Покрытая порохом смальта

Когда Женя перешагивал порог гаража, он не подозревал, какой разговор его ждёт. — Что это? Роза стояла к нему спиной. На красной тряпке перед ней лежало два пистолета: один был разобран, второй, спрятанный в такую же ткань, ждал своей очереди. Но её интересовало не это: из-под ткани Роза достала мятую коричневую горошину. Грязную, мерзкую, чертовски знакомую. Женя схватился за сумку. Это не могло быть оно — всё осталось на квартире. Но тогда откуда у Розы… — Это не моё, — выдавил он, сдержав порыв расстегнуть барсетку. — Отвечай на вопрос, — она надавила на последнее слово так, чтобы звук «р» вышел наиболее твёрдо. Учитывая, как в её речи временами проскакивал акцент, было забавно, что её звали Роза, — что это? Женя поднял взгляд. В её руках коричневая горошина, довольно крупная, выглядела не менее угрожающе, чем бита, и он поежился при воспоминании. — Морфий? Рука ударила о стол. Роза повернула голову; в том, как она давит, было что-то от Эрнеста, и от этого сердце только сильнее ушло в пятки. — Это, — теперь он мог видеть её лицо, — самая грязная, самая разбодяженная хуйня, которую можно найти на улице. Роза смотрела на него. В серых глазах разгоралась холодная, тупая злость. Женя держался за ремень сумки, которая стала теперь несоизмеримо тяжёлой. — Это ханка. Она накрыла наркотик позади себя краем ткани. — А теперь скажи, — Роза вновь подняла на него взгляд. Во рту пересохло, — какого хуя мне звонят и говорят, что мой человек, — она произнесла это так, будто «её человек» теперь стало ругательством, не применимым к Жене, — набирается этим дерьмом у левой шайки? Это был острый, пронзающий взгляд, и он требовал то ли ответа, то ли полного подчинения. — Ты знаешь, что за такое с пацанами на улице делают? Конечно, он не знал. Но, судя по горящим глазам, ему собирались продемонстрировать это во всей красе. — Роза, я… — Я на твою мамку похожа? Какого хуя я должна отчитываться за тебя? Какого хуя, — она взмахнула рукой, дёрнула головой, шагнула вперёд; большое счастье было, что пистолет позади неё лежал разобранный, — какого хуя ты лезешь, куда тебя не просят? Женя попятился, держась за сумку; Роза смотрела в упор. — Но мне плевать, — тон вдруг понизился. — Важнее, какого хуя ты вообще это купил. Она остановилась. Женя коротко вздохнул. Сердце отдалось в грудной клетке, наращивая темп. — Какого хуя, а? Какого хуя? Какого хуя он здесь! Почему он не передумал, не пошёл домой, как и хотел? Почему он стоял и отчитывался за свои действия, как маленький ребёнок без мозгов? Да, Женя купил это; да, он не должен был, но это Розу никак не касалось; он делал с собой то, что считал нужным. — Тебе какая разница? — вопрос вышел злым и напуганным. Роза остановилась. Её плечи напряглись, одна нога встала вперёд для устойчивости; это был хищник, готовый броситься вперёд при первом же неверном жесте. В анемичной шее Жени грозились оказаться острые зубы. — Какая, нахуй, разница? — переспросила она шёпотом, срывающимся на гласных. — Это не твоё дело, — голос дрогнул, Женя шагнул назад. Роза сдвинулась с места, наклоняя голову. — Не моё дело? — она была слишком близко. Кожаная сумка через плечо никак не могла с этим помочь. Рукава чёрной рубашки Жени крепко обхватывали запястья, а воротник давил на горло; шаги отдавались слабым эхом в стенах гаража и тут же перебивались сердцебиением. — Не моё, блядь, дело? Сильные руки схватили его за воротник, потянули на себя, потащили в сторону. Женя попытался удержать равновесие, но его повели по полукругу и резко отпустили. Он отлетел к столу, врезался, ударился о него. В спину ткнули ладонью, чтобы Женя упёрся руками. — Ты, блядь, знаешь, насколько это моё дело? — Роза рыкнула в затылок, перехватила за шиворот, толкнула в сторону, к пистолетам на красной ткани. На стенке перед ними висели инструменты, но Женя не посмел тянуться к ним. Сзади раздался громкий и настойчивый вопрос: — Ты хочешь знать? Его опять схватили за шею, за воротник, сдавливая горло, но в этот раз одной рукой. Женя мог вырваться, да, мог; в конце концов, она была всего лишь девушкой, которая слишком много себе позволяла; но что-то на подкорке твердило, что это не так, что его голова полетит в стену с инструментами, и колени тряслись только сильнее, становясь неустойчивыми. — Сколько стоит ствол? — на шею надавили, ткнули в стол, как нагадившего котёнка. — А? Сколько? На столе лежала переделка под Макарова из сигнального пистолета и неказистый разобранный Токарев с поцарапанным затвором и ненадёжным предохранителем. — Сорок, — выдавил Женя. — Сорок, — усмехнулась Роза — она-то всегда старалась продать дороже, — и знаешь, что будет с этими сорока, если ты начнёшь вмазываться? Она сжала его воротник ещё раз. Чёрная пуговица, казалось, вот-вот не выдержит; Женя замотал головой, чувствуя, как она впивается в шею. Роза наклонилась. «Бам!» — пистолеты с грохотом отлетели в сторону, запчасти загремели друг об друга, беспорядочно выпали из красной ткани на стол. — Не будет их! — она на мгновение ослабила хватку. — Rien! Ничего! Роза ослабила хватку, Женя смог вырваться. Он отшагнул, потёр шею и расстегнул трясущейся рукой пуговицу на шее. Роза смотрела на него всё тем же колючим взглядом хищника. Она ничуть не запыхалась и дышала лишь немного чаще. Настольная лампа светила теперь на пустое ошкуренное дерево. — Потому что вместо того, чтобы делать стволы, ты будешь валяться в обоссанном подъезде в отрубе или блевать, пока тебя не найдёт какой-нибудь такой же нарик и не прирежет за дозу. Все её «р» глушились, превращаясь в единое картавое рычание, ничуть не лишающее Розу устрашения. Даже наоборот: она вся превратилась в вибрирующий комок ненависти, в злобное всклокоченное существо со вставшей дыбом шерстью. — Пока ты только траву курил, я нихуя не говорила. Она сделала шаг вперёд, не отводя взгляда, звуча тихо, но твёрдо, и оттесняя Женю к стене. Он был в засаде, в западне, не мог даже метнуться к входной двери, потому что тогда его убили бы сразу или, хуже того, пристрелили, пока убегал бы. — Пока ты не торчал, я нихуя не говорила. Но это, — Роза махнула рукой на стол, на красную ткань, в которую всё ещё был спрятан катышек героина, — это, блядь, перебор. Роза раздражённо дёрнула рукой. Её грязная футболка не сковывала движений, джинсы сидели свободно, и она могла спокойно размахнуться и ударить Женю в пах или врезать в лицо кулаком, сжатым правильно, по-боевому. — Это не косячок сбегать покурить, — выдохнула она, — из-за этого люди дохнут, conard. Пускай дохнут; он тоже хотел умереть; может, тогда его перестанут тыкать лицом в ссаные тряпки. Он избавит Розу от надобности следить за ним, а Кристину — переминаться с ноги на ногу при встрече. Может, хоть так он сделает кому-то легче. — Какая разница? — Разница? — Роза встала прямо перед ним, и Женя почувствовал себя наравне только потому, что был на полголовы выше. Роза повысила тон, почти взвизгнула. — Разница?! Она схватила его за грудки, сжала крепко, натянула рубашку. Женя следовало каяться, падать на колени, и инстинкт самосохранения твердил об этом на подкорке, вызывая гулкое, быстрое биение сердца. Тело напряглось, дрожащие руки сами собой легли поверх рук Розы, впрочем, не оказывая большого сопротивления. — Ты видел, как ёбаные нарики валялись в обоссанных тряпках, — Роза заговорила ему в лицо, и Женя не выдержал и отвернул голову; подбородком он чувствовал быстрое дыхание и рычащие звонкие согласные, — а потом их находили через три дня без глаз в собственной блевоте, а? Роза была близко, говорила чётко, рисковала вцепиться зубами, если он двинется. Может, она даже чувствовала сквозь тонкую ткань колошматящееся сердце. — Потому что они сдохли в драном притоне с тараканами в матрасах! Она вдруг оттолкнула Женю к стене, и он едва выровнял равновесие. Роза осталась на месте, сжав кулаки. — Ты видел? — рыкнула она. Женя боязливо поднял взгляд. В неярком свете гаражных ламп одежда Розы выглядела ещё грязнее: её красные кеды казались коричневыми, по испачканным джинсам шли невнятные полосы. — Я видела, — она понизила тон. Расширенные серые глаза смотрели прямо на него. — Это не шутки. Знаешь, с какой дозы ты на стенку полезешь? Женя не ответил, и Роза наклонила голову, шагнула вперёд, и он весь сжался и выставил вперёд руки. — Роза… — С первой, — процедила она, и даже картавая «р» не сделала слова более безопасными, — ты подсядешь мгновенно. Она встала прямо перед ним. Пора было это заканчивать, Женя задышал едва слышно, боясь натолкнуть Розу на ещё какую-нибудь мысль; она наклонилась к нему, как наклоняются хищники над жертвой, пытаясь понять, не падаль ли она. Женя не был падалью, и у него был последний шанс сыграть эту мёртвую роль. — Ты вмазывался? Роза взглянула на него исподлобья. Кулаки разжались. Женя мог дать чёткий, правильный ответ, после которого его отпустили бы. Но с него спрашивали, как с дитя, отчитывающимся перед взрослым. Какой из Розы взрослый? Из неё-то — бешеной, дикой, оборванной. Женя поправил сумку, обхватил живот, поджал губы. Роза моргнула. Рука выстрелила и схватила его запястье. Схватила, пережала; потянула; Женя от неожиданности потянулся тоже, но тут же оказал противодействие, рванул назад, чёрный рукав неприятно заелозил по коже. — Вмазывался?! — Мож и вмазывался! Он вырвался. Потёр пережатое место; пуговица на рукаве сочувственно блеснула в тусклом свете лампы. Он провалил роль мёртвого. И Роза почувствовала запах свежей крови. — Да или нет! Она опять кинулась к нему. Женя ощетинился, но не смог увернуться — Роза ударила в бок. Руку вдруг выкрутило, и он вскрикнул; локоть выстрелил болью. Женя согнулся. Сумка слетела с плеча на шею, и он наклонил голову, чтобы она спала на пол. Роза дёрнула рукав, он треснул, пуговичка с него отскочила. А затем чёрную ткань закатали резким движением вверх, и Женя закряхтел, но вырываться не стал. Сгиб локтя, несколько лет спрятанный за длинными рукавами, оказался обнажён. Роза сама не ожидала такого результата. Несколько секунд она молча смотрела на него. Женя не брыкался, чтобы ещё сильнее не вывернуть руку в её железной хватке. Связки непереносимо тянуло при каждом движении. — Куда ты собрался вмазываться? — спросила Роза недоумённо и вдруг, непонятно на что разозлившись, навалилась всем телом. — Тут всё изрезано, куда ты собрался! Женя закряхтел, и Роза резко его отпустила, так что он завалился вперёд и только тут выдохнул. Женя выпрямился, стиснул зубы, спустил рукав — только скрыть эти порезы, сигаретные ожоги, следы ничтожности. — Зачем? — спросила позади Роза. Женя обернулся. Роза всё ещё была собрана — одна нога вперёд, плечи расправлены, кулаки сжаты — но огонь ярости в глазах сменялся на недоумение. — Зачем? — переспросил Женя и поправил больное плечо и локоть. Дышать было тяжело. Зачем она сделала это? Зачем скрутила, открыла его руки? Зачем тронула там, пережала запястье своими грязными ладонями? Женя крикнул, его голос задрожал: — А я тебе зачем? — он сглотнул, замолк на секунду. Он приходил сюда фиг знает сколько раз в неделю, возился с пистолетами до самой ночи, читал руководства, резал пальцы, пока возился с деталями. — Если я ёбаный нарик! Он обхватил здоровой рукой больную. Там, где её пережала Роза, жгло. — Ты ведь тут сама до́ ночи сидишь, в детальках копаешься, да? — Женя нахмурился. — Сама, без меня. Сама определяешь, что подпилить надо, что выточить! Сама всё можешь! Она делала закупки, находила болванки, хорошо стреляла, проверяла качество, продавала. Её пистолеты даже почти перестали взрываться! — Я тебе вообще не нужен, да? — процедил Женя. Что бы она без него делала? — Или хочешь денег на мне срубить? Куда тебе столько? Пистолетами убивали людей. Они оба — и Женя тоже — прикладывали руку к чьей-то смерти, облегчали к ней доступ; он сам себя так едва не убил. — Маму хочешь вылечить? Розу как дёрнули за ниточку. Она резко выдохнула, подняла тяжёлые плечи, но не сдвинулась с места. — Убить одних, чтобы дать жить другим? Это твой план? — Заткни свою пасть… Зачем он до сих пор соглашался на это? Зачем? На его руках была кровь — а он даже не знал, чья. — А если убьют невинного? Непривычно высокий голос сверлил потолок, отражался от кирпичных стен гаража, глушил. Изрезанная рука болела. — А если ребёнка? А если женщину? Пистолетами ведь не только убивали. Ими угрожали, чтобы обокрасть, подчинить, изнасиловать. — А если Кристину? Брови Розы сдвинулись, тонкие губы дёрнулись. — Я сказала — заткнись нахуй, — прорычала она, едва сдерживаясь. У Розы наверняка было достаточно врагов; с её-то взрывчатостью даже Эрнест не мог отвадить всех. Жене самому не хотелось думать, в какую опасность она ставит Кристину. В опасность от себя. Кристина ушла от Жени, но в чьи лапы попала теперь? Женя оглянулся. На столе в скомканной тряпке всё так же лежали затворы и пружины, и на стол вылилось немного масла. На стене висели отвёртки, пинцеты разных размеров и другие инструменты с жёлтыми и красными рукоятками. Где-то позади Жени, в коморке за дверью, ждал починки очередной наган. — Она вообще знает, чем ты тут занимаешься? Роза опешила, но тут же ощетинилась, как собака, и покачнулась на месте. — Ты не… — Может, сказать ей? Женя успел болезненно улыбнуться перед тем, как Роза крикнула и сорвалась с места. Она врезалась в него с размаху — и снесла на пол. Женя уже видел, как она впечатывала чужие затылки, и спешно попытался встать. Но получил с ноги красным кедом в ухо. Он не успел прийти в себя, прежде чем Роза села на него сверху, придавила, намертво вцепилась в длинные волосы и ударила, ударила затылком об пол. У Жени потемнело, он стал беспорядочно отбиваться, лезть пальцами в глаза, пока зрение немного не прояснилось Женщин бить было нельзя, но если это не женщина, а сборный комок ненависти, который стремится убить тебя, то, наверное, можно. Женя собрался с силами и врезал Розе по глазу, но попал скорее в бровь, это оказалось недостаточным аргументом; тогда он ударил ещё и ещё, пока не залетел кулаком в нос, а Роза не вскрикнула и не ослабила хватку. Он скинул её с себя и откатился к столу. У него не было шансов. Роза дралась часто, делала это умело и не боялась боли, а он… едва получил тройку по физкультуре. Роза быстро поднялась на ноги. Женя едва встал, цепляясь за стол. Несколько секунд они просто тяжело дышали и смотрели друг на друга. Роза вытерла кровь из-под носа и рванула вперёд. Женя попытался поставить блок, но его снесли; Роза ударила в челюсть, Женя замер и получил локтём по шее. Точный, болезненный удар. Женя зашипел. Роза схватила его за грудки, но задела подвеску на шее, та порвалась; Роза откинула её в сторону и со злостью вцепилась Жене в волосы. — Ты ей не скажешь нихуя, ты понял? — прорычала она в лицо, тяжело дыша, попала на одежду кровью. — У тебя яиц не хватит, сouillon! Любое раненое животное могло ударить. И Женя ударил Розу по голове — слишком слабо, чтобы навредить; она лишь дёрнулась, прежде чем разозлиться, потянуть волосы сильнее, выше, разъярённо крикнуть в лицо: — Блядина! Она оттолкнула Женю, и он с грохотом впечатался в холодную, грязную гаражную дверь. Сил не осталось. Роза подошла ближе, и Женя попытался остановить её удар. Это было бесполезно: локоть всё ещё слишком болел, чтобы вообще им двигать, а одной рукой предотвратить нападок Розы оказалось нереально. Она ударила кулаком по виску, а затем по колену ногой, и оно подогнулось, Женя схватился за гаражную дверь. Он больше не отвечал Розе, лишь старался прикрыться; град ударов сыпался не только на голову, но и на корпус, рёбра, живот. Роза впечатывала его голову, горло, снова била в висок, и мир звенел, когда она снова и снова замахивалась. Что-то скрипнуло, ухнуло, послышался голос. Роза снова занесла руку, и Женя зажмурился, но всё, что последовало дальше — звук короткого и плотного шлепка. Ничего больше. Никакого удара. Женя прождал несколько долгих секунд и открыл глаза, в спешке переводя дыхание. Перед его лицом трясся плотно сжатый кулак Розы. Её руку удерживал Эрнест. Пластинки на его ногтях побелели, и он что-то сказал, прежде чем Роза выдохнула сквозь стиснутые зубы и вырвала руку движением вверх. Женя вновь зажмурился, но она не замахивалась. Роза опустила руки и выдохнула. Женя ссутулился, провёл рукой по окровавленной губе. У Розы из носа пошла кровь, лоб покраснел. Останется синяк. Эрнест позади облегчённо опустил плечи. Это конец? Женю спасли? Если бы Эрнест случайно не нагрянул сюда, сколько бы его ещё избивали? Не важно; главное, что это закончилось. Женя выдохнул. Роза сплюнула, отвернула голову, уже было развернулась — и тут ударила Женю в солнечное сплетение. Внутри разорвался целый снаряд, воздух вышел, не давая места новому, и Женя согнулся. В глаза полезли чёрные пятна. Он схватился за живот, другая рука рефлекторно пошла назад, нащупала грязную дверь. Послышалось злое и растерянное: «Роза!», — и спешные шаги. Женя сполз, не разгибаясь. Бетонный пол захолодил, но это было не важно, потому что что-то встряло в горле, не давая дышать, а живот скрутило. Места ударов горели, но на фоне отсутствия кислорода это казалось мелочью. Женя рванул воротник, ещё одна пуговица высвободилась, но едва ли помогла. Зачем он сегодня надел рубашку? В ней невозможно было замахнуться, а ещё она легко рвалась, и разодранный рукав теперь едва ли прикрывался. Хорошо хоть, что Женя не носил очки, иначе бы на его лице остались не только синяки, но и осколки. По гаражу слышались переговоры. Роза что-то рвано объясняла, Эрнест пытался её успокоить. Перед глазами — и без того полуслепыми — плыло. Женя пытался сделать хотя бы небольшой, короткий, мало-мальски полезный вдох, и у него с большим трудом получалось. Роза на фоне скрипела стулом, Эрнест что-то ей возражал, она вскрикивала. — Он ахуел в край! — дальше она забормотала на французском, и Эрнест перебил её, но в ответ услышал только новые оскорбления. Стул снова скрипнул. Роза зашелестела чем-то в выдвижном ящичке, поднялась, зашаркала к выходу. Послышалось чирканье — один раз, другой, — и треск спички. Роза проматерилась, бросила что-то на пол и вышла через калитку в двери, хлопнув ею. К ноге Жени отлетел спичечный коробок. Челюсть болела. Сквозь боль в рёбрах и животе удавалось дышать глубже; бетонный пол становился ощутимо холоднее. Дуло сквозь плохо прикрытую калитку и щель внизу. Песок и грязь цеплялись за чёрные джинсы, когда Женя ёрзал ногами. Он весь подобрался, когда Эрнест подошёл ближе — больше из уважения, чем из страха. Может, Эрнест и был другом Розы, но пару минут назад спас от неё. Чего-чего, а добивать он точно не собирался. Эрнест наклонился, встал на колено. Он был в одной футболке, поверх которой блестел золотой крест. — Так ты вмазывался? Женя спешно замотал головой. Теперь-то он ответил правильно и — что главное — честно. — Добро, — Эрнест кивнул, — тогда отдашь мне по себестоимости. Он поднялся и отошёл. Женя ощупал челюсть — она всё ещё болела — и руку, которую, видимо, вообще не стоило тревожить. Вряд ли Роза её вывихнула — тогда боль была совсем невыносимой — но она точно повредила связки. Женя вздохнул. Эрнест вернулся к нему, держа за скрученный ремень кожаную сумку, а в другой руке перебирая что-то маленькое и чёрное. — Это твоё? Женя прищурился. Вещичка походила на слетевшую в драке подвеску, теперь почему-то более бесформенную, чем раньше. — Да, — слабо выдавил он. Эрнест засунул подвеску в наружный карман сумки, убедился, что в ней всё плотно закрыто, и протянул Жене широкую ладонь. Женя с благодарностью принял; его подняли на ноги резким рывком, болезненным для уставшей руки. Но это было ничем по сравнению с тем, что Женя уже пережил.