Покрытая порохом смальта

Эрнест пришёл домой поздно. Роза спала, а, может, и не просыпалась; он не был уверен, потому что лекарства на столе лежали нетронутыми, а пачка синего Винстона, которую он купил ещё вчера — невскрытой. Дома было тихо, темно и душно, и Эрнест открыл окно, разделся и сел к Розе. Они спали рядом. В этом не было ничего зазорного: во-первых, в съёмной однокомнатной квартире спать, кроме как на раскладном шершавом диване, было попросту негде; во-вторых, они с Розой знали друг друга десять лет. И оставлять её одну, забывшуюся тяжёлым сном и трясущуюся в ознобе, было нельзя. Эрнест слишком задержался, но теперь он вернулся; больше он никуда не уйдёт. Роза свернулась в калачик спиной к нему. Днём она спала так же крепко и не проснулась ни от дрели соседа, ни от нагрянувшей вдруг хозяйки квартиры. Но потом к долгому сну и тяжёлому дыханию добавился горячий лоб и кашель. От одной амфетаминовой ломки температура не поднималась: Роза заболела. Перед уходом Эрнест с трудом разбудил её и, полусонной, дал лекарств. Сейчас она спала. К её лбу прилипли светлые пряди, и Эрнест убрал их перед тем, как приложить ладонь. Но Роза вздрогнула от прикосновений. Она дёрнулась, заставив Эрнеста резко убрать руку, и подскочила на диване, насколько ей позволили ослабшие мышцы. — Роза, это я, это я — успокаивающе заговорил Эрнест. Роза вцепилась в спинку дивана и обернулась с расширенными, как у зверя, глазами, — всё нормально. Она дышала рвано и с отдышкой. Ко лбу опять прилипли пряди, на футболке под мышками расплылись пятна пота. Руки подрагивали. Там, где футболка сползла, открылся вид на острые ключицы. В полутьме Роза казалась ещё более тощей. Эрнест бы скорее вырвал себе язык, чем признал, насколько тяжело ему видеть её в таком состоянии. — Ты как тут? Роза привалилась к спинке дивана и обняла живот. — Роза? Эрнест взял её за плечо, из-за чего она дёрнулась и вжалась в диван. Эрнест спешно отпустил. Обычно Роза нормально реагировала на прикосновения, но теперь... — Плохо, — хрипло и невнятно сказала Роза. Она с трудом сглотнула. Видимо, болело горло. — У тебя температура, — Эрнест наклонился, пытаясь поймать её взгляд, — надо померить. Роза поморщилась так, что у неё дрогнули губы. Она не выдержит десять минут с градусником под мышкой. Повезёт, если вообще даст Эрнесту потрогать лоб. Что он и попытался сделать. Но Роза увильнула, крикнула: «Не трогай!», — настолько громко, насколько ей позволило сухое горло. Даже сейчас, еле дышащая, она упрямилась. Может, это было хорошо; это означало, что после четырнадцатичасового сна у неё появились силы сопротивляться. Но не дай Боже температура поднимется слишком высоко. Вызывать скорую для человека, у которого из организма ещё не вышел весь наркотик, не хотелось. — Роза, — жёстко ответил Эрнест, — если температура подымется, начнутся судороги. Это правило работало для маленьких детей, но не факт, что работало для потрёпанных жизнью взрослых. Не важно; нужно было заставить Розу подчиняться. Тем более, у неё и без температуры уже появлялись судороги. Роза вздохнула. Сцепила зубы и вздрогнула, как вздрагивает от ласки собака, привыкшая к побоям, когда Эрнест всё-таки приложил ладонь. Горячо. Не в том смысле, в котором хотелось бы. Но не настолько горячо, чтобы начинать беспокоиться: по виду Розы казалось, что дела идут хуже. — Я лекарства принесу. Приляг пока. Эрнест думал, что если надавит, то даже заставит Розу поесть. Но к тому времени, как она с трудом проглотила таблетки и нехотя выпила полстакана воды, у неё не осталось сил даже сидеть. Она легла, и Эрнест, который больше ничего не мог сделать, лёг тоже, не выключая ночник у противоположной стены. Он не смотрел на часы. За окном стемнело достаточно, два часа езды по городу сильно вымотали. Квартира находилась в хорошем, тихом районе, и под окнами никто не буянил. Только фонарные столбы стадиона светили слишком ярко, но Эрнесту они спать не мешали — лишь беспокоили Розу, когда включались. Она с трудом успокаивалась, когда он объяснял, что это не могут быть полицейские машины. Сергея хватились слишком поздно; никто не знал, куда он пошёл в тот роковой вечер, а если и знал, то помалкивал. Сергей бесследно пропал. Больше его не найдут. По хлипкому балкону моросил дождь. Эрнест засыпал рывками, Роза ёрзала, её дыхание сбивалось, пока вдруг не стало ещё более рваным и окончательно не разбудило Эрнеста. Он приподнялся на локте. Роза всё так же лежала спиной к нему. — Роза? — шёпотом спросил он, чтобы, если ошибся, не разбудить. — Нормально всё? Но Роза шмыгнула. Она прижала к лицу ладонь, и Эрнест приподнялся выше, тронул её за плечо, на что она, как и все разы до этого, дёрнулась, теперь — с шумным выдохом изо рта и случайным всхлипом. — Роза. — Он сел. Роза не поворачивалась. — Прости меня… — она опять накрыла нос ладонью. Она ничего не сделала. Она лежала, бледная и худая, в его кровати, накрыв ноги одеялом, и тряслась — то ли от озноба, то ли от чего-то ещё. Неясно было, жарко ей или холодно. Она сама, наверное, не знала. Эрнест не мог дотронуться до неё, погладить по голове, помочь привстать, потому что её мутило от прикосновений. Она была слаба, и в этом полуживом состоянии — наиболее уязвима к демонам, копошившимся внутри. — Сядь, — Эрнест наклонился к ней, но Роза не отреагировала, — дать воды? Она подобрала коленки, свернулась, попыталась спрятаться, пробормотала очередное: «Прости, пожалуйста…», которое всегда говорила на французском, и никогда — на русском. — Всё нормально, — Эрнест осторожно взял Розу за запястье, когда она обхватила голову. Она стерпела, — посмотри на меня. — Я не должна была… — её голос задрожал. Она шмыгнула и вытянула руки из хватки Эрнеста, а затем сжала одну в другой. — Что не должна была? Вместо ответа Роза всхлипнула, упёрлась основанием ладони в лоб — слишком резко, почти ударилась — и после обняла себя, съёжилась. Она была потной и горячей, её трясло, а ещё она больше не сдерживала слёзы. Эрнест за жизнь глядел в лицо нескольким окровавленным трупам, но на это спокойно смотреть не мог. — Не надо было з-забирать меня, — сипло пробормотала Роза, — прости… — Роза, всё хорошо, — он не мог обнять её, но и сдержаться — тоже. Эрнест взял её под руку — аккуратно, но настойчиво. Он потянул, заставил её повернуться, выбраться из позы эмбриона, и Роза послушалась. Её слёзы были редкие (ещё бы — почти ничего не есть и не пить), глаза сильно раскраснелись; она не смотрела на Эрнеста и пыталась отвернуть голову, но без былого упрямства. — Мне нельзя, — её подбородок трясся, она едва выговаривала слова, — я не… — Тшш-ш. Прежде, чем Эрнест успел остановить себя, он погладил её по голове. Не по лбу, а по мокрой от пота макушке. Роза не вздрогнула. Она прикрыла глаза, рвано дыша, и улеглась возле его ноги. — Я ведь тебя поэтому забрал, — он погладил ещё раз. Роза наклонила голову, подставляя светлый затылок. Он всё-таки мог гладить её. По волосам, по макушке и затылку, но мог; Розе не до конца были неприятны эти касания, потому что она напрягалась каждый раз, как его рука опускалась. Но головы всё равно не убирала. — У тебя проблемы, — Роза шмыгнула, — из-за меня. Это она не про наркотики; не про то, как лежала сейчас и не могла встать с постели и поесть; вернее, и про это тоже, но в основном — про закопанное в лесополосе тело. — У нас всегда друг от друга проблемы, — Эрнест усмехнулся. Может, Роза создавала проблемы, но он тоже не был белым и пушистым; сколько раз она забирала его у чёрта из-за пазухи, прикрывала в драке, возвращала пьяным домой — иногда к себе в квартиру, и он просыпался на диване под запах апельсиновых блинчиков её мамы. Роза таскала его в реанимацию, один раз — лет в четырнадцать, когда он решил попробовать покурить, и второй — после похода в кальянную. Он заблевывал любимые красные кеды Розы и покупал новые, и ей ничего не оставалось, кроме как простить его. Эрнест доверял ей секреты — те немногие, которые вообще можно было произнести вслух — и ещё ни разу не пожалел об этом. — Потому что мы держимся друг за друга, — выдохнул он едва слышно. Роза лежала с закрытыми глазами. Она дышала ровнее, простынь под её головой была мокрой от пота и слёз. Дрожь становилась меньше. Эрнест гладил волосы медленнее, всё ещё стараясь не задевать лоб. Но Роза открыла глаза и приподнялась; она перебралась к Эрнесту на колени, положила на них голову, а сама легла поперёк дивана, подобрав ноги и смяв одеяло. Эрнест опешил. Её щека была горячая и липкая, и она свернулась, как кошка. Он побоялся двигаться и только подправил себе под голову подушку, оставшись в полусидячем положении. Потом потянулся к волосам Розы, но она отстранилась. Уже не хотела. Они полежали так некоторое время, и Эрнесту показалось даже, что она уснула, потому что дыхание совсем выровнялось — остались только редкие и глухие всхлипы, чередующиеся с шумом дождя из-за окна. Но Роза вдруг прошептала: — У меня осталась доза. Эрнест встрепенулся, поднял голову. — Что? Он всё прекрасно слышал, и это было хорошо, потому что Роза ему не ответила. — Где? Роза вытерла нос рукой. Она должна была сказать раньше. Слава Богу, что сделала это хотя бы сейчас. Предыдущие полтора суток она держалась хорошо и не опускалась до того, чтобы просить Эрнеста об услуге, но это не имело никакого смысла, если она собиралась выйти из его квартиры и сделать всё сама. Начать по новой. — В гараже, — выдавила она, — в диване. Эрнест кивнул. Роза не умоляла его принести это, совсем напротив. На завтра у него появилось новое дело.