Наполовину живой

Пауку снятся сны. Он бежит спотыкаясь сквозь лесной пожар, каждый его вдох — это глоток перегретого воздуха. У его ног сквозь подлесок продираются животные, спасаясь от надвигающейся стены пламени. Целый выводок палулуканов, визжа от боли, падает на пути Паука. Он видит, как мать-палулукан, кожа которой уже сгорела дотла, тащит своих детенышей по шелушащейся траве в безопасное место, пока сама не падает, и её детеныши погибают вместе с ней. Огонь приближается. Паук чуть не падает вперёд, он горит, и всхлип застрял у него в горле. Даже животные уже исчезли, разбежались или валяются мёртвыми у ног Паука. Небо над головой окрасилось в обсидианово-чёрный цвет, а вокруг него кричит Эйва. Впереди — вспышка синего цвета и чернильно-чёрная коса. — Помогите, — задыхается Паук, чувствуя вкус крови и дыма. — Пожалуйста, помогите мне… Пламя хищно ревёт, мерцая все ближе. Паук кричит, когда оно облизывает его незащищенную спину. Впереди, на краю несгоревших деревьев его поджидает стройная фигура с синей кожей и длинной обсидиановой косой. Фигура стоит с протянутой рукой, взывая к нему. Паук всхлипывает от облегчения. Еще два колеблющихся шага, и запястье Паука успокаивающе обхватывает большая синяя рука. Кто-то поднимает его на руки, прижимает к себе и выносит из дыма и пламени. Безопасность. Прохладная, мягкая безопасность летнего дождя. Паук смаргивает слёзы, глядя на своего защитника. Он почти что узнает его лицо, оно выглядит почти как… Мир смывается с грохотом дождя, и Паук просыпается. Первое ощущение, которое он осознает, — это боль. Боль при каждом вдохе и выдохе. В горле сырая пустыня, в подбородок и переносицу впиваются жёсткие края незнакомой маски. В каждом мускуле чувствуется слабость, он едва может хотя бы трепетать веками. Но Пауку тепло. Его щека прижимается к чему-то тёплому и живому, и он чувствует чей-то пульс на своем виске — медленный, ровный и спокойный. Его обнимают руки, поддерживая, но не сдавливая, и пока Паук этому удивляется, мозолистые пальцы убирают с его виска липкие волосы. — О, Паук, — шепчет кто-то прерывисто, обжигая дыханием лоб Паука. — Прости меня. Прошу, прости меня. Слова скользят по сознанию Паука, как свет по воде, освещая без смысла и без тяжести. К его лбу прижимаются, дрожа, чьи-то губы, дыхание над его бровью сбивается в приглушенный всхлип. Лицо Паука обнимает знакомая рука и медленно проводит большим пальцем по его брови. Это движение свидетельствует о такой нежности, что Паук не хочет, чтобы оно прекращалось. Он с хныканьем льнёт к нему. Рука у его лица замирает. — Паук? — Шевеление ткани из волокон ламинарии о тростник. Кто-то со срочностью откидывает волосы Паука с лица. — Сынок? Ты проснулся? Паук не понимает. Никто не называет его сыном, кроме… В нём закручиваются ужас и виноватая тоска. Он вырывается из объятий Куоритча, больно приземляется на пол и кричит, когда все его мышцы разом начинают гореть. — Паук, — говорит кто-то в панике. — Нет, — всхлипывает Паук, карабкаясь назад, пока его маска не защелкивается на лице, и он не кричит от боли. — Нет, пожалуйста, пусти! Я не ты, я никогда не стану тобой, пусти меня… Сильные руки обхватывают Паука, словно тиски, заключая его в крепкие объятия, и кто-то утыкается головой в его тёплое плечо. Паук сопротивляется, словно дикая тварь, но его слабые конечности бесполезно бьются о более сильного противника. Куоритч шепчет ему в волосы слова, которые Паук не может понять, и Пауку хочется плакать. Самое ужасное во всём этом то, что он этого хотел. Какая-то маленькая часть его, с тех пор как Куоритч с какой-то стати решил быть к нему иногда добрым, хотела греться в этой тени родительской привязанности, потому что он жаждал её с тех пор, как научился ходить. — Пожалуйста, пусти меня, — всхлипывает Паук, уткнувшись в плечо Куоритча. — Пожалуйста, я что угодно сделаю. — Никогда за все месяцы плена он так не ломался, но он не может смириться с мыслью, что Джейк решит, будто Паук их предал и ушёл с Куоритчем. Его похититель только крепче прижимает его к себе, обхватив рукой за спину и зарывшись рукой в его волосы. — Всё хорошо, — прерывисто шепчет ему на ухо голос, тёплый и теперь более знакомый, совсем не похожий на голос Куоритча. — Всё хорошо, Паук. Я здесь. У Паука заканчивается воздух: может, от плача, может, от борьбы, а, может, от того и другого. — Я хочу домой, — выдавливает он, наконец. — Пожалуйста, отпусти меня домой. Домой, к Дереву-Дому, к ярким денёчкам с Кири, к ясным утрам на охоте с Ло’аком и Нетейамом. К вечерам в палатке семьи Салли, где Паук с тоской смотрит, как Джейк ерошит волосы своих детей или укладывает их спать. Паук чувствует резкий, болезненный вдох в волосы. — Ты дома, — раздается хриплый от эмоций голос. — Ты дома, Паук. Твоё место здесь. С нами. Паук чувствует, как этот знакомый незнакомец начинает покачивать их обоих, нежно, словно волны на берегу. Затем раздается тихий, спокойный напев. Паук помнит эту мелодию с юных лет, потому что Джейк напевал эту же колыбельную новорожденной Тук, когда укладывал её спать. Джейк. Это дреды задевают костяшки пальцев Паука там, где его руки сцеплены на груди, это палулуканское ожерелье Джейка впивается в лоб Паука. Паук делает вдох, и даже сквозь циклический воздух маски чувствует запах чистого неба и лесного воздуха гор Аллилуйя. Запах Джейка. О. О. Паук вытирает пересохшие губы и открывает слипающиеся глаза. — Джейк? — хрипит он. Дыхание Джейка сбивается, когда он отнимает голову от волос Паука. У него красные глаза, но смотрят они на Паука с дикой надеждой. — Паук? — говорит он, радость сходит с его лица, словно угасание Затмения. — Ты узнал меня? Паук слишком отвлечён тем, что Джейк обнимает его голову, чтобы ответить как следует. Он настороженно кивает, гадая, что это за странная реальность, в которую он попал. Он совершенно не готов к тому, что Джейк практически прижимает его к своей груди, обхватывает рукой затылок Паука, будто он невероятно хрупок. — Господи, Паук, — дышит Джейк в лоб Пауку. — Я думал, что потерял тебя. В хижине тихо и спокойно. В углу лежит груда старых медицинских принадлежностей КОПР, в пол воткнуто рыболовное копье, с которого свисает пакет с жидкостью, его пластик выглядит неуместно среди тростника и дерева стен хижины. Паук проходится взглядом по трубке от пакета с жидкостью до руки и смотрит на катетер, приклеенный к тыльной стороне руки. Паук не понимает. В его воспоминаниях есть пробел, который зияет темнотой и шириной пасти акулы. Последнее, что он помнит, это как он связался по радио с Нормом, а потом… — Эй, — говорит Джейк. — Эй, ты со мной? Паук зажмуривает глаза, потому что этот голос Джейк использует только с Ло’аком и Нетейамом, а Паук не понимает. Джейк никогда так с ним не говорил, когда тот болел. Даже когда однажды в детстве у Паука поднялась температура посреди вечерней трапезы, Джейк остановился на полпути к нему, взглянул на Нейтири и вызвал по радио Норма, чтобы тот помог Пауку вернуться на базу. Паук снова чувствует руку Джейка на щеке, её большой палец проводит по его насупленному лбу, и Пауку требуется вся его сила воли, чтобы не прильнуть к прикосновению снова. — Тебе больно? — В голосе Джейка звучит настоятельная тревога. — Нужно обезболивающее? Да? Паук кивает, потому что это проще, чем говорить, плюс так он может повернуться лицом к груди Джейка и спрятаться. Он чувствует, как Джейк нащупывает что-то в стороне, а затем через катетер в его вену проникает что-то холодное. Эффект мгновенный. Дыхание покидает Паука со вздохом, и он бессильно обмякает в объятиях Джейка. Над его сознанием опускается комфортная дымка. — Паук? Джейк. Это Джейк держит его на руках, как Паук хотел с самого детства. Паук жалобно тянется к нему, его пальцы скользят по руке Джейка, словно муха. — Не уходи, — шепчет он, озвучивая своё последнее, сокровенное желание. Паук слышит, как дыхание Джейка сбивается, он чувствует, как Джейк крепче прижимает его к себе. Но прилив снова наступает, большими, журчащими волнами, и Паук ослабляет хватку на сознании и позволяет приливу снова утянуть его под воду.

***

Когда Паук просыпается, его уже не держат на руках. Вместо этого под его спиной ощущается мягкое давление тростникового поддона, а под головой — плетеные подушки. В горло ему льётся сладкий, фильтрованный воздух. Когда Паук подносит руку к лицу, она соприкасается с маской, закрывающей рот и нос, но теперь к ней не прикреплен мешок. Есть только шум моря и тихий, полый стук ножа о дерево. Паук моргает, открыв глаза. Хижина залита золотистым светом позднего вечера. Паук лежит на боку, лицом к костровищу, а там, на противоположной стороне от пламени, сосредоточенно рассматривая лежащую перед ней доску с травами, сидит Нейтири. Паук первым делом замечает нож в её руке. Он захлёбывается слишком хриплым для крика дыханием. Нейтири поднимает глаза и встречается с ним взглядом. Он успевает прочитать водоворот эмоций в её янтарных глазах, прежде чем она опускает взгляд на нож и роняет его, словно тот её обжёг. — Ма Джейк! — кричит она, прыгая к входу в хижину. — Ма Джейк! Джейк вваливается внутрь сквозь рваную завесу из бусин и, упав на колени рядом с Пауком, прижимает его к груди. — Ш-ш-ш, — бормочет Джейк. — Я здесь. Дыши, Паук. Давай. Ты справишься. Повторяй за мной. Паук открывает рот и дышит. Он согласовывает свое дыхание с подъемом и опусканием груди Джейка, пока тиски вокруг его груди не ослабевают. Он поднимает голову и видит, что Джейк смотрит на него сверху вниз. Нейтири нигде не видно. Выглядит Джейк не фонтан. Под глазами у него залегли тени, а его обычно ухоженные дреды местами растрёпаны. Но даже когда Паук таращится на Джейка, глаза последнего смягчаются от облегчения. — Ты действительно проснулся, — говорит он с недоверчивым смешком. — Не могу поверить. Паук мог бы греться в тёплых объятиях Джейка вечно, но в глубине его сознания звучит эхо неправильности. Он не помнит, как здесь оказался. Его горло спазмируется, и он выпускает резкий, болезненный кашель. Вместе с кашлем приходит и память. Дыхание, хрипящее в груди, кровь на языке, омывающая козырек его маски, песок, холодящий дрожащие конечности, когда он сворачивался клубочком в тени дюны и ждал утра. Он помнит, как его несли. Он помнит, как кто-то плакал, как слёзы падали на его волосы, словно летний дождь. Он помнит, как местами обретал сознание, пока над ним раздавались крики. Он помнит, как его обнимали, как ему пели. Слизь в задней части горла Паука неприятна на вкус, но зато больше не имеет привкуса крови или морской воды. С нарастающим ужасом Паук осознает, что произошло. Он вырывается из рук Джейка и хрипит от усилий, пока не ударяется спиной о стенку хижины. — Прости меня, — выдыхает он, смаргивая чёрные пятна в глазах. — Прости… — Тебе не за что извиняться, — говорит Джейк и тянется к нему. Паук пристыженно отстраняется. Похоже, в своем стремлении не быть обузой для Джейка и семьи Салли, Паук лишь утянул их за собой. Он опутывает их ламинарией у лодыжек, он — подводное течение у их ног. Так было всегда. Лишь смерть Нетейама помогла Пауку это осознать. — Прости, — повторяет Паук, уткнувшись головой в колени. — Надо было позвонить Норму раньше… — Нет, — рявкает Джейк. Его голос пышет гневом, и Паук не может не вздрогнуть. Паук задерживает дыхание, прижимая колени к себе. Но тут раздаётся лишь шорох волокон ламинарии и наступает внезапное тепло, когда Джейк накидывает одеяло на плечи Паука. Паук поднимает голову, моргает, но на лице Джейка нет гнева. Только печаль. — Нет, — повторяет Джейк уже мягче, запуская руку в волосы Паука и удерживая его на месте. — Не извиняйся, Паук. Пожалуйста. Это я виноват. Это я должен извиняться перед тобой. Паук вздрагивает. — Что? — шепчет он, недоумённо нахмурившись. — О чём ты? — Ты скрывал свою болезнь, — говорит Джейк, и Пауку вдруг становится очень трудно смотреть Джейку в глаза. — Ты голодал и не говорил мне. — Я достаточно взрослый, чтоб сам делать свой выбор, — говорит Паук, делая резкий вдох через маску. — Я не твоя ответственность. Руки Джейка внезапно крепко обхватывают плечи Паука. Он встряхивает Паука, не сильно, но достаточно, чтобы Паук моргнул. — Ты — моя ответственность, — говорит Джейк с намёком на собственническое рычание в голосе. — Отец защищает, Паук. Какой же ты отец, если не видишь, что твой сын голодает, болен… — Но ты не мой отец, — говорит Паук, глядя Джейку в лицо. Это правда, это то, что он знал и о чём горевал годами. — Ты не мой отец. И никогда не пытался им быть. Вот. Он сказал это просто и ясно, даже голос ни разу не дрогнул. Паук почти гордится собой, если бы не старая, знакомая горечь, бурлящая в животе. Руки Джейка ослабевают на плечах Паука. Паук с ужасом понимает, что в глазах Джейка стоят слёзы. — Ой бля, — выпаливает Паук, английское ругательство выскальзывает из него за неимением эквивалента на на’ви. — Прости, прости, пожалуйста, не… Джейк подавляет всхлип. Его рука снова поднимается к щеке Паука и обхватывает угол челюсти, словно он некая хрупкая, драгоценная вещь. — Можно тебя обнять? — спрашивает он дрожащим голосом. Паук кивает и удивлённо вдыхает, когда Джейк прижимает Паука к себе. — Ты мой сын, — говорит Джейк в волосы Паука. — Ты всегда им был, Паук. Я хочу, чтобы ты это знал. Я дурак, что раньше этого не замечал. Паук непонимающе смотрит на палулуканское ожерелье Джейка, висящее в волоске от его лица. Это что ещё такое? Что изменилось между тем, как он оставил его на почти верную смерть в руках КОПР, и его побегом у Скал Трёх Братьев? — Я не понимаю, — бормочет Паук, его покрытые шрамами пальцы пытаются зацепиться за деревянные бусины на конце дредов Джейка. — Почему ты хочешь меня усыновить? Джейк немного откидывается назад и наклоняет голову, чтобы заглянуть Пауку в лицо. — Что ты имеешь в виду? — говорит он. — Конечно же, мы хотим тебя усыновить. Мы должны были усыновить тебя ещё много лет назад. — Нет, — решительно говорит Паук, потому что Джейк, кажется, до сих пор не понял. — Почему вы хотите усыновить меня? Паук, человек, который почти вырос, но при этом не выше ребёнка на’ви, который никогда не сможет натянуть такой же тяжёлый лук, как Ло’ак или Нетейам, который никогда не сможет связаться с Эйвой. Мальчик, который носит лицо демона, Куоритча. На лице Джейка проступает опустошение, на глаза наворачиваются слёзы. — Ох, Паук, — говорит он, прижимая поцелуй к брови Паука и не обращая внимания на его расширившиеся глаза. — Ты уже много лет как брат наших детей. Почему бы нам не хотеть такого доброго, храброго и верного сына, как ты? Пауку в голову приходят две мысли. Первая: Джейк сказал «нам». Значит, он имеет в виду и Нейтири, что настолько непостижимо в контексте усыновления, что Паук не может даже начать думать об этом. Второе: Паук не верный, от слова совсем. Всё ещё бьющееся сердце Куоритча — тому доказательство. — Но я не такой, — говорит он, отворачиваясь и сглатывая от жгучего страха и сожаления. — Я ни то ни другое. Рука Джейка снова находит щеку Паука и поворачивает его лицо вверх. — Ты такой, — говорит он хрипло. — Мы… мы знаем, что КОПР делали с тобой, Паук. Нейтири и я. Мы знаем. По венам Паука разливается страх. Он резко вдыхает отфильтрованный кислород и хватается за руку Джейка. — Я бы вас не сдал, — отчаянно лепечет он. — Я бы никого из вас не сдал, ни за что. Я велел им убить меня… — Что? — Джейк толкает его назад, крепко сжимая руки на плечах Паука. Он выглядит потрясенным. — Что ты только что сказал? — Я… — Паук не понимает водоворот страха и гнева на лице Джейка. — Я знал, почему ты за мной не пришёл, — говорит он, потому что это было логично. Паук — не Ло’ак и не Нетейам, а отправлять воинов Оматикайя на мясо, в которое их превратит оборона Бриджхеда смысла нет. — Я знал, что я один. Я знал, что не выберусь, и не смогу вечно противостоять машине, которую они использовали на мне, — продолжает он, гордясь тем, что его голос лишь слегка дрожит. — Поэтому я велел им меня убить. Так было бы лучше для всех. Иногда он всё ещё задается вопросом, было бы лучше, если бы они послушались и убили его. Нетейам был бы жив, например. Джейк молчит, склонив голову. Только когда его руки начинают дрожать на плечах Паука, Паук понимает, что Джейк плачет. Паук открывает рот, чтобы заговорить, но его зубы клацают, когда Джейк почти что агрессивно встряхивает его. — Никогда больше так не делай, — шипит Джейк. — Никогда, Паук. — Что, не попадаться? — оцепенело спрашивает Паук. — Нет, — говорит Джейк, выглядя так, будто хочет снова встряхнуть Паука, но вместо этого хватается за его шею. — Если тебя когда-нибудь снова схватят — чего не случится, но если тебя когда-нибудь снова схватят, ты отдашь им всё, слышишь? Не сопротивляйся. Отдай им всё, и я приду за тобой. Рука Джейка тепла на шее Паука, она твёрдая, поддерживающая и отеческая. В глазах Джейка — искреннее обещание, твёрдое и реальное, как древесина Дерева-Дома. Паук смаргивает пелену слёз. Он хочет этого. Он хочет этого больше всего на свете. Но всё, что говорит Джейк, не имеет смысла. — Я не понимаю, — говорит Паук, и усталость обрушивается на него с внезапностью всепоглощающей волны. Он вдыхает отфильтрованный кислород. — Что изменилось? Почему… почему ты вдруг меня любишь? Джейк качает головой, вытирая лицо свободной рукой. — Я всегда тебя любил, — говорит он, словно мольбу. — Я просто этого не знал. А вот это, думает Паук, Мэнск назвал бы «сорок бочек арестантов». — Это неправда, — говорит он, и знает, что звучит как капризный ребенок, но он устал прятаться. Устал ещё несколько месяцев назад, или лет, или с тех пор, как впервые взял Кири за руку у Дерева-Дома, будучи еще малышом, а Нейтири посмотрела на него с яростью в глазах. Джейк выглядит так, словно хочет заговорить, но Паук продолжает. — Ты не любил меня, — говорит Паук. — Или, по крайней мере, не любил достаточно. Джейк вздрагивает, будто Паук ударил его ножом. Он шепчет: — Паук… — Не любил достаточно, чтобы отмечать мой рост на шесте палатки, — выдыхает Паук, слова вырываются из него неудержимым потоком. — Не любил достаточно, чтобы сделать мне первый лук, научить ловить рыбу или стрелять. — Слёзы уже застряли в горле, но он берёт себя в руки и отталкивает тянущиеся руки Джейка. — Ты позволил мне притворяться оматикайя, хотя все знали, что я не один из вас. Нейтири меня ненавидит, и ты позволил ей меня ненавидеть. Паук не хотел, чтобы последнее предложение вырвалось с придыханием, но оно вырвалось. Оно вырвалось из его горла на когтями, из глубин души, оттуда, где гноилось в горечи годами. Джейк откидывается на пятки, ложит голову на руки, и его слёзы летним дождём падают на тростниковый поддон между ними. — Я понимаю, почему она меня ненавидит, — говорит Паук, скрывая надрыв в голосе кашлем в маску. — Я даже понимаю, почему она угрожала убить меня. Я отнял у неё сына. Я понимаю. — Нет, — задыхается Джейк. — Нет, Нетейам не был… это не твоя вина… — Моя, — говорит Паук и сердито вытирает слёзы с глаз. — И не надо… не надо, блядь, мне тут говорить, что не моя. — Паук… — Короче, не говори мне, что всегда любил меня, — говорит Паук. Его голос срывается, даже когда он поднимает подбородок, чтобы встретиться со взглядом Джейка. — Потому что это не так. Джейк никогда, за все годы, что Паук его знал, не защищал Паука перед лицом презрения Нейтири. Джейк никогда не показывал Пауку любовь так, как своим детям: яростную, жгучую, собственническую любовь Торука Макто, который любит своих детей, словно последняя, непреклонная тень. Паук израсходовал всё дыхание в своих измученных лёгких на разговор. Он приваливается спиной к стене, задыхаясь и прижимая кислородную маску к носу и рту до боли. Джейк все еще плачет, его дыхание сбивается, когда он протягивает руку, и Паук отстраняется, задыхаясь. Но рука Джейка находит лишь маленький кислородный баллончик, прикрепленный к экзопаку Паука, и крутит циферблат. Напряжение в груди Паука ослабевает, когда в маску поступает свежий кислород. Он позволяет своим глазам полузакрыться, глубоко и медленно вдыхая сладкий воздух. — Я не знаю, что сделать, чтобы ты мне поверил, — говорит Джейк. Его голос огрубел от слёз. — Ты не будешь против, если я найду Нейтири? Глаза Паука открываются. Он делает вдох и открывает рот, чтобы сказать «нет», но сдерживаемая мука в глазах Джейка заставляет его передумать. — Хорошо, — шепчет он. — Только, — он проглатывает стыд, — убери сначала её нож. Пожалуйста. Джейк выглядит поражённым. Он берёт нож Нейтири, кладёт его под их общий поддон, а затем выскальзывает из хижины. Паук ждёт, прижав руку к маске, всё ещё пытаясь успокоить дыхание. Его горло словно горит. У входа в хижину появляется чёрная на фоне яркого света сумерек тень. Паук заставляет себя сохранять неподвижность, когда Джейк входит внутрь, а Нейтири следует за ним. Паук коротко встречается взглядом с Нейтири и отводит глаза в надежде, что она не увидит его страха. Джейк садится на расстоянии вытянутой руки от Паука, но Нейтири останавливается по другую сторону кострища, на расстоянии более половины длины хижины. Она опускается на колени и складывает руки на коленях. От знания того, что она не подойдёт ближе, Пауку дышится чуть легче. Он осмеливается чуть приподнять голову, чтобы встретиться с её глазами, и с удивлением обнаруживает в них спокойное понимание. — Нейтири, — хрипит Джейк рядом с Пауком. — Я хотел… Паук мне не верит насчёт усыновления. Он не виноват, просто… — Подожди, — говорит Нейтири, её взгляд мечется между Пауком и её мужчиной. Ее ухо дёргается, когда она поворачивается к Джейку. — Ты ему воды дал? — А? — Джейк выглядит испуганным. — Что? Паук сглатывает боль в горле и смотрит, как Нейтири ударяет себя по лбу ладонью. — Ба! — шипит она, закатывая глаза. — Великая Мать, дай мне сил вынести глупость моего мужчины. — Э, — хрипит Паук, морщась от хрипоты в голосе. Нейтири указывает на крытый горшок в углу, приказывая Джейку, словно он непослушный ребёнок. Джейк послушно переходит в угол, прижав уши к голове в знак извинения, и возвращается к Пауку с чашей из коры. Паук смотрит на плещущуюся жидкость и чувствует, как в груди горящей пустыней вспыхивает жажда. Он хватается за маску, но рука Джейка твердо и непреклонно лежит на его руке. — Глубокий вдох, — говорит Джейк, его голос все еще неровный от слёз. — Вот так. Теперь пей. Паук глотает воду, словно может в ней утонуть, её сладость на языке и в горле утоляет пустой огонь в желудке. Он пьёт, пока перед глазами не начинают плыть чёрные точки, и Джейк отставляет чашу, чтобы заменить маску. Голова Паука становится немного яснее с воздухом в лёгких и водой на губах. Нейтири наклоняет голову, чтобы осмотреть его, и кивает, видимо, удовлетворившись. — Лучше, — говорит она. — Теперь, ма Джейк, ты мне расскажешь, что ты хочешь обсудить. Спокойно. — Я рассказал Пауку, почему мы хотим его усыновить, — говорит Джейк. — Я сказал ему, что всегда его любил. Но он… он мне не поверил. Грубая боль в голосе Джейка слишком сильна. Паук отворачивает голову. Но Нейтири лишь переводит взгляд со своего скорбящего мужчины на Паука и поднимает подбородок. — Паук, — обращается она к нему. — Поделись с нами мыслями. Паук качает головой. — Он меня не любит, — хрипло говорит он. — Или как минимум недостаточно. А ты, — он встречается взглядом с Нейтири, — меня ненавидишь. Взгляд Нейтири совершенно ровный. — Да, — говорит она спокойно. — Ненавидела. — Нейтири! — в ужасе шипит Джейк. Паук моргает. Он знает, что это правда, но почему-то слышать это из уст самой Нейтири больнее. — Я этого не отрицаю, — говорит Нейтири, не сводя с Паука пристального взгляда. — Когда я смотрела на тебя, я видела только демона, который убил моего отца. Мою сестру. Я не видела твоей доброты. Я не видела твоего мастерства владения луком, речью на’ви, песнями. Я не видела любви между тобой и моими детьми. Я тебя не видела, Паук. И за это только Эйва может меня простить. — Нейтири, — повторяет Джейк срывающимся голосом. — Родители не должны передавать свою боль детям, — говорит Нейтири. — Боль, которую я испытывала за свой народ и за свою потерянную семью, — это рана, которая ещё не зажила, Паук. Она заставила меня ненавидеть тебя. Но это не оправдание. Паук смотрит на Нейтири — взаправду смотрит на неё, на яростную решимость в её глазах и твердую линию её рта. К чему она ведёт? — Я говорю так, потому что это время прошло, — говорит Нейтири и поднимает подбородок, гордая дочь оло’эктана. — Оэл нгати камэйе, Паук. Я выбрала тебя своим сыном. Паук таращится на неё. — Я не понимаю, — говорит он. — Ты ненавидела моё существование, а теперь решила меня любить? Джейк переключается на него. — Нет, — вмешивается он, — она не это имеет… — Да, — говорит Нейтири, обрывая мужа резким движением руки. — Я ненавидела тебя, Паук. Но теперь я решила тебя любить. Так же, как я решила любить Джейка. Джейк резко замолкает. — Что? В взмахе хвоста Нейтири есть нечто озорное, когда она поворачивает голову и холодно смотрит на своего мужчину. — А ты думаешь, только прилетел на торуке, так меня любовь и захлестнула? После того, как твои воспоминания позволили Небесным людям понять, как сжечь наш дом? Нет, Джейк, — говорит она мягче. — Я решила любить тебя, потому что вижу тебя. И я понимаю тебя таким, какой ты есть. Мой. — А, — говорит Джейк. Он выглядит так, будто снова расплачется. Нейтири снова поворачивается к Пауку, и Пауку кажется, что она держит его на месте одним взглядом. — Я выбрала тебя своим сыном, — говорит она. — Мой дух связан с тобой, как связан с моим икраном. Когда мы встречаемся во время Икнимайи, мы знаем, какой икран наш, а они знают, кто из нас будет их. Это мы чувствуем здесь. — Она прижимает ладонь к груди. — Я выбрала тебя своим сыном, Паук. Это я чувствую здесь. — Её ладонь сжимается в кулак, плотно прижимаясь к сердцу. — Я это выбрала. Эйва мне свидетель. Глаза Паука застилают слёзы. Его грудь вздымается и опадает от коротких, дрожащих вдохов. — Но я всё равно выгляжу как он, — шепчет он. Куоритч. Он всё ещё выглядит как Куоритч, человек, который так много у неё отнял. — Выглядишь, — тихо говорит Нейтири и напевает утешительную ноту, когда Паук вздрагивает. — Но это я научусь преодолевать. Прости, что напала на тебя во сне. Прости, что приставила к твоему горлу нож. Я хотела заставить демона страдать так же, как страдала я. Но ты не должен страдать за деяния демона. Ты — оматикайя, Паук. Ты страдал за моих детей. И ты — мой сын. — Её голос возвышается до властного шипения. Паук смотрит на Нейтири, на защитный оскал на её лице, которое он так долго связывал со страхом, и понимает, что из-за него. Нейтири защитно шипит из-за Паука. О. Слёзы наворачиваются на его веки и текут по лицу, омывая кристаллическими реками край маски. Выбор Икнимайи, выбор любить то, что может на тебя охотиться, рискуя быть отвергнутым или убитым. Выбор видеть, о котором Эйва, в красоте своей песни, поёт даже тем детям, которые не могут её видеть, как она пела Пауку в Бухте Предков. Это он может понять. Паук содрогается от рыданий. Он хочет говорить, отвечать, но в конце концов всё, что он может сделать, — это жалобно поднять руки в сторону Нейтири. Нейтири немедленно движется. Она пересекает хижину в мгновение ока, пропасть между ними исчезает за один удар сердца, и складывает руки вокруг него. Паук ломается. Он плачет в её объятиях так, как никогда раньше не плакал. Он прижимается лицом к незнакомой ложбинке ключицы Нейтири и рыдает от боли шестнадцатилетней давности, затмившейся в одном дыхании. Она пахнет, как гроза над горами Аллилуйя, как летний муссон. Паук сдавленно смеётся. Это Нейтири вынесла его из огня в прохладу летнего дождя. Нейтири тихонько шикает на него и запускает губы в его волосы, не обращая внимания на въевшуюся в них грязь. Она начинает нежно расчёсывать его волосы, напевая тихую мелодию. Во всех детских мечтах о родителях Паук всегда представлял себе отца. Сначала это был Норм, когда он был ещё слишком мал и умел только ползать да лепетать. Затем это был Джейк, и наконец, к его стыду, Куоритч. О матери он даже не задумывался. И всё же, вот он здесь. В объятиях своей новой матери, с её колыбельной в ухе. — Я всё равно буду иногда тебя бояться, — бормочет Паук, шмыгая носом. — Ничего не могу с этим поделать. — Ничего, — говорит Нейтири, откидываясь назад и поглаживая щёки Паука. — Иногда мне будет трудно смотреть на тебя, Паук. Но это не значит, что я буду любить тебя меньше. Паук кивает, и Нейтири улыбается ему улыбкой, которую она хранила только для детей: её уши подергиваются, когда она наклоняет голову, в глазах светится любовь. Её волосы — блестящий чёрный занавес из кос, а бусины похожи на драгоценные камни в золотом свете сумерек. Она выглядит доброй, тёплой и полной смеха; она совсем не похожа на рычащего, скорбящего монстра, которого Паук видел на корабле. Паук сглатывает. Куоритч. Рано или поздно эта правда должна выйти наружу, но он заталкивает её вглубь, предпочитая снова уткнуться головой в плечо Нейтири. Ему невыносимо даже думать о том, что он может это потерять. Он замечает Джейка, который сидит чуть поодаль и смотрит на них так, словно кто-то его стукнул по голове. Его рот висит открытым. — Э-э, — говорит Джейк. — Как… как ты это сделала? — Ха! — смеётся Нейтири. Паук чувствует, как одна из её рук покидает его спину и тянется к Джейку. — Я и забыла, что ты когда-то был из Небесных людей, — говорит она. — Паук — оматикайя, Джейк. Ты говоришь слишком по-человечески. Как ребёнок. — А, — говорит Джейк, когда Нейтири затягивает его в свои объятия и целует в челюсть. Паук крепко обнимает Нейтири за спину и ждет. Он чувствует, как рука Джейка мягко ложится на его затылок, словно он боится, что Паук сломается. — Паук, — говорит Джейк. Его голос дрожит. — Я знаю, что раньше не был тебе отцом. Но я хочу быть им сейчас. Ты… ты позволишь мне попробовать? Паук кивает, шмыгая носом. Он чувствует, как грудь Джейка вздрагивает от облегчённого выдоха. Паук не хочет пока отпускать Нейтири, поэтому держит руку на её спине, а другой тянется к Джейку. Рука Джейка перемещается к основанию шеи Паука. Его большой палец рисует ленивые круги на линии роста волос Паука, а Нейтири напевает ему в лоб. Они отдыхают втроём, пока Затмение не затуманивает горизонт и брат с сёстрами Паука не возвращаются домой.

***

— Обезьянка, тебе бы помыться, — жалуется Кири, протягивая руку, чтобы откинуть один из дредов Паука с лица. — Сама попробуй держать волосы в чистоте и при этом месяцами спать в грязи, — отвечает Паук сквозь полный рот тушёного мяса. Норм разрешил ему использовать носовую канюлю во время еды, и Паук никогда не любил стряпню Нейтири так, как сейчас. — Кири, — с упрёком говорит Нейтири, отталкивая руку Кири, когда та снова пытается стряхнуть дреды Паука. — Норм сказал, что Пауку можно есть с трубкой в носу. Он не сказал, что ему можно есть и говорить одновременно. — Мама, — жалуется Кири, но без гнева. Паук попытался объяснить, что произошло, но Кири просто посмотрела на маму и Паука, а потом обняла его. — Еда тебе подходит? — спрашивает Нейтири, опустившись на колени рядом с Пауком и положив руку ему на спину. — Тебя не тошнит? — Она потрясающая, — улыбается Паук, проглатывая очередную порцию, слишком довольный, чтобы смотреть вверх. — Мне очень нравится. Рука Нейтири долго лежит на спине Паука. Он слышит её медленный вдох, прежде чем она тянется к котелку над огнём. — Тогда ты должен съесть ещё, — говорит она, наполняя его чашу. Паук опускает взгляд на свою чашу и сглатывает, борясь с внезапно накатившими слезами. Это первый раз, когда Нейтири дала ему вторую порцию чего-либо. — Спасибо, — бормочет он, пряча лицо и набирая в рот ещё еды. По другую сторону костра Ло’ак перестает вдыхать свой ужин, чтобы потянуться и ткнуть Паука в плечо. — А теперь серьёзно, бро, помой голову. От тебя воняет. — Ло’ак, — резко говорит Джейк, опуская ложку, но Тук уже начинает хихикать, роняя мясо. — Паук — вонючка! — смеется она. — Вонючка-мальчучка! Паук ловит взгляд Кири, когда та начинает ухмыляться. — Даже не думай, — шипит он, бросая ложку в чашу и ловя её за хвост. Она выдёргивает хвост из его слабой хватки и со смехом бьет его по лицу. — Вонючка-мальчучка, — дразнит она. — Вонючка-пахучка Паук… — Хватит, — говорит Нейтири, накидывая одеяло на спину Паука и устраиваясь рядом с ним. — Дайте Пауку поесть. Паук плотнее натягивает одеяло на плечи и погружается в него, немного стесняясь. Он понятия не имеет, откуда Нейтири узнала, что морской ветер кажется ему холодноватым. Остаток вечерней трапезы проходит без происшествий. Паук греется в спокойной нормальности всего этого. Часть его души всё ещё не может поверить и он задаётся вопросом, не проснется ли он и не окажется ли всё это каким-нибудь несбыточным сном. Отсутствие Нетейама ощущается дырой на противоположной стороне костра, но Ло’ак, Кири и Тук разговаривают и смеются, и никто не плачет. Это лучше, чем то, что могло бы быть. Паук постепенно затихает, хотя через костёр доносятся крики и смех. Этот момент кажется почти священным. Какая-то его часть боится, что если он заговорит, то навсегда разрушит магию. К концу трапезы его силы иссякают. Он опускает подбородок на грудь раз, два, и только когда кто-то забирает из его рук чашу и прислоняет его к теплому боку, он понимает, что уже почти заснул. Джейк. — Я отнесу его. — Голос Джейка плывёт сквозь уютную темноту. Канюля соскальзывает с его носа, а на её место надевается маска. Паук на мгновение хмурится, скучая по прикосновению руки Джейка ко лбу, но его несут, словно он ничего и не весит. Кто-то опускает его на поддон и подкладывает под голову тростниковую подушку. На нём две пары рук, у обоих одна ладонь на груди, а другая — на голове. Он чувствует прикосновение губ к волосам. Паук проваливается в сон с родителем по обе стороны от него. Ему ничего не снится.

***

На следующее утро, за завтраком, Нейтири предлагает Пауку помочь подстричься. Это настолько удивляет Паука, что он роняет ложку в огонь, и обжёг бы пальцы, пытаясь её вытащить, если бы Джейк не обхватил его запястье рукой. — Это всего лишь ложка, — успокаивающе говорит Джейк. — Я за десять минут такую же выстрогаю. Не парься. Паук знает, что Джейк чувствует громовой стук его пульса о запястье. Часть его ненавидит это. Но Джейк лишь проводит большим пальцем по тыльной стороне руки Паука и отпускает его. Паук смотрит на миску с плодами дынного дерева. Его волосы сильно чешутся, и он хочет принять предложение Нейтири, но от мысли о том, что Нейтири может приблизиться к нему с ножом, у него дрожит желудок. Он нерешительно протягивает руку и вцепляется двумя пальцами в кожаный браслет Джейка. Просьба застревает у Паука в горле. Джейк смотрит на руку Паука на запястье, потом снова на лицо Паука. — Хочешь, я пойду с тобой? — говорит он. — Ты, по-моему, недостаточно здоров, чтобы плыть самостоятельно. — Да, — говорит Нейтири, собирая утреннюю еду. — Тебе стоит пойти, Джейк. Паук выдыхает с облегчением. Он пытается отпустить запястье Джейка, но пальцы, похоже, не хотят его слушаться. Он с запозданием осознаёт, что дрожит, совсем чуть-чуть. — Эй, — шепчет Джейк, наклоняясь к уху Паука, пока Нейтири собирает припасы у костра. — Ты не должен этого делать, если не хочешь, пацан. — Я хочу, — упрямо говорит Паук и с удивлением обнаруживает, что это правда. Он хочет быть чистым, и, что ещё важнее, он больше не хочет бояться Нейтири. Проблема, конечно же, в Куоритче. Он отталкивает эту мысль. Даже мысли о правде и её последствиях достаточно, чтобы ему стало плохо. Он готов на всё, чтобы остаться со своей семьёй. На что угодно. Паук пытается пройти небольшое расстояние до приливных луж на краю рифа, но на полпути у него отказывают ноги. Его лицо пылает, когда Джейк берет его на руки, как ребёнка, и несёт оставшуюся часть пути. Благо, ещё рано. Снаружи мало меткайинцев, которые могут на них поглазеть. Бассейны прилива сияют яркой, тёплой и прозрачной под сенью нависающего утеса лазурью. Джейк и Нейтири, кажется, без слов знают, что делать. Паук позволяет опустить себя в воду и плывет на спине, а рука Джейка служит ему надежной подушкой под шею. Джейк сменяет маску Паука на носовую канюлю, чтобы лучше доставать до волос, и Нейтири приступает к работе. Она нежно и эффективно расчесывает его волосы, превращая пюре из листьев в мочалку. Паук видит коричневую грязь в воде, и морщится от стыда, но большой палец Джейка успокаивающе поглаживает его щёку, и Паук расслабляется. Затем Паук слышит, как нож Нейтири покидает ножны. Он зажмуривает глаза и хватается за свободную руку Джейка. Джейк крепко сжимает его ладонь, обхватывая всю руку Паука. — Прости, — шепчет Паук Нейтири, эгоистично радуясь, что она стоит позади него и он не может её видеть. — Я не хотел. — Не извиняйся, — спокойно говорит Нейтири. Её рука ложится ему на голову, устойчивая и успокаивающая. — Мне придётся отрезать часть волос. Оставить тебе бусы? Паук на мгновение задумывается. — Нет, — говорит он. Все свои бусы он либо украл, либо вырезал сам в детстве. — Ты можешь… можешь сделать мне новые? — Конечно, — говорит Нейтири, даже когда пальцы Джейка крепче сжимаются вокруг пальцев Паука. — Но я буду благодарна, если ты разрешишь мне оставить чуть-чуть. — А. — Паук хмурится. Он и представить себе не может, что ей может понадобиться от старых, выцветших бус. — Хорошо? — Спасибо, — говорит Нейтири и начинает резать. К удивлению Паука, ему не больно. Он вообще почти ничего не чувствует: только тепло воды, омывающей его грудь, уверенность руки Джейка и ловкие пальцы Нейтири в волосах. Он чуть не засыпает там, в уютной тени, и заснул бы, если бы не светящиеся рыбки, которые грызут ему пальцы рук и ног. — Ха, — говорит Джейк, когда светящиеся рыбки струятся по груди Паука люминесцентным потоком. — Ты им нравишься. — М? — бормочет Паук. Крошечные, мерцающие рыбки щекочут его пальцы. — Тише, ма Джейк, — говорит Нейтири. — Пусть Эйва подержит его. На обратном пути в хижину Паук крепко засыпает, уткнувшись лицом в руку Джейка. Когда он снова просыпается, то обнаруживает, что сидит на коленях Джейка, положив голову ему на плечо, а Нейтири что-то делает с его волосами. Воздух, проникающий через фильтры его маски, пахнет палаткой Мо’ат: чистыми, травянистыми маслами и земляными настойками. Паук сдвигается, и Нейтири укоризненно щёлкает языком. — Постарайся не двигаться, — говорит она. — Я почти закончила, и если вы с отцом не сдвинетесь с места, никто не усомнится в том, что ты свирепый воин. — У меня нога затекла, — виновато говорит Джейк, и Паук тут же дёргается. — Ба, — шипит Нейтири, перебираясь через Паука, чтобы шлёпнуть Джейка по затылку. — Сиди смирно, Джейк. Как охотник. Не как ребёнок. — Так точно, Нейтири, — говорит Джейк, в его голосе слышна нахальная ухмылка, и Паук снова слышит шлепок руки Нейтири по затылку Джейка. Проходит ещё несколько минут, но когда Нейтири объявляет, что закончила, голова Паука стала легче, чем была за все эти годы. У Джейка перехватывает дыхание, когда он откидывается назад и смотрит на Паука. Его глаза блестят от чего-то иного, чем утренний свет. Нейтири приносит таз с водой, и Паук осторожно наклоняется над ним. От неожиданности он вздрагивает. Нейтири состригла самые грязные волосы, а остальные были тщательно вымыты и разделены на десятки маленьких косичек, заплетённых за ушами и доходящих до середины подбородка и плеч. Одна более короткая, слегка напоминающая обрубок косичка свисает перед левым ухом, закреплённая кожаным шнурком. Паук выглядит совсем не так, как раньше. Он выглядит… он выглядит как Нетейам и Ло’ак, когда те переросли свои детские копны волос и начали отращивать косы до длины воина. — Тебе нравится? — Отражение Нейтири присоединяется к его. Одна её рука осторожно лежит на его плече, а вторая касается короткой косы над его левым ухом. — Эту я скоро заменю, — говорит она совершенно серьёзно. — Как только найду всё необходимое для вырезания бус. Паук ничего не говорит. Он поворачивается лицом к Нейтири и обнимает ее. Она облегчённо смеется, положив одну руку ему на спину, а другой перебирая его недавно заплетённые волосы, но Паук чувствует дрожь в её дыхании, когда она делает следующий вдох. Он обнимает её крепче и упирается плечом в бок Джейка, когда тот присоединяется к ним.

***

Паук вызывает немалый переполох, когда на следующий день он, почувствовав себя получше, выходит сидеть на песке вместе с Ло’аком и Аонунгом и помогать плести сети из ламинарии. — Это действительно твои волосы? — спрашивает Аонунг, глядя на волосы Паука в полуденном свете. — Они… они почти такого же цвета, как морская трава в Бухте Предков. — Да, — говорит Паук, опускаясь на песок. — Они всегда были такого цвета. А что? — А то, что раньше они выглядели как месяцы пота и грязи, — говорит Ло’ак и легко уклоняется от удара Паука. — Давай уже заканчивать. Я хочу познакомить тебя с Паяканом на краю рифа. Паук наклоняет голову к сети в своих руках и следует указаниям Аонунга и Ло’ака, но краем глаза постоянно улавливает движение. Он украдкой бросает быстрые взгляды и замечает проходящую мимо меткайинку, которая таращится на него. Его плечи поднимаются к ушам. Он сосредотачивается на плетении, его маленькие пальцы нанизывают ламинарию на нить по схеме, которую ему показали Аонунг и Ло’ак. Тут на его руки падает тень, и он смотрит вверх. — Хорошая сеть, — говорит Тоновари, наклоняя голову, и Паук едва не сбрасывает сеть на песок. — Спокойствие, — говорит Тоновари призрачным эхом дня, когда он нашёл Паука копающимся в корнях деревьев. — Сын. Ло’ак. — Сэр, — кивает Ло’ак. Он смотрит на Паука с той же настороженной растерянностью, что и Паук. Тоновари приседает и подносит сеть Паука на свет. — Хм. Это твой первый опыт плетения? — Да, — отвечает Паук. — У меня пока не очень хорошо получается. Тоновари издаёт глубокий, грохочущий смех, и бросает сеть Паука Аонунгу, который моргает и берёт её. — Что… — Аонунг раззевает рот. — Как ты так мастерски сплёл? Это же сеть для рыбы, а не для светящегося криля… — У меня просто пальцы меньше, — смущённо отвечает Паук. — Любой ребёнок сплёл бы точно так же. — Нет, — тихо говорит Тоновари. — У тебя есть сосредоточенность воина. А у ребёнка — нет. Пауку кажется, что его уши цвета пунцовых цветов, растущих у водопадов в горах Аллилуйя. Даже Ло’ак выглядит удивлённым. Рука Тоновари находит плечо Паука. — Пойдём, — говорит он. — Я хочу поговорить с тобой. — Отец? — говорит Аонунг, и Ло’ак тут же выдвигается вперёд, будто хочет последовать за ним. — Проблем нет, — спокойно говорит Тоновари. — Мне нужно всего лишь несколько минут. Паук судорожно сглатывает, пока Тоновари отводит его в относительное уединение за плетеной стеной из сушёной рыбы. Он надеется, что вождь Меткайина не чувствует, как у Паука колотится в горле пульс. — Сэр? — слабо спрашивает Паук, когда они остаются одни. Его разум перебирает возможные причины этой встречи, и каждая кажется хуже предыдущей. Тоновари уже собирается заговорить, но вместо этого хмурится и приседает, поддерживая Паука за плечо. — Успокойся, — говорит он. — Ты не сделал ничего, что заслуживало бы порицания. Теперь — ты здоров? Паук моргает. — Да, — говорит он автоматически. — То есть… мне уже лучше. Тоновари кивает. — Хорошо, — говорит он. — Я хочу тебе кое-что передать. Паук непонимающе смотрит, как Тоновари роется в поясной сумке и надевает ему на голову длинную плетеную полоску кожи. На конце полоски что-то тяжёлое, острое и сине-белое. Паук поднимает руки, чтобы машинально обхватить вещицу, которая лежит у него на ключице. — Зуб акулы, — говорит Тоновари по-деловому. — Его дают только самым достойным воинам. Тем, кто сильно пострадал в бою, но всё же не дрогнул. Полированный зуб акулы, висящий на шее Паука, выглядит точь-в-точь как те, что украшают грудь Тоновари. Паук на мгновение впадает в панику. — Но я не воин, — выпаливает он. — Я не таронью. Я не могу пройти Икнимайю без ца’хелу. Рука Тоновари снова лежит на плече Паука. Она достаточно большая, чтобы обхватить всю верхнюю часть спины и шею. — Это не важно, — твёрдо говорит Тоновари. — Я был рядом, когда друг твоего отца пришёл тебя лечить. Я знаю, что ты пережил от рук Небесных людей. Паук резко вдыхает. Его щёки пылают от стыда. — Я знаю, что ты сделал для Та’унуи, когда возрожденные демоны пришли в их деревню, — неумолимо продолжает Тоновари. — Их цахик передаёт тебе благодарность за то, что ты спас ей жизнь. — Но они пожгли дома, — шепчет Паук, в его горле образуется комок при воспоминании. — Я не смог спасти деревню. — Никто не погиб, — серьёзно говорит Тоновари. — Это благословение. — Я его не достоен, — говорит Паук, хватаясь за зуб акулы у горла. Тяжесть зуба тянет его за шею, отягощая чувством вины. — Нет никого более достойного, — окончательно говорит Тоновари, вставая. — Я не беру обратно то, что отдаю по справедливости. — Он протягивает руку. Паук знает, чего от него ждут. Он по-воински обхватывает руку Тоновари. Его пальцев едва хватает, чтобы охватить внутреннюю сторону запястья Тоновари, а рука вождя Меткайина обхватывает руку Паука так, словно это не более чем палка. — Спасибо, — хрипло произносит Паук. — Ты верный и храбрый, — говорит Тоновари, и Паук едва подавляет дрожь. — Не забывай об этом. «Верный и храбрый». Эти слова гложут Паука всю обратную дорогу к Аонунгу и Ло’аку. Он бормочет бессмысленный ответ на восклицания Аонунга о зубе акулы и снова берётся за сеть. Верный и храбрый. Если бы Паук был верным, он бы не спас Куоритча. Если бы Паук был храбрым, у него бы хватило смелости рассказать об этом Джейку и Нейтири. Его косички раскачиваются над ухом. Коротенькая косичка болтается у него перед глазами, ожидая бусину Нейтири. Паук делает медленный, спокойный вдох и заставляет себя не плакать. Он не знает, что будет делать, если потеряет из-за этого Джейка и Нейтири. Скорее всего, это его убьёт. Но и жить с этим секретом он не может. — Бро, — говорит Ло’ак, наклоняясь, чтобы ткнуть его в бок. — Ты плетёшь так туго, что сетью теперь можно воду носить. Паук вздрагивает. — Ой, — говорит он, оттаскивая сцепленные добела пальцы от волокон ламинарии. — Точно. В тот день он долго сидит на берегу, отказавшись от предложения Ло’ака познакомиться с Паяканом. Он работает над сетью, пока небо не тускнеет, и Кири не зовёт его ужинать. Он почти ничего не ест, несмотря на нежные уговоры Нейтири. Паук не упускает обеспокоенного взгляда Джейка и Нейтири, когда вскоре после этого тихо ложится спать, но он слишком сильно жаждет забвения сна, чтобы беспокоиться. Той ночью Паук плохо спит, впервые за несколько дней к нему возвращаются кошмары. Утром он с головой уходит в работу, которую ему разрешают Нейтири и Джейк: чинит сети, точит копья и растирает травы до боли в пальцах. В полдень и на ужин он ест мало и тихо, пытаясь заставить свой бурлящий желудок принять пищу. У него не получается. Его тошнит всякий раз, когда его мысли обращаются к Куоритчу, а это бывает часто. Джейк и Нейтири теперь ведут целые безмолвные разговоры над его головой, между ними проносятся обеспокоенные взгляды, но Паук на их вопросы всегда отвечает спокойными заверениями, что с ним всё нормально. Так проходит ещё несколько дней. Норм считает, что он достаточно здоров, чтобы плавать самостоятельно, но Паук не присоединяется к брату и сёстрам поплескаться в прибое. Он сидит у входа в хижину, ковыряясь в порванной сети, и чувствует, как ослаб кожаный ремень на его талии. Он опять теряет вес, но мало что может с этим поделать. Он слышит, как к нему сзади подходит Джейк. — Паук, — говорит Джейк с принуждённой ноткой в своём веселье. — Я тут собрался порыбачить за рифом. Хочешь со мной? Паук вздрагивает. — За рифом? — спрашивает он. — Ты серьёзно? — Да, — отвечает Джейк. — Хочешь? Паук смотрит на порванную сеть и снова на Джейка. Наверное… наверное, это можно себе позволить. Он может сделать себя полезным, ловя рыбу. — Давай, — говорит Паук, и Джейк светлеет. У Паука скручивает живот, когда Джейк направляет его к бассейну со скимвингами, положив ему руку на шею. Он слегка прислоняется к ней. Ему будет этого не хватать, когда он расскажет Джейку о Куоритче. С тошнотворной дрожью он понимает, что это, скорее всего, конец. Это единственная возможность побыть наедине с Джейком с момента пробуждения. Если и есть время рассказать Джейку о Куоритче, то только сейчас. Паук делает вдох. У него щиплет глаза, но Джейк уже зовет Барб, прыгает на её спину и тянет Паука перед собой. Паук проводит все пятнадцать минут пути, вжимаясь затылком в грудь Джейка и держась за руку Джейка, которая плотно обхватывает его середину. Он наслаждается им, этим объятием. Он закрывает глаза и отдыхает в них, насколько это возможно, сглатывая боль в горле. Джейк тормозит скимвинга у небольшого атолла, спускается и вытаскивает Паука на небольшой участок песка. — Я думал, мы будем рыбачить, — говорит Паук, когда Джейк опускается на колени и начинает возиться с гарпуном. — Сначала нужно починить мой гарпун, — говорит Джейк. — Я думал, что ты мне поможешь. Паук не дурак, а Джейк — паршивый лжец. С гарпуном Джейка всё в порядке, и они оба это знают. Он переходит на сторону Джейка, проводит рукой по гладкому вороненому обсидиану лезвия гарпуна и ждёт. Ждать ему приходится недолго. Джейк шумно выдыхает. — Паук, мы с твоей матерью хотим, чтобы тебе было удобно говорить нам, если что-то не так, — говорит он. — Мы беспокоимся о тебе. Паук не отвечает. Нет такого ответа, который не включал бы ложь, а он не может заставить себя говорить о Куоритче. Пока не может. Не в это прекрасное утро, когда отец с ним, море вокруг них напоминает лазурную картину, а небо — непрерывную голубую арку. Испортить этот момент было бы жестоко. Но Паук должен, и скоро. — Ты не ешь, — говорит Джейк, и его голос срывается от беспокойства. — Ты не проводишь время с братом и сёстрами. Ты работаешь весь день, словно боишься, что не отрабатываешь своё присутствие. Тебе не нужно ничего отрабатывать, Паук. — Его рука скользит поверх руки Паука по лезвию гарпуна. — Мы всегда будем тебя любить. Тебе не нужно это заслуживать. Паук делает вдох и набирается храбрости. Он отдёргивает руку, чувствуя, как острый край гарпуна рассёк неглубокий порез на пальце. — Паук, — восклицает Джейк, уже протягивая к нему руку. — Осторожно, он же острый… — Не будете, — говорит Паук, делая неровный шаг назад. — Что? — спрашивает Джейк, нахмурив брови. — Вы не будете меня после этого любить, — выдавливает Паук, пятясь, пока его ноги не погружаются в прибой. — Вы не знаете, что я сделал. — Паук, всё в порядке, — успокаивающе говорит Джейк, подходя ближе. — Я знаю, что ты долго пробыл с рекомами. Я знаю, что они заставляли тебя делать. Это не важно. Ты ни в чём не виноват. Паук сжимает ожерелье с зубом акулы с такой силой, что у него болят костяшки пальцев. — Дело не в этом, — говорит он, и из-под его век начинают течь слёзы. — Это сделал я. Ты меня возненавидишь. Выражение лица Джейка немного ломается. — Ты это из-за Нетейама? — спрашивает он, и Паук вздрагивает. — Ты не виноват. И Ло’ак тоже. Я уже говорил с ним, и знаю, я должен был поговорить с тобой раньше, но я хотел, чтобы ты сначала выздоровел… — Нет, — всхлипывает Паук, опускаясь на колени в прибое. — Я это сделал. Я выбрал это сделать, и не могу простить себя. И ты тоже не должен. Джейк явно ничего не понимает. Он становится на колени напротив Паука, протягивает руки, чтобы обнять его лицо, и Паук чуть не складывается пополам, всхлипывая. Теперь весь его вес опирается на руки Джейка, он чувствует, как Джейк крепче обхватывает его за плечи. Паук уже скучает по отцу, словно ему вонзился в бок нож, а он ещё даже ничего не сказал. — Скажи мне, что тебя гложет, — умоляет Джейк. — Пожалуйста, сынок. Рука Паука крепко сжимает зуб акулы у горла. Верность. Храбрость. До самого последнего вздоха. — Куоритч жив, — выдыхает он. — Я вытащил его из воды. Руки Джейка судорожно спазмируют с его плечей, и Паук падает.