Я знал, что такое пламя

Он не смог забыть. Это было даже нелепо — после того, сколько разных девиц у него было, после того, сколько крутил непродолжительных романчиков, после Кати… Все это разом померкло — даже то, что прежде казалось истинным. Эта невероятная, невозможная, несносная рыжая полковник, властная, насмешливая и жесткая, что-то перевернула в нем. Та ночь что-то перевернула в нем… Ткачев не питал никаких иллюзий — было бы смешно поверить, что это выльется во что-то, кроме неловкости утром и полного смятения на душе. Не может ведь она, такая недосягаемая, что-то позволить ему вновь… Какой-то мутный опер, которому она поручает левые темы и доверила себя охранять… Разве может он стать для нее… В то утро, проснувшись, он нашел Зимину на кухне. Вся такая деловитая, в форме и при макияже, она преспокойно курила, пила кофе, вела себя как ни в чем не бывало и нисколько не казалась смущенной. Как будто ничего не было… А что было? Действительно. Что было, кроме одной-единственной вспышки под влиянием страха, в напряженной ночной темноте накануне решающего, полного неизвестности дня? Что было, кроме этой невероятной, нереальной, восхитительной близости, когда стерлись все грани, оказались забыты звания, должности, звездочки, прошлое, будущее… Осталась лишь обнаженная откровенность, спонтанная искренность… Или ему это только почудилось? Да, ему все почудилось. Так будет правильнее всего. Просто прекрасный волнующий сон, который больше не повторится. Потому что такое не повторяется…

***

Все стало как было. Как должно было быть. Они с Ромычем по-прежнему мотались по каким-то мутным поручениям Зиминой, по-прежнему кошмарили в допросной всяких зарвавшихся личностей, по-прежнему закрывали подозрительных типов, по-прежнему сопровождали начальницу на всевозможные «разборки» и «стрелки»… Он по-прежнему маячил в каких-то шагах от нее — готовый мчаться по первому указанию, готовый подстраховать, прикрыть, защитить… Но убеждать себя, что ничего не изменилось, было бы явной ложью. Теперь все воспринималось совершенно иначе, сколько бы ни твердил себе об обратном. Мельком замеченный отблеск огненных шелковистых волос за поворотом коридора; раздраженно-властный хрипловатый голос, что-то кому-то гневно выговаривающий возле дежурки; восхитительно-плавная походка с этим умопомрачительным покачиванием бедер, туго обтянутых форменной юбкой; деловитый перестук каблуков, приближающийся к крыльцу, где привычно дымили сотрудники…       — Слушай, Ткач, ты так на Зяму пялишься, как будто мысленно ее уже во всех позах… — откровенно заржал Савицкий, поймав взгляд странно зависшего друга. Паша, невольно дернув рукой, выронил только что зажженную сигарету и выругался от души.       — Слушай, Ром, иди ты!.. — выпалил, поджигая новую. Пальцы почему-то дрожали и щелкнуть зажигалкой получилось не с первого раза.       — Табу, ишь ты, — передразнил Рома, припоминая давний разговор. — Ты б себя со стороны видел, Казанова… Так ее взглядом прожигаешь, что сам того и гляди воспламенишься. Точнее, кое-что задымится, — и снова радостно заржал, довольный шуткой.       — Пошел ты, — вяло отмахнулся Ткачев и, швырнув в урну недокуренную сигарету, направился к дверям. Как ни крути, а работу еще никто не отменял.

***

Свадебная гулянка постепенно подходила к своему логическому завершению. Лена вдоволь наобнималась с подругой-начальницей, Ткачев по десятому кругу побратался с новоиспеченным мужем, и супруги наконец отбыли восвояси — отмечать уже в узком семейном кругу, отдыхать, отсыпаться. В опустевшем зале для совещаний похрапывал пьяный Фомин в обнимку с бутылкой водки, что-то жевал совершенно осоловевший Толя, ворковали Вика и Костя, явно намереваясь двинуться в сторону какого-нибудь пустующего кабинета… Ткачев, покосившись на всю эту идиллию, направился в туалет — умыться, прийти в себя, протрезветь хоть немного. Поплескал в лицо холодной водой, ополовинил бутылку прихваченной со стола минералки и немного очухался. Домой, что ли, поехать… А потом заметил в коридоре узкую полоску света из-под знакомой двери. И прежде, чем успел о чем-то подумать, потянул ручку, даже не озаботившись постучаться. Зимина, стоя перед зеркалом, красила губы. Он замер, с каким-то не то изумлением, не то восхищением разглядывая ее. Казалось бы, что здесь такого? Крутится женщина перед зеркалом, наводя марафет… Сколько раз наблюдал такую картину, заглядывая в разные кабинеты, где женщины разных возрастов приводили себя в порядок перед началом рабочего дня… Но сейчас это было что-то совсем другое. Непривычное, что ли. Неожиданное. Совсем не начальственное… И тут же обожгло воспоминанием: как однажды, мало что соображающий после бессонной ночи, ввалился в кабинет к Зиминой, застав ее точно за таким же занятием, когда начальница, легкомысленно закинув на стол свои восхитительные ноги, прихорашивалась с пудреницей в руках…       — Ткачев, у тебя дело какое-то или ты так, полюбоваться мной пришел? — с нескрываемой иронией протянула полковник, убирая помаду. — Не, мне, конечно, приятно… Но, может, все-таки скажешь, что стряслось?       — А как вы… — только и смог пробормотать Паша, вконец растерявшись. Ирина Сергеевна насмешливо вздернула бровь, и Ткачев тут же почувствовал себя полным идиотом. Ну да, конечно, это он залип на отражение начальницы, забыв обо всем на свете, но она-то не могла не заметить маячившего за спиной незваного гостя.       — Ну так что? — поторопила полковник, так и не дождавшись ответа. Ткачев по-прежнему молчал. А что он мог ей ответить? Что который месяц думает о ней непрестанно, не в силах стереть из мыслей этот запретно-обжигающий образ? И если бы только думал… Она ведь снилась ему. В последнее время все чаще. Она — и та их единственная паранормальная ночь, раз за разом повторяющаяся в его снах…       — Ирин… — произнес глухо, в последний миг удержав едва не соскочившее с языка отчество. Сейчас это было бы совсем неуместно. Тем более что когда-то она сама просила называть ее просто по имени… И снова этот неподражаемый изгиб брови. Но если полковник ожидала хоть какого-то объяснения странному поведению своего верного оруженосца, то совершенно напрасно. Кажется, Ткачев решил перейти сегодня все рамки дозволенного, все идеально очерченные границы, неслыханной наглостью и невиданным напором в одночасье разрушая все, что было привычным. Единственно правильным.       — Поехали ко мне? — предложил как-то очень просто, с безбашенной отчаянностью выпалив единственное, чего хотел. Озвучивая заветное желание, от которого безуспешно отмахивался столько времени, отдавая себе отчет, что и так получил непозволительно много… Но хотел еще и еще. Совсем ничего не соображая от жаркого тумана, моментально заполонившего голову, шагнул к ней. На миг, хотя бы на миг вспомнить, пережить вновь… На какие-то доли секунды ощутил жар ее губ, какой-то химически-вишневый привкус помады, хмельную терпкость алкоголя… А в следующий миг злая решительная ладонь гневно толкнула его в грудь. Зимина была в бешенстве — не требовалось никаких познаний в психологии, чтобы это понять. Побелевшее от ярости лицо, гневно раздувающиеся ноздри, в недобро суженных глазах — полыхающие молнии, способные испепелить дотла.       — Совсем охренел?! Иди проспись! — рявкнула грозно. Ткачев несколько мгновений смотрел в эту бушующую во взгляде грозу — настоящее стихийное бедствие. Ну да, конечно… Как он вообще посмел? Что он о себе возомнил? Кто он — и кто она… Не царское это дело — одарять своим вниманием простых оперов…       — Служу России, — усмехнулся криво, разворачиваясь к двери. А что еще он мог сказать? Она уже все сказала… … В коридоре возле кабинета оперов подпирала стенку Русакова. Раскрасневшаяся, растрепанная, со сбившимся форменным галстуком и нетрезво-остекленевшим взглядом.       — Па-аш, — протянула, слабо дернувшись в его сторону. — Ткачев, тебя проводить? Ты вон на ногах не стоишь…       — Обойдусь как-нибудь, — равнодушно уронил Паша, не с первого раза толкнув дверь. А ведь казалось, что успел протрезветь…       — Паш, я… я просто не хочу, чтобы ты рухнул где-нибудь тут в коридоре, — с трудом выговаривая слова, протянула Катя, на что Ткачев лишь поморщился. Какая забота, подумать только… И, окинув ее неожиданно отстраненно-холодным взглядом, разве что плечами не пожал, сам себе удивляясь. И даже не зная, чему именно удивляется: своему тотальному равнодушию сейчас или той буре прежде. И что только он когда-то в ней разглядел… Это казалось даже нелепым. Теперь, после того, как узнал совершенно иное. Настоящее. Теперь это было для него несравнимо. Как дешевое приторное пойло против элитного выдержанного напитка, отшибающего мозги жгучей крепостью…       — Кать, иди домой, а, — бросил равнодушно с неподъемной усталостью. — Тебя там твой Олежек уже заждался наверное… И скрылся в кабинете, поворачивая в замке забытый ключ. Да пошло оно все. Пошли они все. И эта несносная рыжая ведьма в первую очередь… Но, тяжело обрушиваясь на тесный диванчик и устало закрывая глаза, он уже знал, кого снова увидит, едва провалится в сон. Снова… Гребаное наваждение, незаживающий ожог…