Рыжее лекарство

Она лежала с закрытыми глазами на ужасно неудобной кровати, уже проснувшись, но еще не желая увидеть окружавшую ее обстановку. Она не знала, сколько проспала, а часов в комнате не было. Они им были и не нужны — едва ли хоть кто-то здесь помнил, как определять время по циферблату. Она и сама уже не могла точно сказать, как это делается. Впрочем… она даже не была до конца уверена, что хоть когда-то это умела. Здесь не существовало понятия времени. Дни сменяли ночи, шли месяцы, может быть, даже годы, но для обитателей этой маленькой печальной комнатки время словно остановилось ровно в тот момент, когда они попали сюда. Они вели однообразную, скучную жизнь, лишь изредка нарушаемую приходом гостей. У нее гостей было много. По крайней мере, сначала. Люди приходили и уходили, сменяли друг друга, она даже не успевала их запоминать. Они разговаривали с ней, как с кем-то, кого давно знали, а она была почти уверена, что никогда прежде их не видела. Она не могла и не хотела отвечать, только слушала-слушала-слушала. Постепенно люди стали приходить все реже, и только он раз за разом возвращался и уже совсем по-хозяйски садился возле ее кровати. Серые стены, серый потолок, серые полы, серые лица обитателей этой комнаты, серовато-белое постельное белье, грязно-желтые халаты врачей… Он был единственным ярким и теплым пятном в этом тусклом царстве. В его рыжих волосах хранилась частичка солнца, всполохи огня, красота восхода и заката (по крайней мере, какими она их представляла), и, возможно, именно поэтому он стал первым, кого она по-настоящему заметила. Он казался знакомым. Он подолгу сидел возле ее кровати почти неподвижно, лицо его часто принимало выражение глубокой задумчивости, как будто он переносился в совсем другое место, подальше от больничных стен и этой печальной комнатки. Иногда он разговаривал с ней, казалось, ожидая, что она поймет. Но она не понимала. Слова звучали для нее так же причудливо и незнакомо, как мелодия, которую иногда напевал ее сосед, как бормотание старичка на кровати в углу палаты, как бессвязные крики женщины с самой дальней койки или разговоры врачей в грязно-желтых халатах. Она слышала речь, но не понимала ее значения, при этом очень тонко чувствуя настроение говорящего. Иногда ей достаточно было одного взгляда на человека, чтобы понять, что он испытывает. Она не любила, когда он грустил. Это происходило совсем редко, но иногда он навещал ее, и она сразу видела, что что-то беспокоит его. И хуже всего — она никогда не знала, как его подбодрить. Чаще всего она дарила ему свои рисунки. Это единственное, что им здесь было позволено иметь — листки бумаги и ручки, даже не карандаши. И почти все время она проводила, старательно выводя какие-то фигуры, чьи-то лица, сложные пейзажи, казавшиеся отдаленно знакомыми. Многие рисунки она откладывала в небольшой тайник между кроватью и стенкой, но не меньше половины она дарила ему. Ей казалось, что его такие подарки радуют, пусть он и не всегда мог в них разобраться. Так они и общались. Он рассказывал ей истории, которые она не понимала, а она дарила ему рисунки, которые не понимал он. Ей нравилось, когда он смеялся. У него был мягкий и заразительный смех, и она чувствовала какое-то приятное тепло внутри, когда слышала его. И хотелось и самой расхохотаться, пусть и причина веселья всегда оставалась для нее загадкой. Иногда он показывал ей фокусы. Он приносил какие-то огонечки, причудливые игрушки, лакомства, проделывал с ними разные трюки, а она громко смеялась и хлопала в ладоши, пусть и знала, что такие яркие проявления эмоций здесь тоже не приветствуются. Врачи в грязно-желтых халатах не любили, когда пациенты поднимали шум. Обычно для них это не предвещало ничего хорошего — если пациенты шумят, значит, кто-то буянит. Тех, кто срывался, обычно запирали в одиночных палатах или привязывали к кровати, и каждый здесь, если честно, боялся оказаться в такой ситуации. Но с ним хотелось смеяться. Хотелось забыть о жутких медсестрах, о ремнях, которыми в любой момент могли сковать запястья, и о противных лекарствах, которыми здесь кормили постоянно. Он не был единственным рыжим посетителем этой унылой палаты, но волосы других казались куда бледнее, лица не были такими живыми, поэтому она даже не пыталась запомнить других. Единственный, кто казался важным — это он. Других она боялась. Они приходили к ней и раньше, до того, как он появился в ее жизни, но она с головой укрывалась одеялом, как будто оно могло ее спасти. Иногда, когда становилось совсем любопытно, она выглядывала наружу и рассматривала их, забившись в угол и укутавшись в одеяло, а когда они прикасались к ней, она кричала. Кричала громко, отчаянно, хотя ей совсем не было больно. Она и сама не могла объяснить себе, почему так делала, но казалось, что любое прикосновение рано или поздно причинит боль. Он никогда не пытался ее касаться, и она была ему за это благодарна. Может быть, и поэтому она была не против его компании. Однажды ее пытались обмануть. В палату зашел человек, почти идентичный ему. Он улыбнулся ей его улыбкой, растрепал волосы его движением и даже достал один из огонечков, которые ей показывал он. Но она сразу почувствовала, что что-то не так. Он еще не успел подойти ближе, как она скатилась со своей кровати и забилась под нее, разглядывая его идеально начищенные ботинки. И дело было даже не в отсутствующем ухе. Он просто был совсем другим. Лежа под кроватью, она дрожала и тихо всхлипывала, пока наконец не пришел он. Его ботинки были испачканы в чем-то буровато-сером. Он ворвался в палату с недовольными вскриками, значения которых она разобрать не могла, но почему-то тогда стало спокойно. Иногда, особенно когда проходило уже немало времени с приема лекарств, она вдруг начинала думать. Обычно в ее голове была блаженная пустота, мысли не мучили ее слишком долго, но иногда наступал момент размышлений. И тогда ей начинало казаться, что происходит что-то неправильное. Что эта палата — не то место, где она должна быть, а эти люди, ее соседи, появились в ее жизни совсем случайно, по какому-то странному стечению обстоятельств. Иногда ей казалось, что отголоски былого интеллекта еще сохранились в ее мозгу, что она еще помнит что-то из той, другой жизни. Но следом за размышлениями приходила боль. Боль, вспарывавшая кожу, выжигавшая внутренности, и в такие моменты вся тоска по прошлому, о котором она ничего не помнила, разом исчезала. В ушах отдавался безумный женский смех и собственные крики. Она чувствовала болезненные прикосновения, кожа к коже, чувствовала, как невидимое лезвие разрезало уже давно затянувшиеся раны. В глазах появлялись слезы, и она визжала, сжавшись на кровати и уткнувшись лицом в колени. И все это казалось слишком реальным. И она не хотела бы, чтобы это повторилось. Она не всегда помнила, о чем думала, когда лекарства постепенно начинали отпускать, но эта боль была выжжена у нее в мозгу. Поэтому она боялась, ужасно боялась вспоминать. И боялась врачей в грязно-желтых халатах, которые очень не любили, когда она снова начинала визжать. Лекарства, которые им приносили в маленьких цветных стаканчиках, были горькими, неприятными, но она исправно пила их, чтобы плохие дни, когда в очередной раз стало бы больно, не повторялись. Но сегодня, казалось, был тот самый плохой день. Она еще не слышала женского смеха в голове, не чувствовала, как кто-то разрезает кожу слишком тупым ножом, иногда возвращаясь к уже пройденному месту, чтобы углубить разрез, но уже чувствовала, что будет что-то плохое. Что ей снова будет страшно и что доктора в грязно-желтых халатах снова будут злиться. Поэтому, резко распахнув глаза, она вскочила и бездумно огляделась вокруг в поисках стаканчика с лекарством, но его рядом не было. Зато был он. Он смотрел на нее со своей доброй улыбкой, и ей хотелось улыбнуться в ответ, но сейчас все ее сознание было занято мыслями о прошлом. О том прошлом, которого она совсем не помнила и вряд ли хотела вспоминать. Пока она торопливо шарила руками по тумбочке, пока ползала по полу, надеясь отыскать стаканчик с лекарствами там, пока старательно ворошила свою постель, она видела перед глазами странные, давно забытые картинки. Видела чей-то причудливый механический глаз. Чьи-то рыжие волосы. Чьи-то зеленые глаза, скрытые за круглыми очками. Воспоминания всегда приходили фрагментами, и она не смогла бы ухватиться за них, даже если бы очень захотела. Она слышала его голос. Казалось, он пытался отвлечь ее, говорил с ней, но она совсем его не слушала. Потому что перед глазами теперь стояла чья-то безумная улыбка, черные кудрявые волосы, неприятно касающиеся ее лица, и блеск тёмных глаз. Она даже слышала отзвуки высокого сумасшедшего смеха. Ее трясло. Она забилась в угол, закрыла уши руками, плача и сильно жмурясь. А когда кто-то осторожно коснулся ее руки, она сорвалась на крик. Касание сразу же прекратилось, но уже несколько мгновений спустя чьи-то руки схватили ее, плакавшую, отбивавшуюся, изворачивавшуюся в крепкой хватке, пока кто-то другой пристегивал ее руки к кровати жесткими ремнями. Что-то больно кольнуло в руку, и она взвыла еще сильнее, предпринимая новые попытки вырваться. Уже теряя сознание, она слишком отчетливо услышала выдох пугающе знакомого голоса: — Гермиона…

***

Когда она открыла глаза, в голове снова была блаженная пустота. Руки были привязаны к кровати широкими ремнями, но сейчас это едва ли ее волновало. Она не думала ни о чем, а в голове было так легко и пусто, что ей вдруг показалось, что если бы она не была привязана, то запросто могла бы взлететь над кроватью. Она не могла вспомнить, как именно оказалась в таком положении, события ближайшего прошлого стерлись из памяти, но ее усталый мозг вдруг зацепился за странное словечко. «Гермиона». Словечко казалось знакомым, и она несколько раз повторила его про себя в тщетной попытке вспомнить, но сознание постоянно уплывало куда-то под влиянием введенных лекарств. Ей казалось, что вспомнить это странное словечко — задача первостепенной важности. Она должна, обязана была вспомнить. Но ничего не получалось. Ее тело было расслаблено, как никогда, ей не нужно было концентрироваться на движениях, это было бы просто бессмысленно — она была связана. Поэтому вся умственная активность уходила на попытки понять, что значит это странное словечко. Гермиона. Где она могла его слышать? Словечко звучало причудливо, странно, как будто и не существовало никогда вовсе. Что-то, похожее на тарабарщину ее соседки по палате. Даже не так. Тарабарщину соседки, непонятную для медсестер, она все же могла разобрать. Ей казалось, что она отлично понимает, что именно говорит соседка, где-то на уровне подсознания. А словечко больше походило на непонятную речь врачей, гостей и… его. Может быть, от него она это услышала? Тогда ей точно необходимо было вспомнить, что это значит. — Гермиона, — услышала она совсем рядом и медленно повернула голову, сквозь дымчатую пелену перед глазами пытаясь разглядеть говорящего. Она не могла разобрать лица, но видела яркие рыжие волосы и понимала, что это он. Он говорил ей и что-то еще, но речи она разобрать по-прежнему не могла, как бы ни пыталась сконцентрироваться на его мягкой, почти ласковой интонации. Единственное словечко, звучавшее теперь совершенно четко — пресловутое «Гермиона», которое она никак не могла вспомнить. — Гермиона, — задумчиво повторила она, и он резко замолчал. Она испугалась, что сказала что-то не то. Ей хотелось, чтобы он снова заговорил с ней, но он молчал. И она сделала единственное, что пришло ей в голову — снова произнесла это словечко. Как будто это могло помочь. — Гермиона. Сквозь пелену она видела, как он закивал и повторил словечко за ней. — Гермиона! Гермиона! Все другие слова терялись, как бы она ни пыталась сконцентрироваться на них, она по-прежнему слышала только одно-единственное слово. Она улыбнулась, поняв, что все сделала правильно и даже попробовала шевельнуть рукой, но безуспешно — она все еще была связана. Она по-прежнему не понимала значение этого словечка, но его оно, кажется, радовало, поэтому она повторила это еще несколько раз, вызвав у него смех. Он был счастлив, и она хотела, чтобы все оставалось так же, как сейчас. Несмотря даже на крепко сковывающие ее ремни.

***

«Гермиона — это я». Мысль, с которой она однажды выплыла из дебрей сознания, казалась ей настолько очевидной, что она не понимала, как не додумалась до этого раньше. Возможно, действие таблеток снова начало ослабевать или она начала выздоравливать, но теперь она отчетливо понимала. Гермиона — это она. Она — это Гермиона. Она не знала, кто такая Гермиона, но понимала, что Гермиона — это она. Гермиона — девушка без прошлого. Ее прошлое потерялось очень давно, теперь Гермиона существовала в неопределенном настоящем, в котором не было никакого понимания времени. Возможно, когда-то у Гермионы и было прошлое, в котором было место для большого количества гостей, сейчас кажущихся ей незнакомцами, но теперь мирок Гермионы ограничивался стенами этой палаты, врачами в грязно-желтых халатах, неудобной кроватью, постоянными таблетками, шумными соседями… и рыжеволосым парнем, постоянно находящимся рядом. Она — это Гермиона. Гермиона — это она. У Гермионы точно было какое-то прошлое. Гермиона могла выходить за пределы этой тусклой комнатки. Она же… могла ли она теперь считать себя Гермионой? Или та Гермиона умерла тогда же, когда умерло ее сознание? Она повернула голову. Его рядом не было. Интересно, какое место он занимал в жизни той Гермионы? Был ли он близким для нее человеком? Другом? Или просто знакомым? И почему теперь он почти все время проводил здесь, рядом с ней? Она села и взяла в руки бумагу и ручку. Умела ли та Гермиона рисовать? Любила ли? Или это стало ее отдушиной только теперь? Она прикрыла глаза, пытаясь вспомнить хоть что-то. Возможно, в тех образах, которые она постоянно изливала на бумагу, было что-то из ее прошлой жизни. Только картинки никак не хотели складываться в четкие образы, а то, что появлялось в ее голове, исчезало прежде, чем она успела бы за это ухватиться. Гермиона — это она. Она — это Гермиона. Только она давно потерялась.

***

— Гермиона, — уверенно сказала она, показав на себя, и он принялся радостно кивать. Она улыбнулась от того, какую реакцию это вызывало у него. Он, подобно солнцу, казалось, освещал тусклую комнатку, которую ей приходилось делить с шумными соседями, и ей хотелось, чтобы этот свет никогда в нем не гас. Поэтому она старалась. Очень старалась радовать его чаще. — Фред, — сказал он, показав на себя. — Фред, — повторила она. Фред — это имя. Его имя — Фред. Она поняла это как-то очень быстро. Имя Фред ему чертовски подходило, называть его так казалось чем-то очень правильным. Она и представить себе не могла, чтобы его звали как-то иначе. Его двойнику, совсем на него не похожему, это имя не подходило вовсе. Но почему-то те, кто решился ее тогда обмануть, подумали, что она могла их перепутать. Зря. Она на лица даже не смотрела, поэтому внешние сходства заботили ее меньше всего. Может быть, кто-то и мог перепутать их двоих, но точно не она. Фред был совсем другим. Она с интересом наклонила голову, глядя, как Фред взял в руки листок бумаги и ручку и начал быстро что-то черкать. Она попыталась заглянуть в получавшийся рисунок, но он не дал, и она стала послушно ждать, пока он не даст ей посмотреть. Когда в ее руки лег листок с лицом, похожим на лицо девушки, которую она не раз видела во всех отражающих поверхностях, она нахмурилась, проводя по нему рукой. Та девушка, которую она видела в отражении, была изможденной, растрепанной, заметно исхудавшей. Взгляд ее был больше похожим на взгляд загнанного в тупик зверька, чем человека. Девушка на рисунке была совсем другой. Она была юной, здоровой и… красивой. У нее были кудрявые волосы, собранные в аккуратную прическу, а глаза горели жизнью. — Гермиона, — тихо сказала она, тыкнув на рисунок пальцем. — Гермиона, — согласно сказал Фред. Гермиона — это она. Она — это Гермиона. Но Гермиона на рисунке была совсем не такой, как выглядела она сейчас. — Гермиона? — спросила она, удивленно глядя на Фреда и тыча пальцем себе в грудь. — Гермиона, — подтвердил Фред. — Гермиона, — улыбнулась она, осторожно сложила листок пополам и спрятала в твой тайник. Очень захотелось сделать ему какой-то подарок в ответ, но ее рисунки не были такими же красивыми как-то, что нарисовал он. Она засунула руку в тайник и попыталась нащупать в нем найденную не так давно бумажку. Та была красивой, блестящей с одной стороны и разноцветной — с другой, поэтому Гермиона решила ее сохранить. Она протянула бумажку Фреду, тот осторожно забрал ее, не касаясь руки Гермионы, и положил в нагрудный карман своего пиджака. Гермиону такая осторожность с ее подарком очень обрадовала. Она хихикнула и хлопнула в ладоши, громко повторив его имя. Он рассмеялся, вызвав у нее еще больший восторг. Она для верности повторила его имя еще несколько раз.

***

Это был один из плохих дней. Она проснулась с ощущением чего-то металлического на языке. Перед глазами мерцали белые, зеленые, красные вспышки, Гермиона слышала чьи-то знакомые крики и кровожадный смех прямо над ухом, и боялась открыть глаза и увидеть перед собой пугающую женщину, которая снилась ей каждый раз, когда лекарства переставали действовать. Ее лицо никак не собиралось в целую картинку. Гермиона видела ее губы, растянутые в довольной улыбке. Видела ее большие темные глаза, в которых горел огонек безумства. Чувствовала, как на ее лоб падают пряди кудрявых блестящих черных волос жуткой женщины. И слышала ее смех. Гермиона слишком боялась увидеть ее сейчас перед собой, поэтому лежала, зажмурившись и изо всех сил вцепившись в одеяло. Эта женщина чего-то хотела, она задавала какие-то вопросы, Гермиона хорошо это помнила. Беззвучно плача, Гермиона цеплялась за одеяло, как будто оно могло помочь ей справиться с отголосками былой боли. Все было таким реальным и нереальным одновременно, и черт, как же она хотела, чтобы все поскорее закончилось. Как она оказалась в такой ситуации? Кем была та женщина? Чего она хотела? Все это оставалось для Гермионы загадкой. Она дернулась, когда несколько сильных рук грубо схватили ее за плечи, за руки, за ноги, но у нее едва ли получилось бы вырваться. Иголка знакомо вошла в руку, и Гермиона снова попыталась извернуться, но ее держали слишком крепко. В конце концов, боль постепенно стала сходить на нет, и она расслабилась, позволила себе обмякнуть. Она уже почти провалилась в глубокий сон без сновидений, когда руки наконец ее отпустили.

***

Ей казалось, что эти символы — буквы! — на ее руке что-то означали. Что эти шрамы, складывающиеся в неровные фигуры, можно было собрать в единое слово. Но она никак не могла его прочитать. Она вообще не была уверена, что умела читать когда-то. Может, поэтому теперь буквы казались ей такими странными, причудливыми, не имеющими смысла? Она настойчиво тыкнула пальцем в шрамы на своей руке, демонстрируя их Фреду и надеясь, что он поймет ее просьбу. Ей нужно было знать, что значили буквы на ее предплечье. Фред, казалось, понял, но эта просьба заставила его поморщиться. Заметив его расстроенный взгляд, она стыдливо спрятала руку под одеяло и, отодвинувшись так далеко от края кровати, насколько это было возможно, вжалась спиной в стену, обхватив колени руками. Она не понимала, почему Фред так отреагировал, но видимо, на ее руке было что-то стыдное, неприятное. Сама ли она вырезала это слово или ей помогли? Гермиона не помнила. Это было так давно, в прошлой жизни, так далеко от нее… — Гермиона, — тихо позвал ее Фред. Она медленно подняла на него взгляд и вжалась в стену еще сильнее. Фред протягивал ей руку. — Фред — друг, — медленно сказал он, и она помотала головой. Он хотел ее коснуться. Воспоминания из прошлого о кудрявых черных волосах, падающих ей на лицо, о чьей-то крепкой хватке на ее предплечье пронеслись перед глазами, и она спрятала лицо в коленях. Когда ее касались в больнице, за этим всегда следовало что-то плохое, будь то укол или сковывающие руки и ноги ремни. Касания — это больно. Гермиона не хотела, чтобы ей было больно. Когда она наконец подняла голову, чтобы проверить, чем занимается Фред, тот уже сидел так же, как прежде — не пытаясь протягивать к ней руки, просто внимательно и обеспокоено разглядывая Гермиону с небольшого расстояния. Она была ему за это благодарна. Она снова вытащила руку из-под одеяла и тыкнула пальцем в буквы на своем предплечье. Фред помотал головой. — Плохое слово, — сказал он. «Плохое слово», — повторила про себя Гермиона. Она не понимала, что это значит, но такой ответ ее удовлетворил. По крайней мере, пока.

***

— Фред — друг, — тихо повторила она, услышанную от него когда-то фразу. Фред улыбнулся и кивнул. Гермиона протянула к нем руку, и он вздрогнул, чуть отстранившись и глядя на нее с недоверием. Но она была намерена сегодня узнать о нем немного больше. Касания — это больно, но Фред еще ни разу не причинил ей вред. Фреду можно было доверять. Он подался чуть вперед, чуть наклонил голову, разглядывая ее лицо. Внимание Гермионы было сосредоточено на его ярко-рыжих волосах. Она задержала над ними руку, не решаясь их коснуться. Фред ее не торопил. Она с увлеченностью первооткрывателя запустила руку в короткие рыжие пряди. На ощупь они оказались не такими мягкими, как она себе представляла, и очень густыми. Когда она чуть дернула одну из прядей, Фред ойкнул, и Гермиона отдернула руку, глядя на него испуганно и виновато, а он ободряюще ей улыбнулся. Она снова положила руку на его волосы и взъерошила их. Ей казалось, что они должны быть горячими, как огонь от свечки, которую на днях зажигали в их палате. От нее неприятно пахло, но огонь был таким завораживающим, что Гермиона не сдержалась и попыталась коснуться рукой ее пламени, но безуспешно — оно было слишком горячим. Волосы Фреда были совсем не такими горячими. Она нерешительно сдвинула руку и коснулась его лба. Его кожа была теплой и приятной на ощупь. Она провела пальцем по его темно-рыжим бровям, пробежалась легкими касаниями по его носу и щекам, усыпанным мелкими веснушками, положила руки на его щеки. Фред улыбнулся, когда она замерла так на какое-то время, впервые с его первого прихода разглядывая его яркие карие глаза. Немного помедлив, она снова провела рукой по его лицу и отстранилась. Фред, покорно ждавший, пока она закончит, широко улыбнулся ей и выпрямился. — Фред — друг, — улыбнулась она ему в ответ. Она на пробу коснулась жесткой ткани его пиджака. Та была не слишком приятной на ощупь, зато ее цвет очень подходил Фреду. Казалось, в этом же пиджаке он был… — Вредилки, — тихо сказала она. Фред замер. Гермиона и сама не знала, что значит это слово, оно просто вдруг пришло ей на ум. Она и не была уверена сейчас, почему подумала именно о нем. Сознание начало усиленно работать, пытаясь ухватиться за воспоминание. — Да! — запальчиво закивал Фред. — Да, Гермиона, Вредилки! Гермиона не могла вспомнить ничего больше. Только это единственное слово, почему-то очень обрадовавшее Фреда. Казалось, для него оно значило куда больше, чем для нее. На следующий день Фред пришел со своим двойником. Гермиона снова попыталась оказаться как можно дальше от них, села в самый-самый угол, обхватив колени руками и исподлобья разглядывая двойника Фреда. Он ей не нравился. — Гермиона, — тихо обратился к ней Фред, и она медленно повернула голову, стараясь продолжить наблюдение за двойником периферическим зрением. — Джордж — друг. Она помотала головой. У нее был только один друг — Фред. Джордж, кем бы он ни был, был только копией Фреда. Джордж ей не нравился. Воспоминания о том, как он ее обманул, были еще слишком свежи, даже несмотря на то, что прошло наверняка немало времени. Она не знала точно. — Джордж — друг, — настойчиво повторил Фред. Гермиона поджала губы, снова поворачиваясь к двойнику и внимательно разглядывая его. Тот, казалось, чувствовал себя еще более некомфортно, чем она, и ее это порадовало. — Джордж — брат Фреда, — настойчиво продолжил объяснять Фред. — Брат? — удивленно спросила она. Она не знала, что это значит. Наверно, что-то хорошее. — Брат, — кивнул Фред. — Брат, — снова повторила она и немного расслабилась. Что ж, Фреда присутствие этого самого… Джорджа, казалось, не волновало, поэтому и она не должна была беспокоиться. И все же она решила пока держаться от него подальше. Фред снова привлек ее внимание. Откуда-то в его руках появился огонечек, который он подбросил в воздух. Он вспыхнул, рассыпался несколькими более мелкими огонечками и потух. Гермиона завороженно наблюдала за его действиями. — Вредилки, — эмоционально сказал он. — Помнишь? Вредилки! Он казался взволнованным. — Вредилки, — повторила она. — Смотри! Он вытащил откуда-то из-за спины палочку, похожую на ту, которой он иногда делал разные фокусы. Он протянул ее Гермионе. Когда она осторожно забрала ее у него из рук, палочка вдруг засветилась ярким желтым цветом. — Вредилка! — объяснил он и пихнул Джорджа. Тот, помедлив, достал из-за пазухи пищащий пушистый комочек. Комочек чихнул, заворочался, затем принюхался и спрыгнул прямо Гермионе на кровать. Она подалась чуть вперед, боязливо протягивая руку к зверьку. Он казался ей отдаленно знакомым, она уже видела его прежде, просто пока не помнила где именно. Зато вдруг вспомнила рыжую девочку чуть младше нее самой, стоящую у мерцающего розовым светом стенда с одинаковыми флаконами. Казалось, когда-то в самом начале своего пребывания в этом месте она даже видела кого-то, очень похожего на эту девочку. Но та девушка была постарше. Она вздрогнула, когда зверек длинным языком коснулся ее руки, и удивленно посмотрела на Фреда. Тот ободряюще ей улыбнулся, а Гермиона как наяву услышала его гордый голос: «Прошу, прошу! Только у нас — лучший выбор любовных напитков!» Фред, сидевший рядом с ее кроватью, молчал, и Гермиона напряглась, пытаясь вспомнить больше. Видимо, это были картинки из жизни той Гермионы, какой она себя не помнила. «Продолжительность до двадцати четырех часов, срок действия зависит от веса мальчика…» Этот голос принадлежал не Фреду, но был очень похож. «Джордж», — догадалась Гермиона. »…и степени привлекательности девочки», — продолжил Фред из воспоминания. Она поморщилась, потирая начинающее зудеть предплечье. На периферии сознания послышались отголоски безумного женского смеха, и она вздрогнула и снова вжалась в угол между стеной и спинкой кровати, прекращая всякое взаимодействие с ним и его двойником. Она хотела верить, что таблетки принесут как можно скорее

***

Он принес странные карточки с движущимися на них людьми. Он терпеливо перечислял имя за именем, а у нее лица сливались в неразличимую кашу, и ей хотелось начать кричать, плакать, хотелось снова скатиться на пол и спрятаться под кроватью, потому что она не помнила, не помнила, не помнила! Она и себя-то не помнила, не говоря уже о куче странных людей с карточек. И более того — она не хотела вспоминать. Она хотела оставаться здесь, в этой грустной серой комнатке, потому что здесь, несмотря ни на что, было безопасно. Здесь не было страшной женщины, которая смеялась в ее снах, а если она и появлялась, то от нее тут же избавлялись при помощи таблеток и уколов. Если бы она вспомнила ту, прошлую Гермиону, то ей бы пришлось покинуть этот грустный, но безопасный мирок, а там, снаружи, было страшно. Здесь у нее было чувство защищенности и он рядом, а что бы у нее было там? Было ли у нее хоть что-то, что могло тянуть ее туда? Она была убеждена, что нет. — Гермиона, — попытался привлечь ее внимание он, положив перед ней еще одну карточку, а она замотала головой и зажмурилась, закрыв для верности уши. Она не хотела, не хотела, не хотела в свою прошлую жизнь. Там было страшно. Там было опасно. — Гермиона, — услышала она настойчивый голос Фреда даже сквозь зажатые уши и медленно приоткрыла глаза, бросая быстрый взгляд на карточку. На ней было трое. Девочка, очень похожая на ее версию из прошлого, и два мальчика — один рыжий и немного напоминающий его, а другой — темноволосый, в очках. Им лет по двенадцать, не больше. Она нахмурилась. Мальчики казались знакомыми. «Кажется, ты с нами не разговаривала», — услышала она мальчишеский голос и прикрыла глаза, пытаясь от него избавиться. Ей хотелось надеяться, что если она больше не будет смотреть на карточку, то голоса исчезнут. «И ни в коем случае не изменяй своего решения, — издевательски добавил второй голос. — Тем более, что оно приносит нам так много пользы». Она была почти уверена, что голоса принадлежали мальчикам с карточки. Видимо, в прошлой жизни они были не в лучших отношениях. Тем страннее, что у них была совместная фотография. Может быть, их заставили сфотографироваться вместе? — Гермиона, — снова обратился к ней он и указал пальцем на темноволосого мальчишку, а затем на рыжего. — Это Гарри и Рон. Она затрясла головой, а затем полностью накрылась одеялом, всем видом показывая, что больше не желает разговаривать о прошлом. И он, казалось, сдался. Он больше не пытался с ней заговорить. Предплечье снова зудело.

***

Гермионе было жарко. Она чувствовала, как все ее тело горело, она слышала кровожадный женский смех, она чувствовала грубые прикосновения к своей коже, чувствовала кудрявые пряди на своем лбу. Она чувствовала, как лезвие разрезает кожу ее предплечья, вырисовывая кривые буквы. Она слышала, как кто-то громко раз за разом произносил одно слово: «Круцио!» Она чувствовала, как тысячи игл пронизывали ее тело. Она слышала, как кто-то отчаянно кричал где-то далеко. Она жалобно смотрела на белобрысого парня совсем неподалеку от себя и одними глазами молила его сделать что-то. Все прекратить. Но он стоял и оторопело смотрел, пока ее тело горело. Она не знала, что произошло дальше. В какой-то момент ее сознание отключилось, но тело продолжало гореть. Она откинула накрывавшее ее одеяло, но прохладнее не стало. Лихорадочно мечась по постели, она видела далекие картинки из своего прошлого. Она видела какого-то рыжего парня рядом с собой и была уверена, что это он. Она знала, что они с этим парнем из сна были близки, и пусть сейчас она не видела его лица, она точно знала, кто это. А кто еще это мог быть? Ей было страшно. Она горела, как та свеча с неприятным запахом, которую однажды зажгли в их комнатке и больше никогда не зажигали. А потом стало легче. Она даже не почувствовала, как ей сделали укол, просто в какой-то момент ее отпустило, и она заснула. Ей ничего не снилось.

***

Теперь ей давали гораздо меньше лекарств. Медсестры приходили с той же частотой, но количество таблеток, которые каждый раз ставили рядом с ее кроватью, теперь уменьшилось. Каждый раз она медленно пересчитывала таблетки, пытаясь убедиться, что ей действительно не кажется, прежде чем привычно проглотить их. В голове постепенно стало проясняться. Она все еще плохо помнила, что было раньше, но сейчас многие вещи, прежде остававшиеся для нее загадкой, стали такими очевидными, что она удивлялась, почему не вспомнила об этом раньше. Она — Гермиона. Фред — друг. Джордж — брат Фреда. Гарри — друг. Джинни — друг. Все эти факты день за днем всплывали в ее мозгу, постепенно формируя цельную картинку той Гермионы, которую она постепенно начала вспоминать. Парень, который был с ней рядом раньше, до попадания в эту грустную комнатку — это не Фред. Это Рон. Она пока так и не поняла суть их взаимоотношений. Рон был для нее загадкой. Воспоминания из прошлого упрямо говорили ей, что они были вместе, но Рон ни разу не пришел с тех пор, как она здесь оказалась. Или она просто его не помнила? Загадкой оставалось и то, почему именно Фред из всех друзей, которых Гермиона смогла вспомнить, был рядом с ней. Иногда, в плохие дни, ей вводили другое лекарство, и тогда вспоминать приходилось заново. Тогда картинки, постепенно становившиеся все четче, снова расплывались, она снова терялась и не понимала, кто друг, а кто враг, что было раньше и как она здесь оказалась. Момент, когда медсестры принесли ей одежду, а санитары начали совершенно беспардонно ее переодевать на глазах у всех, был сразу после такого плохого дня. Она испугалась, она пыталась вырваться, но они держали крепко. Ей было страшно, что вот-вот она снова окажется в том жутком месте с безумной женщиной из ее снов. А потом вошел он. Он улыбнулся ей, и она расслабилась, пока один из санитаров завязывал шнурки на ее ботинках. Если он был рядом, значит, та безумная женщина не могла ее достать. — Домой, — объяснил он, протянув ей руку, и она послушно ее сжала, следуя за ним и прижимая к себе рисунки, который успела вытащить из тайника до прихода санитаров. Раньше она не видела ничего, кроме комнатки, в которой ей приходилось жить, маленького грязного туалета при ней и ванной, куда ее водили раз в день или порой и раз в два дня. Теперь видеть место, где она провела столько времени, странно. Она и не думала, что это здание было настолько большим, ведь весь ее мир ограничивался совсем небольшим кусочком этой огромной территории. Только перед выходом из больницы она начала паниковать. Там ее ждал мир, в котором жила та страшная безумная женщина. Там было слишком много опасностей. Она хотела обратно, хотела в свою маленькую комнатку, хотела на свою неудобную кровать. Хотела остаться здесь, чтобы не столкнуться больше с той страшной женщиной. — Гермиона, — привлек ее внимание Фред, чуть сжимая руку. — Я рядом. С тобой ничего не случится, пока я рядом. Гермиона очень хотела верить ему, но воспоминания о безумном смехе женщины причиняли ей практически физическую боль. Она дернулась в сторону, вскрикнув, когда Фред сжал ее руку сильнее, пытаясь удержать. По лицу потекли слезы, когда он притянул ее к себе, и она замерла, втянув голову в плечи и готовясь к самому худшему. Фред вдруг… обнял ее. Она вздрогнула, но не попыталась вырваться. Воспоминания о сильной хватке Фреда горели на коже, и она напряглась, когда он осторожно погладил ее по спине. — Прости. Прости, я случайно, — прошептал он. — Я обещаю тебе, что там с тобой ничего не случится. Если что, мы вернёмся обратно. Ладно? Она покорно кивнула, боясь с ним спорить. Когда он снова протянул ей руку, она ее не взяла.

***

На ее неудобной кровати в грустной серой комнатке было спокойно. Гермиона вздохнула, отвернувшись к стене. Тогда они даже не вышли на улицу. Когда Фред открыл дверь, у нее случился новый приступ паники, и подоспевшие санитары снова вкололи ей какое-то лекарство. После него стало легче. А проснулась она на своей кровати в комнате, в которой жила уже очень долгое время. Фред продолжал приходить, но она почти больше с ним не взаимодействовала и не давала себя касаться. Воспоминания о том, как сильно он сжал ее руку тогда, у выхода из больницы, по-прежнему болели на коже. Касания — это больно. Она не хотела, чтобы кто-то ее касался. Он изо всех сил пытался все вернуть, он пытался с ней разговаривать, но слова снова сливались в неразличимую кашу, а лица снова казались до ужаса одинаковыми. Она даже сейчас не была уверена, что смогла бы отыскать его среди всех остальных. Она постепенно забывала даже собственное имя. Помнила только безумный смех страшной женщины из снов.