Узы, которые крепче кровных

      Эл отказывается возвращаться в дом в лесу, в котором прожила последние несколько лет. Эл не закатывает истерику, не повышает голоса, не начинает снова плакать, хотя её глаза по прежнему красные из-за недавних слез – кажется, она выплакала целое море после смерти Хоппера.              Джонатан уезжает в дом в лесу с Джойс. Эл лежит в комнате с задëрнутыми шторами и слышит сигнал машины прежде, чем та газует, чтобы вырулить на дорогу. Она не знает точно, но уверена, что в доме остался Уилл. Она может пробыть в комнате день, неделю, месяц, но вместо этого встаëт, оправляя домашнюю одежду, когда-то принадлежавшую Уиллу или Нэнси, и выходит.              Уилл закрывает входную дверь. Наверное, он провожал маму до машины. Может, он тоже хотел поехать с ними? Одна мысль о доме в лесу с дырами в стенах и выбитыми окнами вызывает тошноту.              — Почему ты не поехал с ними?              Эл тихая: перемещается по дому как призрак, не производя никакого шума. Уилл и к этому привык, хотя и вздрагивает каждый раз, слыша голос, хриплый после долгого молчания или слабый из-за слëз.              — Мама боится оставлять тебя в одиночестве, — честно отвечает он. — Хочешь чаю? Или какао? У нас остались вафли…              Он уже отвернулся, его мысли заняты чем-то, что можно делать, только бы не говорить с ней, не молчать, стоя напротив. Эл пожимает плечом, понимая его стремление уйти от прямых взглядов, но идëт следом. Рассматривает сгорбленные плечи в яркой футболке, острые локти.              Ей лучше вернуться в комнату, забраться под одеяло и попытаться уснуть.              Но это не её комната, не её постель – его.              Эл чувствует себя так, будто отбирает у него важное: комнату, одежду, время. А ведь они не то чтобы близко общаются. Он несколько раз говорил ей «спасибо», но достаточно ли этого, чтобы думать, что у них всё хорошо? Странно, что её заботит этот вопрос, когда внутри едва бьëтся разбитое вдребезги сердце.              — Между нами всё хорошо? — спрашивает она, когда он тянется за банкой какао.              Уилл замирает прежде, чем взять банку. Не оборачивается, низко опустив голову. Эл молча ждет ответа. Она не может решить, почему ей важен ответ. Но ожидание привычно и оправдано. Эл знает, что людям нужно время, чтобы сформулировать мысли, облечь их в слова. Когда она сбежала из лаборатории и встретила Майка, ей требовалось много времени, чтобы говорить даже короткими, неуверенными фразами – совсем не такими, какие первоначально звучали в голове.              — Да. Почему ты спрашиваешь?              Уилл варит какао, хотя она не соглашалась его пить. Его движения уверенны и точны; он делает это не в первый раз. Он был ребенком, когда мама потеряла Боба. Он остался причастным к смерти Боба, хотя ни мама, ни кто-либо ещё не говорили об этом. Какао в его семье всегда воспринималось как лекарство от душевных травм. Какао и тактичное присутствие рядом близкого человека.              Эл садится на стул и наблюдает за Уиллом.              Он – не Майк. Она не чувствует к нему нежности, её сердце рядом с ним спокойно. Он тихий. Незаметный. У него грустные глаза и привычка отмалчиваться, когда все говорят. Он отвечает, когда его спрашивают. Она не знает его, но понимает, что их связывает слишком многое, чтобы это игнорировать.              Он попал в изнанку, которую она открыла. Она виновата перед ним. Она дважды его спасла. Она… завидовала ему. Она любит его маму, ей нравятся его дом и его комната, она влюблена в его лучшего друга.              — Я совсем не знаю тебя.              Она знает Дастина – весельчака и добряка, умного и генерирующего самые странные и работающие идеи из возможных. Она знает Лукаса – порывистого, категоричного, ставящего непонятное под сомнение, чаще подозрительного, но доброго и смелого. Она знает Макс – красивую, озорную Макс, слишком громкую, чтобы оставаться незамеченной, слишком сильную, чтобы сейчас открыто скорбеть о мёртвом сводном брате. Она знает понемногу обо всех, но не о нëм.              Она упускает его.              Он хорошо прячется.              Он не знает, в какую игру они вдвоëм сейчас играют, но не показывает вида и отвечает:              — Я друг Майка. Я пропал в другом измерении, и ты меня спасла. Я попался в лапы истязателя разума, и ты меня спасла.              Он не смотрит в её сторону. Он не хочет говорить с ней, но остаëтся рядом, потому что его попросила об этом Джойс. Джойс – прекрасная мать. У неё теплые мягкие руки, она обнимает крепко-крепко, щекочет длинными волосами кожу, пахнет домом и внутренней силой, таящейся в глубоком взгляде тëмных глаз.              У Уилла светло-зелёные глаза, на разном свете они меняют оттенок от прозрачного до насыщенного карего.              Внешне они не то чтобы похожи. Но внутренне…              Эл не знает, пошла бы она против своей неприязни к кому-то даже по просьбе Джойс. Но Эл не уверена, что так уж неприятна Уиллу. Уилл тихий. Пожалуй, за последние годы он обращался к ней лишь говоря «спасибо».              Это «спасибо» резало ей слух. Она спасла его оттуда, куда он попал по её вине.              Интересно, считает ли он так же?              — Ты чувствуешь его сейчас?              Уилл рефлекторно дергает плечом. Вопрос ему не нравится, и на Эл он бросает странный взгляд.              — Нет, больше нет. Он ушел.       — Он и в прошлый раз… уходил. Но теперь он забрал мои силы.       — Силы вернутся. А он… надеюсь, он не вернется больше никогда.              Эл продолжает пристально рассматривать его. Она не умеет по-другому изучать людей. Она не чувствует между ними двумя связь, которую однажды придумала. Связь, которая тянулась между измерениями, внушая вину и заставляя испытывать чужую боль. Может, эта связь исчезла вместе с силой? Может, её и не было вовсе? Она видела его в первый раз, когда он умирал от голода и обезвоживания в изнанке, обессиленный бегством и прятками.              — Я любил Хоппера, — вдруг говорит Уилл и краснеет. — Не так, как ты, но… любил. Я могу приблизительно понять, что ты чувствуешь. И мама… когда она просит быть рядом с тобой, она пытается сказать тебе, что в твоëм горе ты не одинока. Мы… для каждого из нас… это тяжело.              Слова даются ему нелегко, и Эл едва ли понимает их значение, застигнутая врасплох его взглядом. Не слова заставляют поверить – взгляд. Он знает, о чем говорит. Он говорит это не потому, что она хочет это услышать. И не потому, что должен, а потому, что хочет. Потому что слова рвут изнутри. Потому что его сердце разбито — не так, как её, но кровоточит не меньше.              — Я хочу нарисовать его. Х-хопера. И мне бы хотелось, если ты не против… добавить что-то… что-то важное для него. В картину. Я могу этого не делать, если… если это слишком тяжело или…       — Спасибо, — она перебивает его, чувствуя, что слëзы вновь подступают к глазам. Ей, наверное, не хочется спрятаться от него, он смотрит внимательно и без отвращения, он не станет осуждать за слëзы или… за что-то другое. — Спасибо, Уилл, я…              В дверь стучат – резко, без предупреждения, и Майк сразу говорит, что это он. Эл бросает на Уилла полный благодарности взгляд; до этого момента она не догадывалась, как сильно нуждается в картине с Хоппером. Но Майк… Майк, конечно, важнее. Майк – её парень, ей становится легче рядом с ним, его она любит и нуждается в нëм.              Майк обнимает там же, на пороге дома, крепко-крепко, и она всё-таки плачет, надеясь, что ещё немного, и слëзы закончатся. Ей станет легче жить и дышать, а сердце начнет затягиваться медленно и постепенно, используя лучшее лекарство, которое она может сейчас предложить: любовь к Майку, к Джойс, поддержку Уилла и Партии.              Она ведет Майка за руку в комнату, которую уступил ей Уилл и оборачивается, чтобы в очередной раз поблагодарить его.              Уилл стоит у стола, ссутулившись, беззащитный, как маленький ребëнок, невнятно отвечает на приветствие Майка и… Эл отводит взгляд первой. Её обдает волна холода и безысходности, пробирающая прямо до костей. Она не понимает произошедшей так резко перемены в настроении и поведении Уилла.              Эл сильнее стискивает пальцы Майка, цепляется за них, как за единственное, что не позволит провалиться в темную страшную бездну. Эл не хочет, не готова понимать, почему вновь испытывает чувство вины перед мальчиком, у которого теперь есть имя – Уилл. Она сделала для него всё, что смогла, она спасала его, она не занимала его место в этом безопасном мире, а в этом доме… он ведь позволил ей сделать это, так? Он в порядке?              Майк оглядывается и сжимает пальцы в ответ. Всё хорошо. Майк рядом. Он поможет. Он подскажет…              Эл оставляет дверь приоткрытой, зная, что Уилл не станет подсматривать или ходить мимо. Эл обнимает Майка и плачет в его плечо, чувствуя тепло его рук через ткань рубашки, когда-то принадлежавшей Уиллу.              Они справятся. Она справится.