все площадки. — Лиза, выйду отсюда, ремнём отхожу так, что год вспоминать будешь! — Гречкин ржёт, чем вызывает Лёшин гнев ещё и на себя. — А ты чего тут развалился как Советский Союз? Помочь не хочешь?! — Чем? Погрозить ей пальчиком? — Лёша швыряет полотенце в дверь и забивается в угол, между стеной и скамейкой. Он ненавидел, когда привычные вещи переставали работать как должно. Он ненавидел, когда без его ведома ему меняли условия существования, особенно, когда это делали не уполномоченные люди. — На базу их спишу обоих. Пусть ищут себе другой корабль. — Не горячись. Может детишки уединиться захотели. — Пожимает плечами Гречкин, но поднимается, внимательно вглядываясь в сжавшегося в комок у стены Макарова. — ... Всё хорошо? — А похоже, что у меня, блять, всё хорошо?! — Лёшу трясёт, а Кирилл едва справляется с эмоциями, максимально быстро приближаясь к Макарову и уводя его руки за спину, потому что тот, кажется, вознамерился проверить свою плоть на прочность, въебав со всего маху по стене. — Обоих пиратам продам на следующем же штурме. Нехуй. Устал. Столько лет одно и то же, и оба, сука, знают, что мне хреново, когда такое происходит. — Лёш, я тут с тобой, зайчик... — Кирилл держит одной рукой обе руки Макарова, второй гладит того по спине, но это не упрощает ситуацию. — Как тебя с боязнью закрытых пространств к полётам допустили вообще? — Я не страдаю клаустрофобией. Я спокойно нахожусь и в скафандрах, и в лифтах, и в тесных пещерах, и иже с ними. Я ненавижу, когда экипажу приходит в голову светлая идея запирать меня по разным помещениям! — Лёш, это просто шутка. Ты заводишься на пустом месте. — Но поняв, что Лёша близок к тому, чтобы и Кирилла начать хуями крыть, Гречкин чуть сильнее сжимает его в объятиях. — Если тебе принципиально важно, чтобы этого больше не происходило, я могу помочь. Но дай мне слово, что не начнёшь меня бояться. — Лёшу трясёт от ярости и желания убить Фила, без которого Лиза бы это всё точно не провернула. А он считал его другом, не способным на предательство, учитывая, что тот был осведомлён, как Лёша относится к подобным розыгрышам. — Лёш, мне придётся немного испортить тебе корабль, чтобы мы могли выйти. — Макаров не совсем понимает, как можно испортить многотонную груду разных сплавов металла, но кивает. Ему плевать, если это путь к свободе. Когда Гречкин голыми руками раздвигает двери, несмотря на ярое сопротивление доводчика и программного обеспечения, в котором по всем командам стояло "закрытие двери", Лёша едва вспоминает цензурные слова в своём лексиконе. Удерживая дверь от закрытия, Гречкин махом головы поторапливает Капитана на выход и выходит сам, отпуская с грохотом захлопнувшуюся дверь, чей механизм от подобного обращения отправляет сигналы о повреждениях в ремонтный отсек. — Я не буду спрашивать, как ты это сделал. — Лёша не знает, что чувствует сильнее: шок или гнев. Он смотрит на покосоёбенную дверь с красной мигающей лампочкой сверху и не знает, что сказать. — Не спрашивай. — Кивает Кирилл, стоя на расстоянии вытянутой руки и с опаской глядя на Макарова. — Но и бояться меня тоже не надо. Хорошо? — Лёша переводит взгляд с двери на Гречкина, заторможено кивает, всё ещё не до конца справившись с шоком. Смотрит на его руки, худощавые, как по его мнению, и уж точно неспособные раздвинуть двери, весом в полтонны каждая, давящие с двух сторон друг на друга. Он как в тумане доходит до капитанского мостика, где, на удивление, никого не было. Вероятно, оба виновника сбежали в ремонтный отсек, опасаясь, что Макарова могут уже и не вытащить, если двери вышли из строя. У Лёши болит рука, которой он ударил по двери, да что уж там, у Лёши сбиты костяшки, раны щиплет, а перед глазами напряжённая спина Гречкина, держащего двери в душевой отсек. Удивительно, как тот не убил Макарова в их недавней потасовке, после "самой честной" игры в дурака ну так, случайно забывшись. Кирилл достаёт аптечку из ящика автобота, обрабатывает ранки, накладывает бинт и делает это настолько нежно и почти невесомо, что Лёше кажется, что сцена в душевой ему привиделась. Убедить себя в этом было бы очень легко, если бы Кирилл не шептал так часто "не бойся меня". Лёша, так-то, и не боялся. Ну, может, почти. Сейчас он боялся самого себя. Когда Лиза решила так пошутить в прошлый раз, заперев Лёшу на сутки в кладовой, что сам Макаров, в силу привычки воспринял спокойно в первые двенадцать земных часов, а потом, иррациональный страх того, что про него забыли довёл до того, что когда дверь открылась, он едва не выкинул весь груз из грузового отсека, так, чтобы проучить. Чтобы весь экипаж перевели на штабную работу. Из мести. Только когда система заорала о разгерметизации грузового отсека, Лёша пришёл в себя перед рыдающей сестрой и истеричным Филом, грозящимся выкинуть Лёшу следом за товаром. И вот теперь это повторилось. Нет, он не собирался скидывать груз, тем более, что они везли не только товар Яры, но и с Земли частично, но испортить характеристику коллегам руки чесались. ~ Лёша, твою мать, что у вас с дверями?! — Раздаётся вопль Прокопенко в рации, а Лёша в красках ему описывает, где он видел таких попутчиков, и в каких позах их родители этих попутчиков создавали. — Мне нужен механик. Один ебучий механик и я сам лично возьму на себя ответственность за инвентаризацию и груз, слышишь? Этих двоих мне тут больше нахер не надо. Если им по кайфу единственного пилота запирать, когда нас от толпы пиратов лишь чудом спасли китайцы, пусть они к этим самым пиратам отправляются без меня и без моего груза! — Я понял. — Спокойно вздыхает Фёдор Иванович. — Ты, конечно, берёшь все близко к сердцу, но ты прав. В условиях космоса, когда от каждого зависит исход полёта, такое поведение неприемлемо... И ведь мы уже проводили беседу... Но ты мне всё же скажи, что с дверью? — Лёша судорожно пытается придумать что-то близкое к адекватному ответу. — Открылась, резко закрылась и внизу между створками оказался зазор. — Ты ж не через него вылез, правда? — По молчанию в ответ Прокопенко сделал свои выводы. — Лёша, да ёб твою мать! А если б они захлопнулись?! Тебя б передавило к ебене матери! — Зато может кому-то пришло бы в голову, что нехуй запирать других людей против их воли где бы то ни было! — Макаров, блять! — Лёша обиженно отворачивается от рации и забирается в кресло с ногами. — В первую очередь думать надо о своём здоровье, а не об отсутствующих мозгах экипажа! Я тысячу раз говорил... — ... Наша жизнь ничтожна, мы сгораем без остатка и важно лишь то, скольких успеем согреть своим огнём... — Бормочет Лёша, передразнивая Прокопенко. — Наша жизнь ничтожна, понимаешь ты это или нет? Мы сгораем без остатка, совсем не важно будет вообще как ты сгоришь, важно лишь то, скольких успеешь согреть, пока ты жив! А ты - тридцатилетний девственник, прости Господи, вообще не имеешь права на глупую смерть! — Лёша моментально краснеет под внимательным взглядом серых глаз и отворачивается от их обладателя к рации. — И ничего я не... Не девственник... Давно... Уже... — Бе-ме... Вот и в постели так же. Механические движения огонь не зарождают. Лёша, речь вообще не о том! Не твори херню, пожалуйста, иначе спишу тебя на базу! Будешь в бумажках копошиться до конца своих девственных дней и иметь тебя будут только на планёрке! — Да Фёдорваныч! — Возмущённо вскидывается Лёша, но огонь ярости в душе утихает. — Давай разгружайся на Венере. Я знаю там одного списанного механика. Оставишь своих шалопаев в учёном блоке, может труд сделает из них людей. — Из обезьяны труд сделал человека, а из коня транспорт. Тут как повезёт. — Пожимает плечами Гречкин и уходит на диван. — Может и транспорт. — Соглашается Прокопенко. — Зато пользы больше чем вреда будет. Привет, Кирюш, кстати. — Доброго... времени суток. — Чуть вздрогнув от "Кирюш", отзывается Гречкин, но не спорит. Учитывая, как Прокопенко опекает Макарова, позволяя тому пилотировать с такой-то нервной системой, Кирилл принимает решение максимально сдружиться с будущим "тестем". — Ты там пригляди за ним. И этим уши надери. Да и ему тоже надери, чтоб фигню не творил! — Будет сделано! — Не смей! — Тут же шипит Лёша, оборачиваясь к Гречкину, который, встав с дивана, направился в его сторону. — И вообще, Макаров, слышишь меня?! — Слышу! — Дёргается от прикосновения к ушам Лёша, крепко зажмуривая глаза. Кирилл мягко массирует их, потирает хрящики, а Лёша чуть сползает в кресле вниз, пережидая марш мурашек по рукам и спине. — Я вот когда в твоём возрасте был... — Продолжает Прокопенко, а Макаров вынужден закусить губу, чтоб сдержать стон, когда Гречкин мягко тянет его за уши, тут же снова поглаживая и пощипывая. — ... Всех в страхе держал! Меня все боялись и потому уважали! — Кирилл чуть перегибается через спинку кресла, с хитрющим прищуром смотря на разомлевшего Лёшу. — Не смей... — Едва слышимо шепчет тот, чтобы Прокопенко не узнал о происходящем, но Кирилл скалится своими острыми зубками и прикусывает хрящик на Лёшином ухе, удерживая того одной рукой на месте, заставляя всхлипнуть и почти растечься по креслу лужицей. — Дисциплину невозможно построить без уважения, а уважение не заслужить без страха! — Кирилл чувствует, как Лёша возбуждается от его действий, елозит на месте, пытаясь найти более удобное положение и вместе с этим продлить контакт. — Понимаешь, Лёш? — Кирилл слегка встряхивает Макарова, чтоб тот хотя бы на мгновение собрал мозги в кучу и смог ответить. — Да... — Кирилл проводит большими пальцами за Лёшиными ушами, спускаясь к шее, вырывая тихий стон. — Дисциплину надо на корабле держать, а у вас там семейные вась-вась. Это не дело, конечно. Семья семьёй, но работа это совсем другое... — Лёша выгибается, когда Гречкин чуть сжимает его плечи, почти стонет, чуть сжимает бёдра, чтобы скрыть возбуждение, но по тихому хмыку сверху понимает, что Кирилл, собственно говоря, всё и так уже увидел и осознал. — Ладно, Лёша, пойду я технику звонить, посмотрим, что можно сделать с твоим кораблём. Смотрю, покоцали вас пираты чуток... И без торпеды летите... Надо бы накопить тебе хоть на какую канонерку в сопровождение, честное слово, смотреть больно... — Кирилл к тому времени, как Прокопенко приходит к этому выводу, обходит капитанское кресло и опускается перед Лёшей на колени, чуть высовывая раздвоенный язык, дразня и вынуждая податься навстречу его рукам, во всю орудующим на ремне. — Ты давай там это, Лёш, не буянь особо, да? — Да... — Едва находит в себе силы на ответ Макаров. — Что "да"? Звезда. Имей хоть какую совесть камеру отключать, паршивец. Ладно уж, вверяю его в твои руки, Гречкин. И не только в руки. — Прокопенко отключается, а Лёше так лень разбираться во всём услышанном, тем более, что услышал он мало, полностью поглощенный действиями Кирилла, уже стянувшего с Лёши и брюки, и трусы, и любовно оглаживающего руками затвердевший член своей жертвы. Всё, о чём был готов просить Лёша, — чтобы это не было сном. Что угодно, лишь бы этот горячий шершавый язык был реальным. Возможно, Лёша очень хорошо просил, или его местонахождение в космосе помогло Вселенной получше расслышать его запрос, но Кирилл, укусивший Макарова за внутреннюю сторону бёдра, оставляя жгучий след зубов на память о происходящем, точно был реальным. И его язык, заскользивший по головке, слизывающий выступающие капли смазки, тоже был реальным. И эти губы, плотно обхватывающие член Макарова, скользящие по нему то вверх, то вниз, крайне медленно, но так старательно посасывающие, тоже были реальными. Как минимум потому что Гречкин с пошлым причмокиванием периодически выпускал Лёшин член из плена своего рта, сглатывал накопившуюся слюну, повторяющую Лёшин вкус, а сам Макаров тянул к Кириллу руку, и тот послушно впускал его пальцы в свой рот, чуть покусывая, но тут же зализывая все нанесённые повреждения. — То, что сказал твой... Начальник? Правда? — Выпустив пальцы изо рта и вновь облизывая всё ещё возбужденный член любовника, уточняет Гречкин, смотря на Лёшу снизу вверх. — По поводу? — Девственность. — Блять, нет конечно! Мне скоро тридцать, я не один раз снимал проституток в портах. Ты действительно хочешь поговорить об этом именно сейчас? — Я действительно хочу, чтобы в дальнейшем ты не подвергал свой иммунитет рискам, связанным с беспорядочными половыми связями. — Соси молча, прошу тебя, пока я снова не раздраконился. — Кирилл, взвесив все "за" и "против", кивнул и вновь пропустил член Макарова в рот, оглаживая языком, чуть постанывая и всерьёз задумываясь, чтобы купить на Земле апельсиновый сок цистернах так в трёх. Лёшу хотелось валить и трахать, выпить досуха и обескровить, но понимая, что последние два пункта лишат Макарова его хрупкой и без того печальной жизни, держался как мог, чтобы не вцепиться в его горло зубами. Искусственный интеллект мигает лампочкой и блокирует дверь капитанского мостика, исключая возможность появления нежеланных свидетелей, позволяя Лёше наконец перестать бросать нервный взгляд на дверь при каждом шорохе. Пожалуй, Лёше, лежащему на полу, кайфово. Не хорошо, не легко... Кайфово. Когда тело после оргазма настолько расслабленно, что лень даже думать, не то, что делать. Когда на кончиках пальцев лёгкое покалывание, а в душе лёгкость, словно Кирилл отсосал ему все грехи. Гречкин лежит на полу рядом, скользит рукой по Лёшиной груди, пересчитывает пальцами пуговицы... — Это... ну... я не знаю, что сказать, если честно... — Было у Лёши подозрение, что за "спасибо" его кастрируют, а за "ты был неплох" отрежут не только яйца, поэтому он действительно не мог своими расплавленными мозгами подобрать безопасный вариант. — Обычно, когда мужчина обесчестил девушку, он должен взять её замуж. — Этот обычай существовал несколько столетий назад, давай не будем. Да и это ты меня, можно сказать, обесчестил... — Технически, член-то был твой. Значит ты меня. Где кольцо? Где кольцо, Лёшик? Я думал, у нас всё серьёзно! — Дурачится Гречкин, слегка толкая Макарова в плечо. — Допиздишься, Гречкин. Подарю же. Будешь вторым Макаровым. — Дорычишься, Зайка мой, и я соглашусь. — Мурлычет Кирилл прямо в ухо любовника и улыбается. Пожалуй, Лёшина проблема заключается в том, что он и сам уже не против