Гобелен

      Дом на площади Гриммо не является просто домом, запрятанным в складку пространства от глаз простых людей — искусные волшебники, творившие это чудо магии, создали для Дома ещё небольшой сад. Вправду, тут не устроить бала, не затеряться ненароком: всего лишь несколько плодовых деревьев, пара клумб с цветами и ныне заброшенная грядка трав. Вальбурга, как чистокровная ведьма, знала, что никакие покупные травы для ритуалов не будут лучше тех, что выросли на родной магии. Но ныне все забыли об этом уголке: Гарри, даром что проводил каждое лето за обрезкой тётушкиных роз, ни капли не интересуется цветами; Джинни после «Норы» категорически не нравится копаться в земле, Джеймсу скучно, Альбус не любит лето… и только Лили обожает убегать в этот сад, гулять между заброшенными клумбами — о, старина Кикимер всё пытается как-то заботиться о любимых цветах мадам Блэк! — и зарыться в огромный куст бузины, с восторгом устраивая там из лепестков роз и веточек домики для фей. Феи же существуют, об этом знает каждый волшебник — и поэтому Лили терпеливо ждёт фей, лелея мечту, что когда-нибудь они обязательно заглянут в домики, приготовленные для них.       Иногда Лили удаётся вытащить братьев в сад, но не всегда эти прогулки удачны: Джеймсу порой скучно, он всё забавляется со снитчем (Лили хочется обозвать его идиотом и уйти в замок), а Северус всегда цапается с Джеймсом, и Лили однажды, поспешив разнять их ссору, неудачно спрыгнула с качелей — не получилось, как обычно, плавно пролететь по воздуху, смеясь от наполняющей тело магии, и разбитая коленка болела ещё неделю. Родители сердились, братья для вида ходили виноватыми, но только шипели друг на друга, когда думали, что их никто не видит. Лили, если честно, почти плевать на эти детские выходки, она ребёнок самодостаточный — ей больше нравится срывать цветы и заставлять их оживать, шевелить лепестками на ладони, танцевать, кружась в неуклюжем вальсе — Лили кажется, что это феи, которых очень злая ведьма, спутница ужасного и очень тёмного Лорда, заколдовала и заставила быть цветами. Почему цветами? Ну это же ведьма. Наверно, она тоже жила в этом доме на Гриммо, хорошо воспитывалась в большой и очень тёмной семье… и да, она всё-таки любила красоту, потому что предпочла всему цветы и не превратила фей в каких-нибудь тараканов. Фу! Лили передёргивает от отвращения, и она спешно продолжает сказку, срывая ещё несколько роз, чтобы сделать их фрейлинами в процессии королевы-лилии, потому что именно у лилии главная роль в сказке. Да, ведьма же не могла жить одна? У неё, наверно, тоже были братья… Лили вспоминает Джеймса и Альбуса, недовольно морщась, и решает — нет, нет, она не хочет братьев в сказке! Пусть будут… да, пусть будут три сестры!       Три сестры. Лили с наслаждением повторяет про себя это, представляя, а потом оглядывается, ища подходящие цветы. Раз это тёмные-тёмные ведьмы, то надо тёмные цветы! Но как назло, почти всё в бутонах, бутоны обрывать жалко, и Лили с вздохом ищет хоть что-нибудь расцветшее. Тёмная роза из-под специального колпака, словно запятнанная кровью — это старшая злая ведьма. Вот тот белый нарцисс — он пусть будет младшей, нежный, без шипов, но очень гордо-самовлюблённый цветок. А где же найти среднюю сестру? Лили Нимфадора смутно чувствует, что сказка ей немного знакома, но отмахивается от этих мыслей, оглядываясь и ища нужное — неохота сейчас разрушать очарование игры в попытках вспомнить нужное. Да, вот, пожалуй, это то, что нужно — болотный розмарин на грядке волшебных трав! Лили с восторгом смотрит на аккуратные розовые цветочки, так непохожие на благородные розу и нарцисс, но всё-таки весьма красивые. Нимфадора сразу же придумывает историю для этой сестры: она полюбила не того, поэтому злая-тёмная ведьма отреклась от неё — болотному розмарину не место среди пышных роз. Ведь где красивые, элитные, аристократические цветы — и где болотный розмарин?       Девочка отрешённо замечает, что вокруг болотного розмарина погибли почти все цветы на грядке, остался только странный, пока ещё молодой цветочек, словно смесь аконита с чем-то ещё; да и розы хиреют — у Кикимера нет сил уследить и за домом, и за садом, он же, в конце концов, всего лишь старый домовой эльф. Как странно. Нимфадоре кажется, что эту сказку она когда-то слышала от матери… или нет?       Зовут обедать, и Лили бежит в дом, бросив цветы там, где играла — они уже заметно обтрепались, в вазу их не поставить, да и Северус будет фыркать, что она опять переводит ценные ингредиенты… зануда. Ведь даже профессор признал, что у неё талант, и все (ну ладно, почти все) эксперименты она проводит не зря! А какая красивая золотая рыбка у неё вышла на память для профессора — прелесть, да и только!       Лили замирает посреди дорожки, растерянно хлопая глазами. Как это, если для Альбуса она всегда любимая сестрёнка, да и Хогвартс вместе с зельеварением нескоро? Что это ей привиделось? Какие золотые рыбки? Нет, видимо, она слишком заигралась, метаморфировав в какую-то героиню своих сказок! Хватит на сегодня воображать себе злобных ведьм, надо пообедать, а потом заглянуть к Альбусу в библиотеку — Лили нравится слушать его успокаивающий голос, словно это уже взрослый и мудрый мужчина, а не худенький подросток… и вообще, честно, Северус лучше Джеймса!       Но на этот раз убежать в библиотеку не выходит. Отец собирается читать сказки, и Лили послушно забирается в кресло, с недовольством поглядев на братьев, чтоб те не вздумали шуметь и портить вечер. Но, впрочем, история о трёх дарах Смерти увлекает даже этих вечных спорщиков, и Лили с очарованием смотрит на отца, слушая сказку.       Гарри закрывает потрёпанный томик сказок Барда Биддля, улыбаясь детям, и всё волшебство исчезает: Джеймс громко смеётся, Альбус молчит, пытаясь улизнуть, а Лили… что Лили? Она сползает с кресла, очаровательно всем улыбаясь, и отходит за молоком — а на деле мчится в сад. Холодный свежий воздух помогает унять головную боль, но стойкий запах бузины, роз и нарциссов не оставляет Лили Нимфадору — ей кажется, что её зовут, что Смерть недовольна той, кто улизнула от неё трижды, как в пророчестве, и смогла сбежать снова. Безумие, просто безумие, — отстранённо думает Лили, разглядывая свои руки и не понимая, где же вроде бы знакомые родинки, рыжие веснушки? Да, она рыжая… но разве она не любила короткие волосы розового цвета? Глупость какая. Лучше библиотека. Там же Альбус… Северус!       Бузинный запах преследует Лили везде, и в библиотеке тоже. Джеймс фыркает, морщится, мимоходом оговариваясь, что где-то воняет цветущий куст, может, бузина? — и Лили не может вымолвить ни слова, понимая — они разделяют один запах на двоих, как судьбу, закончившуюся в октябре восемьдесят первого года. Альбус же ничего не чувствует, хотя рассеянно отвечает настойчивой сестрёнке, что она очень приятно пахнет лилиями… и почему-то мокрой землёй и дождём, словно она побывала где-то в октябре… или в ноябре на свежем воздухе. Такая приятная прохлада. Да, такая же погода была в тот Самайн, недавно заходил Хвостик, он был так расстроен… Лили казалось, что это из-за недавнего случая с МакКиннонами, она писала Сириусу письмо… Нет. Какая же ерунда! Но неотвязчивая, как запах бузины.       Лили пьёт горячее молоко и забирается под одеяло, сворачиваясь калачиком, чтобы быстрее заснуть и не вспоминать. Альбус проскальзывает в комнату, воровато оглядываясь, и шепчет, доставая из-под мышки толстую книгу — не хочет ли сестрёнка сказок на ночь? Лили соглашается, стараясь забыть, что, кажется, у неё когда-то была старшая сестра. Или же она была единственным ребёнком с абсолютно дурацким именем?       На этот раз Альбус сидит со сборником греческих мифов и нараспев читает Лили о Аполлоне и прекрасной Дафне, красавице-нимфе, обратившейся в лавр. Лили Нимфадора презрительно морщит носик, засыпая, но ловит себя на мысли, что это неспроста — в воздухе висит густой и душный, погребальный запах бузины… и лилий.       Лили лежит, замирая на грани сна и яви, чувствует, как её постель баюкает волна реки… и в сонном мраке огненно-рыжей вспышкой воцаряется понимание: она не лавр, нет, она нимфа, которая обратится в бузину, но перед этим будет сражаться до последней капли крови, неистовствуя и ликуя — что-то знакомое, наверно, это же испытывала та самая злая-тёмная ведьма, старшая из трёх сестёр.       Да, это звучит прекрасно: принять последний бой, став затем бузиной — и пусть Смерть вырежет из ветви куста новую палочку самому отчаянному в мире храбрецу. И в этой Палочке будет скрыта неведомая и страшная сила — огненное сердце Лили Нимфадоры, где есть всё, в том числе и любовь. Пусть только храбрецы смогут совладать с этим пламенем!       Лили погружается всё глубже и глубже в сон, как в тёмную яму. Пахнет землёй, где-то вверху светлеет что-то — кажется, это одна из звёздочек на балдахине постели. Хотя нет, какой же это балдахин? Это ночное небо над… могилой. Но Лили с удивлением чувствует, что легка как пёрышко и вольна — и даже тяжёлая, промёрзшая земля ей не помеха. Вот старинное кладбище, скорбный ангел, разрушенные изваяния и плиты… и четверо мужчин. Лили с интересом оглядывает их, улыбнувшись мимоходом своему сыну. Да, вот они, три властителя Даров: хозяин Палочки, носитель Камня и хранитель Мантии. А рядом с ними… Учитель.       Лили улыбается, утешающе поглаживая плечи сына, принимающего свою судьбу майской ночью в Запретном лесу. Это сон, вот почему она видит сначала то одно, то другое. Ей всё так странно-знакомо, и лёгкое недоумение окончательно рассеивается — её сын собирается сражаться, и магия в крови Лили поднимается ликующей волной — она обязательно победит!       Огненное сердце Лили всегда было хранителем Гарри. И поэтому Бузинная палочка служила сыну Поттеров.       Лили Нимфадора улыбается во сне, обнимая подушку.       Три Дара Смерти? Конечно же, Палочка. Она защита своему сыну, его магия — её магия. За Бузинной палочкой тянется длинный кровавый след… и на Гарри тоже кровь… как защита.       Утром Лили не помнит ничего, но с непонятной лаской-ревностью глядит на отца, со сна теряясь в странных мыслях: ей хочется увидеть своего сына, верно, он так вырос — но какие дети?! Какие дети, если она ещё в Хогвартс не поступила? Это пугает Лили, и она, спешно допив чай, сбегает в самую тёмную комнату в Доме — там, где раньше был гобелен. Снять его Дом не даёт, поэтому двери просто закрыли; но дети на то и дети, чтобы выискивать себе места поукромнее и потаинственнее.       Лили сидит в уголке, задумчиво водя пальчиком по ворсистой поверхности гобелена и с вялым интересом прослеживая ниточки рисунка. Какая-то Урсула Флинт, Мариус Блэк… Джеймс Сириус, Альбус Северус… и Лили моргает, непонимающе глядя на обугленное пятно и желая заплакать — где её портрет?! Почему тут написано «грязнокровка» и «предательница крови», «им не место на гобелене Блэков»?!       Лили моргает — и выжженная дыра исчезает. В это невозможно поверить, но после ощупывания всех стен Лили решает, что это был, видимо, боггарт. Надо будет пожаловаться отцу… но Нимфадора вовремя прикусывает язычок, спохватываясь, что влетит тогда за то, что лазила в запертую комнату. Опять же накажут за то, что всё случайно перевернула вверх дном, например, как эту уродскую подставку в виде ноги тролля!       Сад утешает Лили, цветы радуют — и она уже веселеет, забыв про странные ощущения-сны и отдаваясь игре. В конце концов, она всего лишь ребёнок, и ей хорошо этим летним вечером. Вот три сестры, вот две, петунии и лилии…       Куст бузины с удовольствием принимает в гущу своих ветвей дочь — одну из веточек, гибкую, пружинистую и огненную. Смерть стоит рядом, молчаливо наблюдая за игрой девочки и храня тайну — ещё не настало время вырезать Палочку, вкладывая в неё живое и пылающее сердце.       Сердце настоящей нимфы.