как умирают киты?

— Эндрю! Пьяно-веселый смех Ники пробивается через общий шум. Эндрю стучит кружкой о стойку, когда кузен расталкивает людей локтями, совершенно неискренне извиняясь. На его лице практически безумная улыбка — празднество для Лисов продолжается уже около половины суток, большую часть из которых они счастливо пьют. — Эндрю, — Ники оседает кучей на потрепанный жизнью стул и, не замечая этого, расплескивает половину своего слишком ядреного и слишком некачественного напитка, — Эндрю, чертов ты пес, тебя не найдешь! В этом, на самом деле, и был смысл его пребывания практически в самом углу таверны, вдали от игр, песен, плясок и криков: он не хотел, чтобы его нашли. В одном помещении собралось слишком много лиц, как знакомых, так и впервые встретившихся. Это, впрочем, было ожидаемо. Таверна Роланда, старого знакомого Лисов, часто использовалась для отдыха и развлечений разными отщепенцами общества, всеми, кто мог до нее добраться. Это было одно из тех самых мест, на которые Корона добровольно закрывала глаза, пусть и знала, что, покарауль они здесь денек-другой, они смогут выловить половину разыскиваемых преступников, так еще и обнаружить абсолютно новых персонажей. Но это была нейтральная территория: карманники здесь держали руки при себе, мошенники-картежники не подтасовывали колод, а пьяницы… нет, как раз таки пьяницы ничуть не менялись, разве что увеличивались в количестве, словно размножались почкованием. Здесь был дешевый и сносный алкоголь, свободные столы и «приятная» компания, поэтому здесь, помимо обычных встреч, часто устраивались праздники. Пусть Лисы и были технически в законе, традиции есть традиции — свадьбу Мэтта и Дэн практически единогласно решили отмечать в «Райских Сумерках». Ироничное название, не правда ли? На радость, возгласы и поздравления слетелись, как мотыльки на огонь. Спустя менее часа таверна была заполнена до отказа людьми, шумом и алкоголем. При этом конкретно с новобрачными крутилась лишь небольшая компания: Лисы, за исключением Эндрю, и некоторые знакомые личности, да и те с переменным успехом. Остальные гости просто старались не упустить шанс отпраздновать, не так важно что. Тем временем Ники, несмотря на недопитый напиток, свистит Роланду, который слушал какую-то историю от других посетителей, и жестами кое-как заказывает еще один раунд. Эндрю фыркает, но никак не комментирует. В его кружке остался последний глоток рома, который Эндрю гипнотизировал уже полчаса. Напиваться не хотелось; расслабляться тоже. Прошло уже больше месяца после того, как они в последний раз виделись с Нилом — Эндрю мог признать, что он переживал и скучал. Все чаще в «вороньем гнезде» он поглядывал не только на горизонт, но и на водную гладь: не промелькнет ли там огненный отблеск русалочьего хвоста, не послышится ли ему отдаленная мысль, не принадлежавшая ему самому. Но, словно назло, его сопровождала лишь тишина. Не буквальная, конечно. До празднования в таверне, Лисы умудрялись отмечать свадьбу Бойда и Уайлдс несколько дней на корабле, выдувая последние запасы алкоголя и не жалея криков, песен и плясок. — Что-нибудь для тебя? — голос Роланда выдергивает Эндрю из мыслей, — Что такого интересного в твоей кружке, что ты не отрываешь от нее глаз? — Ничего, — Миньярд отвечает на два вопроса сразу, не уточняя. Роланд не был неприятным, совсем наоборот: он был достаточно забавным, симпатичным и хитрым, чтобы выживать в преступном мире. Чтобы когда-то давно Эндрю мог отхватить немного близости, и не беспокоиться о последствиях. В конце концов, они разошлись, как в море корабли, хотя и не то, чтобы у них были отношения. Так, договоренность, которая продлилась пару-тройку раз. — Я могу сделать чего-нибудь, — Роланд ухмыляется, — специального. Гости подождут. Эндрю не был глупым, он понимал, на что тот намекает. Ему не нужно было говорить прямым текстом, чтобы он вспомнил о неудобной и тесной кладовой, в которой он прижимал Роланда так близко к стене, лишь бы ему не пришлось прижиматься к Миньярду. Роланд невозмутимо делает напиток для Ники, пока Эндрю скептично поднимает брови. — Подумай об этом. Ночь сегодня будет долгой. — О-о-о, не-е, мой дорогой друг, — смех Хеммика перебивает их напряженную паузу, — наш Эндрю занят! Такое заявление не позволяет Эндрю не обернуться на уже начавшего отходить Ники. Что за?.. — Неужели? — Роланд снова переводит взгляд на Эндрю. — Ники, — в его голосе угроза, но пьяный мозг Ники то ли игнорирует ее, то ли не считывает вовсе. — Эндрю отдал свое сердце прекраснейшей русалке! — Ники. — И когда-нибудь они будут жить вместе долго и счастливо! Правда, — его лицо принимает задумчивый вид, — я еще не придумал как. Но будут! Обязательно, я клянусь тебе! — Ники, перестань, — Роланд смеется и жестом прогоняет Ники от стойки, — Ты пьян. Иди рассказывай свои бредни кому-то другому. — Но я не вру! — он поворачивается к Эндрю и начинает говорить наставническим тоном, что, в его состоянии, звучит достаточно глупо, — Скажи своему бывшему любовнику, что у тебя есть настоящий возлюбленный с прекрасной рыжей шевелюрой и очаровательной мордашкой. И хвостом! — Иди уже! — снова смех, но Эндрю слишком хмур, чтобы Роланд продолжал смеяться, — Эй, ты же знаешь своего кузена, не принимай это всерьез. Эндрю смотрит на бармена только затем, чтобы закатить глаза, чем вызывает очередной смешок. — В последнее время много кому в голову ударяют сказки про русалок. — Это не сказки, — мгновенно отрезает Миньярд. — Конечно-конечно, — Роланд пожимает плечами, кивая какому-то гостю на другом конце стойки и намешивая новый заказ, — Корона не стала бы охотиться за мифом. Но все же. Быстрый взгляд на Эндрю, который снова уткнулся носом в кружку. Он не хочет даже вспоминать об охоте настолько же, насколько не может позволить себе забыть о ней. Каждую секунду каждого дня Нил находится в опасности, просто потому что живет: потому что дышит, потому что плывет, потому что он родился русалкой. Даже если бы Эндрю хотел, он не смог бы его нигде спрятать: просто не существует такого закутка в мире, куда Корона не смогла бы протиснуться, пролезть, словно змея. Другой вопрос состоял в том, что Эндрю не хотел прятать Нила. Нил не был его собственностью, чтобы Миньярд мог иметь право даже на желание. Нил лишь был своим собственным, и он, насколько Эндрю знал, слишком любил свой образ жизни, каким он его имел; несмотря на опасность, нестабильность и прочие минусы. Нил был как поток воды: быстрый, юркий, подстраивающийся. Никогда не задерживающийся в одном месте, но, если он тебя тронул, — теплый, нежный, такой, что хочется задержать у себя в руках как можно дольше. Возможно, на лице Эндрю отразилось что-то достаточно интересное, чтобы Роланд довольно улыбнулся и продолжал поглядывать на него. — Кстати, про русалок, — спустя несколько минут молчания начинает Роланд, — Кто-то из гостей проронил словечко, что Корона поймала какую-то необычную русалку. Эндрю хмурится и поднимает взгляд на Роланда. Тот, почему-то, веселится. — Необычную русалку? — Эндрю старается удержать абсолютно пустую интонацию, пока в его груди нечто навостряет уши, — Все русалки необычны. — Да, но, — бармен натирает стакан рваной тряпкой, которая при соприкосновении издает неприятный скри-ип, — эта особенная. — И чем же? — Я не профессиональный русаловед, или как они там называются, — Роланд пожимает плечи со смешком, — Возможно внешностью, окрасом. Может, личико приглянулось, или глазки оказались слишком смазливые. Эндрю чувствует зарождающуюся головную боль: это не самое приятное времяпрепровождение — пытаться сопоставить факты и продумать следующий план действий, когда в его крови все еще плещется алкоголь. Тошнота потихоньку подбирается к горлу, но не из-за алкоголя. Волнение травит его мысли похлеще любого яда. — Кто? — короткий вопрос, сопровождающийся очередным скри-ип. Роланд хмыкает и снова пожимает плечами. Его глаза останавливаются на злосчастном стакане и, несмотря на прожигающий взгляд Эндрю, он не колышется. — Роланд, кто. — уже не вопрос, требование. — Как будто я всех вокруг знаю, — он усмехается, но, после поднятой в сомнении брови Эндрю, сдается, — Темный мужчина за столиком около выхода. Я не знаю подробностей. Миньярд подскакивает, оставляя свою кружку на стойке. Вместе с хоть каким-то продвижением в его голове все расставляется по полочкам, помогая составить план действий. Найти гостя, расспросить, найти Нила. Конечно, все навряд ли будет так просто, но простой и неполный план лучше, чем его отсутствие. Упомянутый Роландом гость не выглядит подозрительно. Он не сидит в одиночку в темном углу и в еще более темном углу, как можно было бы подумать, судя по стереотипам. Он выглядит как простой боевой мужик, возможно даже семьянин. Такого в городе увидишь — сразу подумаешь, что он прилежный ремесленник. Но его игривый оскал, кружка чего-то хмельного, громкий смех и само нахождение в этой таверне явно указывало на то, что простым ремесленником он не был. Напротив него за столом сидели еще пара человек, такие же пьющие и смеющиеся. Но эти друзья были белокожими и почти настолько же блондинистыми, как и сам Эндрю; они точно не могли быть теми, на кого указывал Роланд. Эндрю не может перестать хмурить брови, потому что не может перестать думать о Ниле. Он не имеет права быть в плену Короны. Кто угодно, но не Нил. Он подходит к компании со спины нужного ему мужчины. Его друзья перестают смеяться над какой-то общей шуткой и переводят взгляд на Миньярда. — О, мальчик! — Эндрю напрягает плечи в раздражении, — Ты же этот, друг молодоженов. Садись, угостим! — Нет, — Эндрю отрезает твердым голосом, чтобы пьяницы не продолжили веселье. Он поворачивается к темноволосому мужчине и продолжает: — Мне нужно поговорить с тобой. — Черт, пацан, да ты жуткий, — он смеется, но лицо Эндрю все еще непоколебимо, — Ну, рассказывай-ка, что там поговорить надо. Миньярд бросает взгляд на уже заинтересованных друзей, которые в этот же момент неудачно пытаются сделать вид, что они тут не причем. Как же он ненавидит сплетников. С другой стороны, конечно, если бы не сплетники, Эндрю не узнал бы о пойманной русалке. — Наедине. — Ой-ой! — тут же поднимается один из светлых, — Ром-то все уже! Приказал долго жить, так сказать! — Да-да, — подхватывает второй, — Мы пойдем, скажем ливануть еще. Бывай! Они кивают мужчине на прощание и идут в сторону стойки. Эндрю садится на их место. — Что ж у тебя там такого секретного, малец? — Пойманная русалка, — Эндрю опирается о спинку скамейки и складывает руки на груди. — Откуда знаешь? — Тоже мне, секрет, — мужчина машет рукой и отпивает еще глоток из своей кружки, — Я уже почти всем рассказал эту историю. Я это, рыбачу иногда. Один, знаешь? Мир, покой, водичка вокруг. А то жена мозги выедает, никуда от нее, бестии, не деться. А так хоть оправдание выходит, чтобы свои мысли послушать! — Ближе к делу, — раздраженно вздыхает Эндрю. — Да-да, конечно, — мужчина вытирает себе нос и смотрит в сторону, вспоминая, — Да что там рассказывать. Плыл на лодочке, рыбачил, как вижу — на горизонте корабль. А на носу флаг кровавый, вот точно Короны. Ну так я и собираю сразу удочку, укладываю вещи, собираюсь дать деру. Я-то, конечно, не в списке разыскиваемых, но голову на плечах оставить хочется! Вот уже весла в руки хватанул, развернуться пытаются — я, как назло, к ним носом повернут был, — как вижу: они сетки в воду кидают, слышу, кричат что-то. Я что-то остановился, ругал себя, конечно, потому что, ну, что за дурак — время есть, драпай оттуда! А вон, видимо, судьба была мне увидеть это. Он делает еще один глоток, закидывая кружку прямо над головой. — Так вот, гляжу, они сетку достают медленно, словно и правда поймали кого-то. Вот она уже над водой показалась, а там такое блестящее что-то извивается! Время к ночи еще было: я уж удивился, чего они такого под водой нашли. Сокровища так не блестят, я-то знаю. Вглядываюсь, — благо, не старик еще, зрение позволяет! — а у этого чего-то хвост рыбий и шевелюра человеческая! Эндрю встрепенулся. — Ты увидел внешность русалки? — он невольно начинает говорить быстрее, когда понимает, что ответ очень близко. — Ага, углядел! — он победоносно вскидывает уже пустую кружку, — Волосы огненные, я даже подумал, что это тварь какая-то очень волшебная, что аж под водой горит. Копна такая, нечесаная, у моего сына такая же после прогулки долгой. Ну и хвост: тоже яркий, красный. Не как флаг у коронщиков, приятно красный. Может оранжевый, конечно. В сумерках не очень видно было. У Эндрю сердце замирает. Это точно Нил. Его зубы скрипят в напряжении, пока мужчина продолжает что-то рассказывать. Что-то про побег, Корону и разъяренную жену — Эндрю не очень вслушивается. Он чувствует, как ужас неистово цепляется когтями за его внутренности, пока он пытается осознать происходящее. Нил в плену у Короны. Они убьют его. *** Это снова случилось. Конечно, Нил был достаточно невезучим, чтобы это снова случилось. В этот раз он не плыл вместе со стаей. Рядом с ним было всего парочку русалок, таких же одиночек и отсоединившихся от стаи, как и он сам. Они нашли друг друга случайно — в основном из-за того, что каждый из них издали замечал одинокого кита и подплывал его сопроводить. Этот кит был уже старым. Движения его хвоста были медленными, вымученными. Ему нужно было прилагать много усилий, чтобы всплыть на поверхность и глотнуть воздуха. Каждый раз, когда он опускался глубже без видимой на то причины, Нил и другие русалки нервно переглядывались, пытаясь понять, был ли предыдущий вдох последним. В этот раз снова были сети. Когда корабль Короны приблизился к ним, они не были уверены, как действовать. Они не знали друг друга достаточно, чтобы сформировать какой-то общий план, у них не было времени, чтобы договориться. Это был официальный корабль Короны, а не нанятые ими охотники: Нил понял это по качеству сетей. На концах были неприятные шипы, которые, если не ловили, то повреждали жертву, облегчая поимку. Русалки давно научились избегать их или, в крайнем случае, терпеть порезы. Киты — нет. Сети атаковали, словно стервятники, не оставляя шанса хоть на какое-то слаженное действие. Одна за одной, а порой и несколько одновременно, они обстреливали русалок и кита. Спина животного покрылась тонкими, разъедающимися в соленой воде порезами. Уворачиваясь от очередной сети, Нил услышал крик кита. Он в панике замер, оглядываясь и пытаясь сориентироваться на местности; где он, где кит. Когда он нашел его, хвост животного расслабленно повис, держась параллельно телу лишь из-за воды. На его теле не было сильных, смертельных ран — лишь бесконечный рисунок порезов, которые точно не могли убить его. Но поражение могло. Крик эхом продолжал раздаваться в ушах Нила, болезненный и отказывающийся. Кит, в силу возраста, усталости и истощения, отказался от жизни. Он не был еще мертв, но с каждой секундой, когда он не пытался плыть, когда он не пытался оставаться на одном уровне воды, когда он напрасно тратил запасенный воздух, не собираясь всплывать за новым — с каждой секундой он был на шаг ближе к смерти. Кит тонул, Корона обстреливала русалок. Их уже стало меньше: может, кто-то сбежал, может, кого-то поймали. Нил не был уверен. Его мысли поражала ядовитая пустота, которая приходит со смертью. Рядом с ним пролетела сеть. Ему все равно. Как русалка, он чувствует вину, чувствует кровь на своих руках: он должен был уберечь кита. Они созданы, чтобы беречь их. — Целься в хвост! — до него доносится крик, и только тогда Нил осознает, что оказался слишком близко к поверхности, — Не сможет уплыть — не спасется. Дальше все происходит слишком быстро и слишком медленно одновременно. Нил еще из-под воды видит, как охотники Короны направляют на него гарпун. Еще из-под воды он видит, как он летит прямо на него, но Нил ничего не может поделать — он смотрит, смотрит, смотрит, пока лезвие не прошибает его хвост, заставляя свернуться в агонии. Перед глазами мелькают искры, и Нил даже не успевают сообразить, когда вокруг него стягивается сеть. Под действием механизма гарпун вырывается из его хвоста за ненадобностью, посылая еще одну вспышку боли и окрашивая воду вокруг кровью Нила. Хвост пульсирует от соли, и Нил не уверен, что чувствует его. Он пытается им пошевелить, но боль застилает ему мысли, а перед глазами все плывет, чтобы хотя бы увидеть, не онемел ли он. Нил чувствует холод в груди. Тут же начинается паника — нет, нет, нет, нет, нет, он не может потерять сознание сейчас, он не может, ему нужно– — но даже она настолько отдаленная, словно и не касается Нила вовсе. Он не замечает, как его вытаскивают из воды, но стойко ощущает, как его бросают на палубу корабля, потому что он падает на собственный хвост, боль в котором снова жалит все его тело. Это электричество на секунду проясняет его сознание. Достаточно, чтобы он услышал, как кто-то из охотников смеется и говорит: — Подбитая русалка — мертвая русалка. Нил не хочет умирать. Он не уверен, успеют ли его доставить в Корону до того, как у него кончится воздух, настолько, насколько он не уверен, нужен ли он им живым. На периферии его сознания возникает Эндрю; черт, он готов умереть с мыслью об Эндрю. Сам Эндрю его за это точно не простит — сколько раз он просил его быть аккуратным, сколько раз он боялся за его здоровье. Все время Нилу везло: когда-то больше, когда-то меньше. Сегодня не повезло. Он не мог ничего поделать с этим. И все же, он не хотел огорчать Эндрю. Он не хотел, чтобы тот ждал, чтобы тот искал и чтобы тот боялся за него. Никто не будет жить вечно, и Нил не хочет, чтобы Эндрю страдал, что разница во времени между их смертью будет слишком большой. Но он не может попросить Эндрю не волноваться. Он не может заставить его дать обещание продолжит жить как раньше, просто потому что Эндрю не рядом. Конечно, хорошо, что Эндрю не рядом с Короной — плохо, что Эндрю не рядом с Нилом. В каком-то бессмысленном ожидании чуда и с глупой улыбкой умирающего Нил поворачивается на спину и смотрит в небо. Оказывается, сейчас почти ночь. «Прости меня,» — он шепчет звездам в надежде, что они передадут его послание Эндрю.