Наполовину живой

Паук не может дышать. Нейтири тянется к нему, и мир становится все меньше и меньше. Солнечный свет ослепляет, слова Нейтири звучат в ушах приглушённо. — Что случилось? — шипит она, слегка проводя пальцами по переплетённым рукам Паука. Она поднимает глаза на Джейка. — Ма Джейк? Паук слышит, как Джейк что-то говорит, но слова проскакивают сквозь его перебинтованные пальцы и вылетают наружу, как скользкие водоросли. Присутствие Нейтири всё равно что пустота рядом с ним, в которой все перекашивается и наклоняется, так что даже тростниковый поддон, на котором он сидит, исчезает. Есть только Нейтири с оскаленными зубами, которая протягивает руку и прижимает её к груди Паука. Прямо над раной от ножа, которую она нанесла три дня назад. Зрение Паука вспыхивает белым. Он не может дышать. Не может дышать, не может дышать, не может дышать… Над его головой раздаются крики, бессмысленные слоги, отбрасываемые нарастающим рёвом приближающегося прибоя. Паук снова тонет, только на этот раз на суше. На него наваливаются новые руки и трясут его. Большие руки хватают Паука за плечи, и Паук отчаянно борется с мозолями от оружия, как боролся каждый раз, когда Куоритч оттаскивал его от горящей деревни. Какая-то часть его души понимает, что на этот раз что-то изменилось: мозоли Куоритча предназначены для винтовки и ножа, а не для копья и лука. Но маска Паука давит на лицо, словно удушающая ладонь, он почти что чувствует запах латекса, которым пахли перчатки учёных в Бриджхеде, заглушающие его крики, когда они вновь застегивали его путы. Паук высвобождает руку из фиксаторов и заводит её под край маски. Сверху доносятся свежие крики, кто-то хлопает рукой по его маске, так сильно вдавливая её в лицо, что становится больно. Возможно, он кричит. Он не знает. Прилив, наконец, нахлынул и стремительно несётся вперёд, унося его. В хаос вклинивается новый голос, он проникает в сознание Паука первым светом после Затмения, серебристым, сияющим и знакомым. «Мама! Мама! Не видишь, ты делаешь только хуже? Отойди!» Сдерживающие его руки резко отрываются от груди. Паук задыхается, на глаза наворачиваются слёзы, когда знакомые мускулистые руки нежно обхватывают его, а в поле зрения попадают тёмные, растрёпанные волосы. Он делает резкий вдох и даже сквозь фильтры маски различает запах свежей земли и листьев, смешавшийся теперь со слабым ароматом моря. Кири. Кири ничего не говорит, лишь зарывается лицом в волосы Паука, прямо как когда они спали кучей в детстве. Это ощущение так сильно напоминает Пауку дом, что в уголках его глаз появляются новые слёзы. Но он дышит. Он дышит маленькими, резкими вдохами, которые постепенно превращаются в правильные. Он скользит руками по спине Кири, чувствуя, как её руки расслабляются вокруг его плеч, когда она ощущает его спокойствие. Он не на корабле, не смотрит, как Нейтири рвёт солдат КОПР, словно сухие листья. Он не на Бриджхеде, не кричит, когда учёные пытаются впиться когтями в его мозг. Паук прижимается лицом в маске к волосам Кири, чувствуя, как она делает то же самое. Когда-то, давным-давно, когда они были одного роста, их головы идеально попадали в ложбинку на плечах друг друга. Теперь лопатки Кири под перевязанной рукой Паука неловко изгибаются, а её руки почти полностью обхватывают его, но Паук не возражает. Они по-прежнему идеально подходят друг другу так, как могут понять только самые близкие друзья. Паук парит, он наконец-то в безопасности, но в конце концов чувствует, что Кири начинает ёрзать. Она никогда не могла сидеть спокойно дольше нескольких мгновений за раз. Кири слегка вздрагивает, пальцы её руки барабанят по спине Паука во всё более беспорядочном ритме. Ещё одно приземляющее, знакомое ощущение. Паук слегка приподнимает голову, смаргивая липкость с глаз. Кири сидит, скрестив ноги, у приподнятого поддона Паука, а её хвост взволнованно бьётся позади неё, несмотря на все её старания не шевелиться. Джейк скрючился по другую сторону от Паука, выражение его лица озабоченное. Нейтири нигде не видно. Джейк заговаривает первым. — Паук? — говорит он, выглядя так, будто очень хочет дотянуться до Паука и с трудом сдерживается. — Ты снова с нами? Паук кивает. Он не думает, что может говорить. Пока не может. Кири убирает голову с плеча Паука, но поднимает руки, чтобы обхватить его лицо с двух сторон, как будто его голова — большой плод дынного дерева. Она серьёзно смотрит на него с расстояния всего в несколько ладоней, шарообразные глаза впитывают каждую деталь, когда она поворачивает его голову в каждую сторону. Личное пространство никогда не было сильной стороной Кири. Она морщит нос. — Тебе нужно помыть голову, — серьёзно говорит она. — Кири, — чуть строго говорит Джейк, и Кири вздыхает, садясь обратно. Из-за её отсутствия Паук понимает, что у него болит каждый мускул, он едва может сидеть прямо. — А что, нужно же, — протестует Кири. Паук осознает, что все меткайинцы в пределах слышимости смотрят на них. Какая-то маленькая внутренняя часть его вздрагивает ещё больше. Вот тебе и воин. Он прижимается к краю поддона, обнимает колени и пытается уткнуться в них лицом. Кири останавливается на полуслове и глядит на него и сквозь него так, как может глядеть только она. — Мы идём в нашу хижину, — резко говорит она, вставая. — Папа, неси его. — Что? — говорит Джейк, но Кири уже отвернулась к коллекции трав и припарков в лазарете и начинает укладывать горшочки и пучки трав в сумку. Паук позволяет своим глазам ненадолго закрыться. Он так устал. — Эй, пацан. — Это Джейк, звучит очень близко. — Я тебя сейчас подниму, хорошо? Паук сглатывает, кивает и поворачивается лицом к руке Джейка, когда тот поднимает его с поддона. Движение. Яркий полуденный свет, прожигающий его веки, бормотание проходящих мимо меткайинцев. Паук слышит тихие шаги Кири и приоткрывает глаза, чтобы посмотреть на неё. Она идет чуть впереди с мешочком лекарств в руке и с холодной, упрямой решимостью в глазах. В груди Паука чувствуются спазмы. На языке у него морская вода. Он снова утыкается лицом в руку Джейка, судорожно пытаясь проглотить зарождающийся в горле кашель. — Всё хорошо, Паук, — тихо говорит Джейк. Он звучит совершенно разбито. — Просто дыши, хорошо? Мы почти пришли. Звук шагов Джейка меняется с приглушенного песка на полый, сплетенный тростник. Скрежет бисерной занавески, затем лицо Паука омывает благословенная, прохладная тень. — Сюда, — говорит Кири, и Паук чувствует, как его опускают на тростниковый поддон. Паук гримасничает, прислонившись головой к стене капсулы. Подавленный кашель бьёт по губам. Руки Джейка всё ещё держат его, одна на шее, другая на коленях, словно не желают отпускать, но тут раздается шелест сушёных трав, и Кири говорит: — Пап, дальше я сама. Долгая пауза. Большой палец Джейка проводит по виску Паука. — Папа, — тихо говорит Кири. Вздох. Бусины в ожерелье Джейка тихо звенят, когда он встает. — Позаботься о нём, — хрипло произносит он. Паук ждёт, пока лёгкие шаги Джейка не затихнут вдали, а потом теряет терпение. Он открывает глаза и пробирается на четвереньках к кострищу. Кири поддерживает его, пока он отплёвывается, и помогает ему вставить носовую канюлю в нос. Паук чувствует вкус свежей морской воды и, что тревожно, слабый оттенок машинного масла, оставшийся после его первого полуутопления три дня назад. Рука Кири поднимается и прижимается к его груди, оценивая, прямо как Мо’ат. — У тебя морская вода в лёгких, — говорит она ему совершенно серьёзно. — Охренеть, — хрипит Паук, тщетно пытаясь изобразить юмор, хотя его внутренности пытаются вырваться из тела через нос и рот. — Её нужно откашлять как следует, иначе она загноится, — говорит Кири, поднимаясь со своего места рядом с ним. — Жди здесь. Не двигайся. — Я и так её откашливал, — кричит Паук вслед. Это правда: он кашляет уже почти три дня, хотя и не говорит об этом. — На вот, — говорит Кири, возвращаясь с кружкой из коры чего-то горячего. — Пей. Паук пытается наклониться вперёд, чтобы выпить, но каждый мускул в его теле болит. Кири заправляет руку ему за голову и помогает поднять кружку. На вкус оно как грязь, корни и помёт танатора, но зато ослабляет тугой узел в груди Паука. Следующий кашель поднимает настоящую жидкость, и он сплёвывает её в холодный пепел костра, вздрагивая. Тёплое, сплетённое из коры волокно каскадом падает ему на плечи. Следующий вдох Паука сопровождается запахом леса Оматикайя. Это одеяло Кири, которое они с Пауком соткали вместе два лета назад. Кири поднимает край одеяла, садится рядом с Пауком, плотно укутывает их обоих и наклоняется, чтобы прижаться лбом к лбу Паука. Он чувствует, как она берёт его руки в свои. Постепенно Паук начинает согреваться. Ему становится легче дышать, воздух прохладной струей проходит через носовую канюлю и спускается по задней стенке отсыревшего горла. — Прости за маму, — тихо говорит Кири. От напоминания об этом Паук вздрагивает. Он слабо осознаёт, что, должно быть, произошло в лазарете — «паническая атака», сказал бы Норм. Очередная слабость в его постоянно растущем списке недостатков. Он немного откидывается назад, чтобы посмотреть на Кири как следует. — Нет, я понимаю. Я понимаю, почему она это сделала. Кири поджимает челюсть. — А я — нет. — Одна из её рук отпускает руку Паука и прижимается к его груди, к заживающей ране от ножа. — Я сержусь, — шипит она, но ярость в её взгляде колеблется, на мгновение переходя в печаль. — Она поступила неправильно. — Она спасла тебе жизнь, — говорит Паук, крепче сжимая её руку. — А значит, оно того стоило. Глаза Кири вспыхивают. — Нет, — рычит она, обнажая клыки. — Нельзя так говорить, Паук. — Но это правда, — говорит Паук, чувствуя горечь на языке. — Твоя смерть убила бы твоих родителей, Кири. — А твоя смерть убила бы меня! — кричит Кири, её руки впиваются в его, когда она встряхивает его. — Она бы меня убила, Паук! Внезапная жёсткость эмоций Кири хлещет по сознанию Паука, словно удар хлыста. Он отшатывается, даже когда слова звучат эхом воспоминаний многомесячной давности… Несмотря на боль и слепящий свет машины в Бриджхеде, когда учёные пытались заставить его отказаться от Джейка, Паук думал о Кири и вытеснил из своего сознания все мысли о горах Аллилуйя. Он бы не отказался от неё, даже если бы это означало умереть десятки раз. Она — его самый близкий друг. — Нет, — говорит Паук, вырываясь из рук Кири. Одеяло сползает с его плеч; ему становится холодно. — Прости, Кири, но Нейтири была права. Она была права, когда угрожала моей жизни ради твоей, и она была права, когда сказала, что мне не место среди Оматикайя. — Правда этих слов жжёт ему язык. Он почти что теряет сознание, потому что слишком долго разговаривает с помощью одной носовой канюли, но он никогда в жизни не был так уверен в чём-либо. Ему нет здесь места, ему нигде нет места. Кири смотрит на него, широко раскрыв глаза. На её веках блестят слезы, и Паук ненавидит себя за это. Он напрягается. — Я не из на’ви, — говорит он, и это признание обжигает его. Это разрушение несбыточной мечты, которую он вынашивал с детства, даже разрисовывал кожу полосками и укладывал волосы, как Джейк. — И не из Небесных людей. Я никто. — Его грудь спазмируется, и он с усилием втягивает воздух в ноющие лёгкие. Он не будет плакать. В этом нет смысла, как не было смысла, когда его схватили, а Джейк за ним не пришёл, потому что он никогда не был одним из Оматикайя. Щёки Кири мокрые. Слёзы стекают по её подбородку и растворяются между ними, засаливая одеяло, которое они соткали вместе. — Оэл нгати камэйе, Паук, — шепчет она. — Но ты не прав. — Её взгляд пронзает его насквозь, внезапно став бесконечно старым, неизменно мудрым. Она протягивает руку и кладёт ладонь ему на сердце. — Ты не принадлежишь Небесным людям, — говорит Кири так же твёрдо и неизменно, как корни Дерева-Дома. — Ты не принадлежишь на’ви. Но ты принадлежишь Эйве. — Другая её рука поднимается и прижимается к груди, где висит ожерелье Грейс Огустин. — Так же, как и я. Вдалеке раздаётся клич тулкуна. Его стадо отвечает, и в полуденном свете за тенью хижины раздается хор песен. Следующий вздох Паука сбивается. Он знает, что Кири чувствует всхлип в его груди. — Но я не чувствую её, — шепчет он. — Ца’хелу. Я не чувствую Эйву. Именно то, что он лишён этого, самого главного элемента пандорской жизни, отличает его от других. Он — призрак, странник, отделенный от Эйвы завесой, которую он не может даже потрогать. Кири качает головой, улыбаясь сквозь слёзы. — Но её чувствую я. Я чувствую биение её сердца во мне, и чувствую биение её сердца в тебе тоже. — Обе её руки лежат на его сердце, согревая его. Паук задаётся вопросом, чувствует ли она, как разбивается его сердце. — Хотел бы я слышать то, что слышишь ты, — шепчет он. — Правда, хотел бы. Глаза Кири заплывают слезами. — Паук… — Я устал, — тихо говорит Паук, доставая маску и сменяя назальную канюлю. — Я… я устал, Кири. Он устал терпеть. Притворяться. Пытаться понять, где он вписывается в место, в котором родился. Кири вытирает слёзы одной рукой, а другой плотнее натягивает одеяло на них обоих. Её рука крепко обхватывает Паука, и они молча лежат бок о бок, пока Паук не погружается в сон.

***

Нейтири наблюдает за отступающим приливом. Здесь, за окраиной деревни, спокойно. Здесь море не кажется таким уж незнакомым, когда оно щекочет её лодыжки и ступни. Она слышит, как позади неё приближается её мужчина. — Привет, — тихо говорит Джейк. — Кири его успокоила, и мы вернули его в хижину. Ты в порядке? Уши Нейтири дёргаются, но она не поворачивается, чтобы посмотреть на него. — Он испугался меня, — говорит она, не отрывая глаз от шипящего прибоя. Она не знает, что чувствует по этому поводу. Паук смотрел на неё с таким ужасом, с такой беспомощностью. Вздох, тёплое дыхание Джейка на её плече, его руки обхватывают её сзади. — Это моя вина, — говорит он. — Я должен был догадаться. Это слишком близко к её собственным сложным, запутанным, как корни Дерева-Дома, мыслям. Она делает шаг вперед, высвобождаясь из объятий Джейка, и слышит, как он резко вдыхает, потрясенный. — «Я должен был догадаться», — повторяет она его слова в ответ. — Что ты хочешь сказать? Джейк тянется к ней, но его руки падают обратно на бока. Он выпрямляется. — Ты знаешь, что я имею в виду, — говорит он, и в его словах звучит мягкий вызов. — Ты знаешь, что случилось на корабле, Нейтири. Я видел, что произошло. В груди Нейтири что-то всколыхивается — предательство, ярость. — Нет, — рычит она, её хвост бьёт по прибою. — Ты не видишь, Джейк. Ты не видишь меня. В глазах Джейка что-то ломается, в его прекрасных золотисто-карих глазах, о которых она мечтала так много ночей до той ночи под ветвями утрал эймокрийа, когда они стали полностью её. — Тогда помоги мне понять, — говорит он в своей манере ска’унга, в которой смешиваются серьёзность и сила. — Помоги мне понять, почему ты это сделала. — Наша дочь могла умереть, — шипит Нейтири, обнажая зубы при воспоминании. — Я не могла этого допустить. — «Это убило бы меня», — хочет выкрикнуть она. Смерть старшего сына заставила её желать смерти, а смерть старшей дочери пронзила бы её стрелой насквозь. — И ты приставила нож к горлу Паука? — Джейк шипит в ответ, боль сквозит в каждой черточке его лица. — Это же Паук, Нейтири. Не какой-то… какой-то там незнакомец. Паук. Мальчик, которого мы практически вырастили. Она вспоминает Паука, Нетейама и Кири, с практически прижатыми друг к другу лицами, хихикающих с детским весельем, пока Нейтири с ужасом смотрит на разрисованные пальцами стены семейной комнаты… Она отмахивается от этого воспоминания; оно вызывает в ней слишком много противоречивых эмоций. — Нет, — рычит она и поворачивается, дабы пройтись по шипящему берегу. — Ты видел, что сделал возрожденный демон. Мальчик был для него важен. Так я спасла нашу дочь. — И что с того, что Куоритч привязался к Пауку? — отвечает Джейк, английская фраза просачивается в слова на’ви. Это лишь говорит о его волнении. — Он только и делает, что помогает с тех пор, как мы его вернули, Нейтири. Как будто и не уходил. Он ездил с командами сборщиков, сторожил Нетейама… Это имя пробивается сквозь тонкую сдержанность Нейтири, словно Торук в ярости. — Нет, — рычит она, и это почти что крик. Она ударяет ладонью о грудь Джейка, заставляя его отшатнуться. — Не говори о Нетейаме. Не говори о моём сыне. Во взгляде Джейка вспыхивает гнев, его хвост хлещет по спине. — Он был и моим сыном! — кричит он. — Моим, Нейтири! Теперь они оба плачут, между ними такая пропасть, что Нейтири кажется, будто она в ней тонет. Джейк падает на колени. Он опускает голову на руки и завывает. Нейтири никогда, за все годы, что она знает своего Джейка, не слышала, чтобы он так кричал. Это отцовский вой ужаса, горя и вины, который слишком долго ждал, когда же его услышат. Мир кричит вместе с Торуком Макто. Листья вздрагивают на деревьях, нарушается ровный ритм прибоя. Рыбы бегут с мелководья, ища объятий Эйвы в более глубоких водах. Эйва. Сегодня ночью Нетейама предадут Эйве. Нейтири опускается на колени напротив своего мужчины и берёт одну из его рук в свою. Плечи Джейка сжимаются, он задыхается. — Я не хочу, — шепчет он. — Не хочу ссориться, детка. Не сегодня. Нейтири закрывает глаза, чувствуя, как по щекам текут свежие слёзы. От этого пальцы Джейка становятся теплее, когда он большим пальцем смахивает их. — И я не хочу ссориться, ма Джейк, — говорит Нейтири, поворачиваясь лицом к его большой ладони. — Я скучаю по тебе. За эти несколько дней она ощущала его отсутствие, словно лезвие в боку. Она скучала по его руке, когда спала, по комфорту его голоса, по его упрямой поддержке, когда нуждалась в ней больше всего. Она выбрала Джейка ещё до того, как он стал Торуком Макто. Она любит его больше, чем его военные обязанности. Джейк притягивает её ближе, его вторая рука обхватывает её спину, а прибой разбивается об их талии. — Я тоже скучал по тебе, — бормочет он, уткнувшись носом в её ухо. — Я просто… я не знал, что думать, после того, что случилось. А с Нетейамом я… мне было легче продолжать, если я не останавливался. Если бросался в бой. Нейтири его понимает. Она чувствовала то же самое после смерти сестры и отца, и снова после смерти Нетейама. Жажда крови, ярость, и пронзание плоти Небесных людей ножом — вот что спасло её разум от разлома сразу после смерти Нетейама. — Я тебя вижу, ма Джейк, — шепчет она, поворачивая лицо, чтобы поцеловать его в щеку. Он поворачивается в поцелуе и целует её в ответ, мягко, тихо и нежно, так, как не умел, когда был моложе. Тогда в тех поцелуях был только огонь. Нейтири рада нежности своего мужчины. Любой был бы глупцом, если бы ценил только пламя, а не мягкое тепло муссонного дождя. — Помоги мне понять, — говорит Джейк, отстраняясь, чтобы взять её лицо в руки. — Паук всё равно что наш собственный ребёнок. Почему ты никогда этого не принимала? — Он… — Нейтири иногда завидует тому, как Джейк умеет точно выражать свои мысли словами. У Нейтири это получалось только тогда, когда она сочиняла песни для своей песенной нити. — Он не оматикайя, — снова пытается она. — Он никогда не сможет стать оматикайя, ма Джейк. Джейк нахмуривает брови. — Я тоже не был оматикайя, когда мы познакомились. — Но ты научился, — говорит Нейтири, кладя руку ему на грудь, вспоминая, как рисовала там белые линии в день, когда он официально вступил в племя. — От первой стрелы до Икнимайи. — Паук умеет стрелять из лука не хуже любого оматикайя его возраста, — возражает Джейк. — Он умеет лазать, охотиться и… — Ца’хелу, Джейк, — говорит Нейтири, и в ней снова просыпается старая жалость к Пауку, который никогда по-настоящему не увидит Эйву. Их косы плещутся в прибое у бедер, они ищут друг в друге поддержку даже в конфликте. Ни Нейтири, ни Джейк не пытаются сделать связь; это было бы глупо, когда эмоции всё ещё так сильны. Джейк долго молчит, его большой палец рассеянно водит по её лопатке, прямо как когда он глубоко задумывается. — Хорошо, — говорит Джейк, и Нейтири слышит в его голосе оло’эктана. — Я понимаю, почему он никогда не будет официально принят в клан. Но он может быть нашим, Нейтири. Он всё ещё может быть нашим. Она слышит в его голосе собственническое шипение. У на’ви укоренившийся инстинкт — защита детей превыше всего, и она знает, что Джейк уже объявил Паука своим. Часть её желает сделать то же самое, хотя бы чтобы их разумы всегда были едины, как у пары. Но она не может. Джейк, как бы близко они ни были, видит это по её глазам даже без ца’хелу. Его лицо сморщивается от разочарования и печали, и сердце Нейтири разрывается на части, когда она это видит. — Дело не только в ца’хелу, да? — говорит Джейк, попадая остро и точно, как стрела в сердце. — Есть что-то ещё. Что-то, что ты не можешь оправдать. Нейтири смотрит на Джейка. Её руки соскальзывают с его груди и сжимаются в кулаки по бокам. Он просит от неё того, чего она не может сделать, потому что не знает как. Как же ей объясниться? Ужас и смерть, которые пришли с Небесными людьми, описываются в песнях оматикайя двух поколений. Небесные люди прибыли во времена её деда, и она потеряла из-за них сестру, отца, а теперь и старшего сына. Эйва — в земле, деревьях, воздухе, море. Когда Небесные люди повалили Дерево-Дом, они не просто разрушили их дом, они стёрли борозды, где каждый воин Оматикайя брал древесину для лука со времен Первых Песен. Точно так же потеря утрал эймокрийа оборвала их связь с тысячами предков; учения и песни были утрачены навсегда. Оматикайя были едины с песней леса с тех пор, как впервые научились петь. Но теперь Небесные люди внесли разлад. Они вплели свою мелодию раздора в великую песню Оматикайя, так что даже если Небесных людей одолеют и лес снова будет в безопасности, песня Оматикайя навсегда будет наполнена печалью о том, что они потеряли. Да, Паук говорит на языке на’ви лучше, чем Джейк, да, он умеет пользоваться луком и ножом и лазать, как любой ребёнок Оматикайя. Но он родился от Небесных людей, и его песня началась с того самого демона, который убил её отца, её сестру, а теперь и её сына. Нейтири знает, каково родиться от одного, но выбрать другой путь. Так поступил её Джейк. И всё же. Она не может смотреть на Паука, не ощущая пепла Дерева-Дома. Возможно, это несправедливо. Но Нейтири не может этого изменить. Сможет ли Джейк понять? Он, чья песенная нить зазвучала лишь тогда, когда он уже стал взрослым воином, но понимал, каково чувствовать, как их собственная песня безвозвратно меняется с уходом леса? Поймёт ли он, как она смотрела на нож, который демон приставил к горлу её дочери, и в своем горе, ужасе и страхе использовала единственный шанс заставить демона хоть немного понять страдания её народа? — Нейтири? Джейк проводит рукой по её лицу, его большой палец касается её холодной скулы. Боль по-прежнему слишком близко. Говорить о ней — значит вплести эту боль в новую нить, а Нейтири… Нейтири не может. Она поправляет свою косу, морская вода налипает на волоски, словно хрустальные слёзы, и смотрит в лицо своему мужчине с невысказанным вопросом на губах. Джейк переводит взгляд с её глаз на косу и обратно. Она видит, как на его лице зарождаются понимание и решимость. Он берет свою косу и кладет свою руку на её, чтобы их косы соединялись между сцепленными руками, ладонь к ладони. Они вместе погружаются в огненное воспоминание. Пламя обрушивается одной гигантской волной, такой же высокой, как горы Аллилуйя, и такой же неотвратимой, как Затмение. Нейтири пытается оградить Джейка, как может; ей нужно, чтобы он понял, а не сгорел вместе с ней. Но её Джейк всегда был из тех, кто не прячется за щитом. Нейтири чувствует, как его спокойный и решительный дух обращается к ней в ца’хелу. Он заключает её в объятия, когда натиск приближается, и поворачивается спиной к встречному пламени. — Ма Джейк! — кричит Нейтири, тщетно пытаясь оттолкнуть его. Она чувствует, как он утешительно улыбается ей в волосы, когда на неё обрушивается стена огня. Они оказываются вместе в потоке, каждый отчаянно пытается удержать другого на плаву, ощущая во рту вкус пепла и лижущее пламя на коже. Дерево-Дом падает, снова и снова. Её отец, умирая, передает ей свой лук, а вместе с ним своё горе и горе собственного отца. Песня Оматикайя, безвозвратно изменившаяся. Лес, кричащий. Поток прорывается между ними и разрывает их на части. Нейтири возвращается в реальность, задыхаясь, её коса словно длинная плеть агонии. Её кто-то держит, обхватив за талию и запустив руку в волосы. Джейк. Вода у их бёдер прохладная. Песок под коленями мягкий, успокаивающий. Здесь нет огня. Джейк выдыхает, прижимаясь к щеке Нейтири. Она слышит в его дыхании сдавленный всхлип. — Господи, — говорит он, его слова дрожат в её виске. — Господи, Нейтири. Нейтири утыкается лицом ему в шею, её руки обвивают его грудь. Они качаются на волнах, словно обломки дерева плывут по течению. — Я тебя вижу, — говорит Джейк, и Нейтири ломается. Она рыдает в плечо своего мужчины. Это захлебывающиеся рыдания, полные боли, облегчения и печали. — Я тебя вижу, Нейтири, — повторяет Джейк, приникая губами к её уху. — Всё в порядке. Мы что-нибудь придумаем. Как и всегда. — Я хочу домой, — шепчет Нейтири. Они крепче прижимаются друг к другу, когда эхо последних слов Нетейама обрушивается на них обоих. Это отнюдь не легко, но теперь они переживают удар как единое целое и вместе всплывают на поверхность. — Ты — мой дом, — говорит Джейк. — Ты. Наши дети. — Пауза. — Но я хотел бы, чтобы Паук тоже был его частью. Я знаю, что ты не можешь думать об этом сейчас, но, может, когда-нибудь? Как думаешь? Нейтири считала Джейка не более чем несмышлёным ребёнком, когда впервые увидела. Эйва учит. Эйва меняет. — Я не могу обещать, ма Джейк, — шепчет Нейтири. — Но я постараюсь. Он улыбается ей в волосы, и она, даже не видя их, знает, что эта улыбка прекрасна. — Спасибо, — говорит он. Их песня вновь стала единой. Они ещё немного покачиваются на волнах прилива, прежде чем поднимаются и идут к своим детям.

***

Паук просыпается под негромкий разговор. Он мгновение дрейфует, закрыв глаза. — У него была морская вода в лёгких, — говорит Кири. — Я дала ему шелколистовую настойку. — Хорошо, дочь моя, — отвечает Нейтири, и Паук заставляет свое дыхание оставаться ровным. — Хвала Эйве, твой отец быстро его вернул. Шелколист неэффективен, если вода застоялась. — Да, хорошо, — говорит Кири с ноткой остроты в голосе. — Я и так это знаю, мама. Мне не нужен дополнительный урок. Я не ребёнок. Нейтири долго молчит. — Ты сердишься на меня, — горестно говорит она. — Да, мама, — говорит Кири, в её голосе слышится рычание. — Интересно, почему. Паук, должно быть, шумел, потому что раздается быстрый топот шагов, и руки Кири легонько касаются его плеч. Паук открывает глаза. Его голова уже пульсирует. — Привет, — хрипит он. Она слабо улыбается ему. — Привет, — повторяет она, помогая ему сесть. — Как ты себя чувствуешь? Честный ответ был бы «просто ужасно», но Паук видит по свету, проникающему через вход в хижину, что сейчас почти Затмение. Он подождёт. Сначала Нетейам. — Есть вода? — вместо этого говорит Паук. Его грудь уже начинает болеть от желания откашляться. От каждого вдоха кажется, будто он проглотил песок. Кири отодвигается, но Нейтири уже приближается с берестяной чашей в руках. Плетёная белая сетка её покрывала задевает ноги Паука. На её щеках красуются темные столбы траура. Паук с трудом заставляет себя оставаться неподвижным, продолжать дышать, хотя каждая его частичка кричит, что нужно спрятаться. Нейтири становится на коленях на расстоянии вытянутой руки. — Я напугала тебя сегодня, — говорит она с искренним сожалением в глазах. — Оэл вин тксоа, Паук. Прости меня. Кири ощетинивается. — Дело не только в этом… — Ничего, — хрипит Паук и протягивает руку, чтобы взять чашу с водой. — Я в порядке. Кири издает раздосадованный звук и садится на пятки, но остается рядом. Похоже, она решила стать телохранителем Паука. Паук ожидает, что Нейтири уйдет. Он дал ей то, чего она желала. Но Нейтири ждёт, пока Паук утолит жажду, затем отставляет чашу и берёт его руки в свои. На повязках, которые Тоновари так тщательно наложил утром, видны следы соли и песка. — Их нужно сменить, — говорит Нейтири и начинает разматывать бинты. — Джейк сказал, ты их повредил во время погружения, да? Паук кивает. Он хочет попросить её остановиться, но она так сосредоточена, что он не решается её прервать. Последний кусок повязки из волокон ламинарии отрывается от кожи. Паук напрягается, но руки Нейтири на удивление нежны, когда она исследует порезы на его пальцах и ладонях. — Я могу их снова забинтовать, — говорит она. — Но они уже начали заживать. Если хочешь ощущать землю и море, можешь обойтись без них. — Да, — говорит Паук слишком быстро. — То есть я… я обойдусь без бинтов. Она отпускает его, и он борется с желанием обхватить себя руками. Вода на время заглушила кашель в его груди, но вот череп как будто запекается заживо. — Тебе нужно отдохнуть, — говорит она. — Пойдём, Кири. Нам пора. Уже почти Затмение. Лицо Кири омывает мучительная нерешительность. Она смотрит то на мать, то на Паука, прикусив губу. Паук с ужасом осознаёт, что она решает: остаться с ним или отправиться сопровождать Нетейама в последнем пути к Эйве. — Нет, — с силой произносит Паук. И Кири, и Нейтири поражённо смотрят на него. — Я тоже пойду. Нетейам был… — Он умолкает. Он не знает, что сделает Нейтири, если он назовет Нетейама братом. — Нетейам был моим другом, — говорит он вместо этого. Он встречает взгляд Нейтири с вызовом в собственном. — Я иду с вами. Кири кажется, что она вот-вот заплачет, но она улыбается. Она берёт его руку в обе свои. Золотые глаза Нейтири непостижимым образом смотрят на их соединенные руки и снова на лицо Паука. Затем что-то в её лице смягчается, и Паук моргает. Она никогда раньше не смотрела на него с таким выражением лица. — Конечно, ты должен пойти, — говорит она. — Я не должна была предполагать обратного. Нейтири встает, и Паук тоже. Ему приходится прижаться к стене, от чего рука Кири тисками сжимает его ладонь, но ему это удается. Они выходят на уходящий свет, где их ждут Джейк, Ло’ак и Тук.

***

Они предают Нетейама Эйве в разгар Затмения, когда светящиеся мелководья Бухты Предков отражают над головой звёзды. Джейк и Нейтири ведут своего старшего сына по ласковым волнам, держась одной рукой за неподвижное тело Нетейама, а другой — за край сложенного листа, из которого сделан его коракл. Нейтири тихо плачет, мягко, сбивчиво дыша, её вуаль струится по течению, словно сплетенная белая ламинария. Паук наблюдает за Кири, пока их илу спокойно и беззвучно скользит по воде. Он видит, как Джейк смахивает слезы. Руки Паука тёплые, когда он обнимает Кири за талию. Её рука опускается вниз и ложится на его руку, пока она наблюдает за своими родителями и старшим братом. Под ними живое море, плащ Эйвы из сверкающих кораллов и блестящей ламинарии. Лозы в бухте плачут хрупкими цветами, разрисовывая море белыми и розовыми мазками. Нетейам спит, свернувшись калачиком, в окружении тех же цветов, что и на руках его родителей. Голубой и зелёный цвет одежд Эйвы переходит в тёплое, яркое золото; море духов-трав, ярче самих звёзд. По сравнению с ним свет костров на берегу, где стоят меткайинцы, кажется тусклым. Справа от Паука со своего илу соскальзывает Ло’ак и помогает родителям удержать коракл, пока Джейк поднимает Нетейама на руки. Тук и Кири плывут следом, а Паук замыкает шествие. Вот Нетейам покоится в объятиях родителей. Пальцы Нейтири лежат в его волосах и на груди, а рука Джейка — на спине Нетейама, предлагая поддержку, которую его сын больше не может ощутить. Ло’ак всхлипывает, его рука крепко обхватывает лодыжку брата. Паук видит, как поднимается и опускается грудь Джейка; последний, глубокий вдох перед последним погружением. Они уходят под воду вместе, все вместе. Рука Паука скользит в руку Кири. Её рука тёплая и нежная, она идеально вписывается в его руку. Они сближаются, их плечи соприкасаются. Джейк и Нейтири несут Нетейама вниз, к мерцающему золоту духов-трав. Та по мере их приближения словно светится ярче, будто в знак приветствия. Потоки что-то шепчут, это прекрасная, отдающаяся эхом гармония, созвучная колыханию духов-трав. Когда Паук сосредотачивается, он почти что слышит биение сердца, медленное и тягучее, словно прилив. Эйва. Это эхо ца’хелу, когда Эйва поёт своим детям? Паук крепко сжимает руку Кири, на глаза наворачиваются слёзы. Он чувствует, как она так же крепко сжимает его руку. Нетейам покидает руки родителей на мягком, вихревом потоке и соскальзывает вниз, где его принимают духи-травы, словно Эйва протягивает складку своего плаща и принимает ребёнка к себе. Свет становится ослепительным, потоки вздыхают, и Нетейам исчезает.

***

К тому времени, когда Паук выбирается сквозь прибой на прохладный, освещённый звездами песок пляжа, он измотан до предела и сердцем, и разумом. По тому, как крепко Кири сжимает его пальцы, он знает, что она чувствует то же самое. Тук уже спит в объятиях Ло’ака, положив голову ему на плечо и обняв его за шею. Ло’ак напевает ей на ухо какую-то песенку, но его хвост обвис от усталости. Джейк и Нейтири остались встретиться со своим сыном в воспоминаниях Эйвы, так что дети возвращаются в семейную хижину одни. Кири убирает руку от Паука, когда идёт разжигать костёр. Он чувствует потерю так же остро, как лезвие. Без неё он вдруг осознает сухость в горле, боль за глазами и жжение в груди. Он пользуется скрежетом кремня о камень, чтобы скрыть глубокий, дребезжащий кашель. Он чувствует в горле какой-то неприятный привкус. Последней пищей, которую он ел, была та чаша плодов дынного дерева, но у него бурлят кишки, так что Паук не может себе даже представить, как можно сейчас что-то проглотить. Ло’ак осторожно опускает Тук на подстилку, укладывает вырезанного из дерева Торука ей в руки и натягивает на плечи одеяло. Хижина вспыхивает оранжевым, когда Кири разводит огонь. Они смотрят друг на друга в мерцающем свете костра, их тени пляшут на тканых стенах вокруг них. Это до ужаса нелепо напоминает ночи свиданий Джейка и Нейтири, когда старшие дети рано укладывали Тук спать и засиживались за разговорами допоздна. Отсутствие Нетейама — пустота, которая поглощает весь воздух вокруг них. Потом заговаривает скрипучим голосом Ло’ак. — Я иду спать, — тихо говорит он. Затем добавляет, что для него нехарактерно: — Вы ведь знаете, что я вас люблю? Кири кивает, её глаза блестят от непролитых слёз, когда она коротко обнимает его. Паук протягивает руку и по-воински сжимает предплечье Ло’ака. Губы Ло’ака дергаются в подобии улыбки, и он поворачивается к своей подстилке. Кири медленно садится перед костром. Паук с трудом опускается рядом с ней. У него раскалывается голова. — Ты ведь её слышал, верно? — шепчет Кири, ковыряясь в костре. — Эйву. Паук кладет свою руку поверх её руки на колене. — Да, — говорит он, и в ответ получает улыбку. — Я же тебе говорила, — говорит она, толкая его в плечо своим, и он ухмыляется в ответ. Вскоре после этого Кири желает ему спокойной ночи, переходит к незастеленному поддону, украшенному кусочками ракушек и плетеной морской травой, и сворачивается на нем калачиком. Паук тратит мгновение на замену батарейки экзопака и встаёт, отгоняя волну тёмных пятен от зрения. Он резко осознает, что понятия не имеет, где должен спать. Более широкий поддон у головы Тук с двумя плетеными тростниковыми подушками, очевидно, принадлежит Джейку и Нейтири, но у ног Ло’ака, ближе к двери, стоит более тонкий поддон, на конце которого аккуратно свернуто одеяло. Паук переходит к нему и опускает ноющие конечности на мягкий тростниковый поддон. Он поправляет маску, натягивает одеяло на голову и мгновенно засыпает.

***

Паук просыпается от придушенного крика. — Почему ты спишь там? Слова произнесены хриплым, неровным дыханием, и от них по позвоночнику Паука пробегают мурашки. Кто-то срывает с него одеяло. Костёр погас, в хижине стало темно. Паук отшатывается от стоящей на пороге хижины Нейтири, силуэт которой выделяется на фоне тусклого света Затмения. Её невероятно широкие и светящиеся ужасом жёлтые глаза смотрят на него. Паук ощущает вкус соли и морского ветра охотничьего корабля. Он пятится и натыкается на ноги Ло’ака, лежащего позади него. Взгляд Нейтири скользит мимо Паука, как будто его там и нет. Она смотрит на постельное белье и одеяло, скомканные у её ног. Слёзы текут по траурным полосам и брызжут на пол. — Мама? — бормочет Ло’ак, приподнимаясь; Тук и Кири тоже шевелятся. Грудь Нейтири быстро поднимается и опускается. Она делает один неровный шаг вперёд и полуобваливается на поддон. С её губ срывается истошный вопль, когда она берёт в когтистые руки одеяло и прижимает его к залитому слезами лицу. — Нетейам, — причитает она. — Мой Нетейам. — Мама? — зовёт Ло’ак испуганно. Паук бросает взгляд через плечо и видит, как Кири быстро подхватывает Тук на руки, уткнувшись той лицом в плечо. Бесполезно. Тук начинает плакать от ужаса. Нейтири вскидывает голову, её взгляд пронзает Паука и приковывает его к месту, где он сидит прижавшись к стене у подножия поддона Ло’ака. Страх. Паук никогда ещё не испытывал такого страха. Он наполняет его вены льдом и замораживает на месте. Он осознаёт, что перестал дышать, но Нейтири всещё ще здесь, в двух шагах от него, медленно тянется к нему… Тут несколько вещей происходят одновременно. Рука Ло’ака обхватывает руку Паука и откидывает его назад. Руки Нейтири проходят через то место, где мгновение назад был Паук, и прочерчивает борозды на тростниковом полу. Тук кричит, это одна-единственная резкая нота непонимающего ужаса. Занавес из бусин разбивается о стену, посылая бусины на головы всех, когда сквозь него пробивается Джейк. Паук резко вдыхает. Джейк смотрит на плачущую, но надежно укутаную в дрожащие руки Кири Тук, непонимающе смотрит на Ло’ака, который дрожит рядом с Пауком, вытянув руку перед грудью Паука. И, наконец, взгляд Джейка обращается к Нейтири и дрожащему перед ней Пауку. — Что? — шепчет Джейк. — Нейтири? Услышав голос Джейка, Нейтири вздрагивает. Она резко вдыхает, зрачки фокусируются, и она смотрит на свои пальцы, которые впиваются в тростниковый пол. Она поворачивает голову и смотрит на скомканное одеяло и поддон, который Паук отбил ногой в спешке бегства. Поддон Нетейама, осознает теперь Паук. Он чувствует тошноту. Это нельзя простить. Нельзя простить то, что он сделал. Нейтири медленно садится на пятки. Она проводит пальцами по щекам, смотрит на слёзы, которые блестят на её пальцах, будто они не её собственные. — Мама? — пробует Кири. Её голос срывается. Тук молчит и неподвижно сидит в её руках. В напряженной тишине комнаты Нейтири поднимает голову и встречается со взглядом дочери. — Кири, — шепчет она, и в её взгляде мелькает узнавание. Её глаза скользят от лица к лицу и наконец останавливаются на Пауке перед ней. Паук задыхается, чувствуя, как сжимается грудь, и Ло’ак становится перед ним, словно защищая его. На лице застывшего на пороге Джейка начинают проступать понимание и ужас. — Паук, — оцепенело произносит Нейтири. — Я… — она умолкает. Зрение Паука заслоняют тёмные пятна. Сквозь надвигающиеся тени он видит, как Джейк бросается вперед, подхватывает Нейтири на руки и уносит её в ночь. В её отсутствие Паук снова начинает дышать. Тут раздаётся тихий, приглушенный звук на фоне звона разорванного бисерного занавеса, колышущегося на ветру. Паук и Ло’ак как один поворачиваются. Кири одной рукой душит приглушённые рыдания, другой прижимает к груди Тук. Тук немедленно реагирует на слёзы сестры и начинает плакать всерьёз. Её плач смешивается с плачем Кири в ужасном, разрозненном дуэте. Тень Ло’ака проходит над Пауком, когда он движется к сёстрам. Он берёт их обеих на руки и тоже начинает плакать. Паук смотрит на свои руки и с ужасом понимает, что они дрожат так сильно, что он даже не может сжать их в кулаки. Он прислоняется спиной к стене, подтягивает колени к себе и опускает лицо в маске в щель между коленями и грудью. Он дышит. Он дышит и дышит, каждый вдох и выдох — поток отфильтрованного воздуха. Он дышит, пока по всей хижине не затихает плач, превращаясь в тихие, ровные вдохи дремоты. Он дышит, пока рваный занавес из бусин не трепещет, и в хижину не заходят знакомые шаги Джейка. Сначала шаги Джейка подходят к его детям, затем Паук слышит, как он приближается, пока не раздается шорох, когда Джейк приседает и его рука мягко ложится на голову Паука. У Паука перехватывает дыхание. В уголках его глаз появляются слёзы и стекают на внутреннюю сторону маски. — Ох, Паук, — бормочет Джейк. Он будто совершенно разбит. — Нейтири хотела извиниться. Она снова в себе. Но я решил, что ей тебя не стоит пока видеть. Паук вцепляется руками в волосы. Он чувствует землю, грязь и морскую воду и ненавидит, ненавидит, ненавидит себя. — Прости, — хрипит он. — Я не знал, что поддон Нетейама. Джейк выдыхает. Его пальцы начинают расчесывать волосы Паука; другой рукой он медленно вытаскивает исцарапанные руки Паука из путаницы. — Ты не виноват, — говорит Джейк, хотя Паук знает, что это не так. — Нетейам хотел бы, чтобы ты взял его поддон. — Прости, — повторяет Паук, и в горле у него застревает жгучий кашель. Джейк лишь вздыхает, его рука всё ещё держится за концы волос Паука. — Прорвёмся, — шепчет он, прижимая поцелуй к виску Паука. — Мне нужно убедиться, что с Нейтири все в порядке. Поспи немного. Поговорим утром. Занавеска из бусин снова тихонько дребезжит, когда Джейк уходит. Хижина неподвижна. Паук поднимает голову. Он больше не чувствует нарастающего в груди кашля, но каждый вдох теперь даётся ему с усилием, а конце каждого выдоха он слышит резкий, высокочастотный хрип. Он быстро оглядывается на Кири, заснувшую вместе с Ло’аком и Тук. На всех их спящих лицах видны следы слёз. Он смотрит сквозь разорванный занавес на мерцающую воду за окном. Он встает и, словно фантом, переступает порог и выходит в пандорское Затмение. Его ноги покидают тканые дорожки, и он, пошатываясь, идёт через дюны на окраину деревни, и рваный кашель за рваным кашлем вырывается из его губ. Паук чувствует вкус крови вперемешку с машинным маслом и морской водой. Но это не имеет значения. Он подходит к маленькой установке связи на самом краю дюн, о которой Джейк рассказал ему на следующий день после битвы, и падает перед ней. Ему требуется три попытки, чтобы надеть гарнитуру на голову. Паук вводит код и ждёт, кажется, целую вечность. Затем: — Джейк? — Из коммутатора доносится голос Норма, затуманенный сном. — Чёрт, уже поздно. Что-то случилось? — Норм, — шепчет Паук. Ему удается говорить наполовину нормально. — Паук? — Норм мгновенно просыпается. — Что случилось? Где Джейк? Почему ты… — Ничего не случилось, — говорит Паук, на мгновение отворачиваясь, чтобы поднять маску и заглушить кашель рукой. Тот оставляет тёмный и блестящий след на коже. — Я просто… ты можешь залететь за мной утром? — Что? — спрашивает Норм. — Зачем? Паук закрывает глаза, прислонившись к коммутатору. — Приказ Джейка, — говорит он. Ну. Не совсем. Но Паук считает, что это всё равно произойдет завтра, нет смысла ждать, пока Джейк вернётся и сам расскажет Пауку. — Но зачем? — Просто… Я всё объясню, когда прилетишь, — выдавливает Паук сквозь стиснутые зубы. Его грудь убивает его. — Ну ладно, — говорит Норм, хотя в его голосе звучит сомнение. — Тогда увидимся утром, пацан. — Да, — говорит Паук и отключает связь. Он вешает гарнитуру на крючок и опускается рядом с коммуникационной установкой в тень дюны. Он слабо кашляет в песок. Из его рта вытекает жидкость с металлическим привкусом, его выдох превращается в хрип. Его голова горит, горит, но ему так холодно. Паук закрывает глаза.

***

Джейк открывает ноющие глаза навстречу утреннему свету. Под его боком мягкая лесная подстилка. В его объятиях спит Нейтири, на её лице следы высохших слёз. Тусклый свет листвы окутывает их обоих. Он слышит, как вдалеке оживает деревня, но в данный момент здесь, на этой маленькой полянке, всё спокойно. Это хорошо. Хорошо ощутить немного покоя после всего, что произошло за последние несколько дней. Он высвобождает Нейтири из своих объятий и, встав, подавляет стон, потому что у него болит спина. Прикрыв глаза одной рукой, он уныло выходит на свет. И тут же до него доносится поразительно отчётливый крик, разносимый холодным утренним ветром. — Папа! — Это его маленькая Тук-тук, бежит спотыкаясь к нему так быстро, как только могут нести её короткие ножки, а по лицу у неё текут слёзы. — Папа, иди скорее! С Пауком что-то не так! Она врезается ему в грудь, и Джейк чувствует, как её руки оставляют на его коже липкие следы. Он смотрит вниз. Кровь. Руки Тук в крови.