как умирают киты?

      Нил спокойно относился к замкнутым помещениям. Его не смущала теснота, пусть он и привык к жизни на максимально бескрайней местности. В океане он всегда мог сбежать, всегда мог скрыться – если не в дали, то в глубине, в растительности или в толпе.       Ну или он так думал.       Нил проснулся с мерзким туманом в голове, мерзкой головной болью и мерзким тупым жжением в хвосте. Он оказался в аквариуме, явно специально приспособленном для содержания русалок – не в стеклянном ящике у Лисов, а в достаточно просторном резервуаре из какого-то стойкого материала, который не рисковал разбиться ни от столкновения со стеной, ни от удара плечом. Выбивать что-то под водой – та еще затея, но не то чтобы Нил мог не попытаться.       Сверху крышка резьбой входила в стенку аквариума и закрывалась на замок, который, как Нил успел заметить, охранники открывали двумя ключами. Он не был уверен, боялась ли Корона, что он каким-то образом убежит, но даже само знание того, насколько сложно его вытащить из заточения, заставляло мурашки бежать по коже и страх сжимать внутренности.       Вокруг было темно, но аквариум не был ничем прикрыт. Нил все равно не был уверен, насколько велика комната, в настолько бездонной черноте она купалась. В какой-то момент ему кажется, что даже стена, находящаяся ближе всего к стенке аквариума, та, которую он мог хотя бы примерно увидеть, отдаляется от него с каждым покачиванием помещения.       И да, еще помещение покачивалось. Как русалка, он хорошо чувствовал близость океана и понимал, что помещение находится на волнах, но не был уверен, был ли он на корабле или нет.       Толчки не были слишком сильными, чтобы Нил заметил их сразу, но достаточно ощутимыми, чтобы Нил почувствовал это несмотря на амортизацию воды в аквариуме. Она не сильно работала на нем: Нил почти не всплывал, не поднимался выше дна, предпочитая полулежать, чем использовать свой хвост и вызывать еще большую боль, чем та, что уже отравляла его разум.       Он впервые чувствовал собственный пульс. Он знал, что он есть, потому что однажды Эндрю так разволновался за его жизнь и здоровье, что прижал два пальца к его шее, прямо под челюстью, и расслабился только тогда, когда почувствовал ритмические движения. Тогда он узнал, как движется кровь в его организме, и почувствовал себя неприятно глупым в сравнении с Эндрю: Нил пытается общаться с ним на равных, тогда как на деле Эндрю не просто умнее, но разумнее, чем Нил.       Потому что Эндрю – человек. А Нил – русалка.       Именно поэтому, видимо, Эндрю сейчас находится на свободе, а Нил сидит в аквариуме, словно животное на убой или домашний питомец. Он не знал, какая судьба ему предписана; он боялся и того, и того в равной мере. Его убьют – ему не придется страдать, его оставят в живых – ему придется всю оставшуюся жизнь жить в клетке.       От размышлений его отвлекла боль в хвосте. Обычный пульс, слишком ярко чувствующийся из-за раны, превратился в острое покалывание. Нилу резко захотелось скинуть, сцарапать, срезать рану с себя, лишь бы избавиться от этого пульсирующего ада. Рана не пенилась, кровь уже давно застыла, пока он спал, но ощущения были схожие: будто его разъедает прямо с хвоста. Он думал о том, так ли чувствуют себя трупы, которых разъедает соленая вода и подводные черви.       Нил не слышал и звука, кроме глухого плеска воды и легкого поскрипывания дерева, когда запертая на защелку дверь терлась о пол. Он все еще не был уверен, где она была, потому что вода мешала точно определить источник звука. Это заставляло волноваться: он не знал, откуда ему ждать врага, даже если он не имел возможности сбежать.       Нил начал чувствовать, что за его спиной кто-то есть. И даже когда он оборачивался, этот кто-то не исчезает: он все еще за его спиной. Нил бессмысленно поворачивается несколько раз, пытаясь выискать источник такого ощущения, но быстро прекращает, когда жжение в хвосте становится невыносимым.       У него появляется острое чувство, что он разорвал свои ткани еще больше, делая рану еще глубже. Но крови не было, сколько бы он ни ждал, и сколько бы он ни перекладывал хвост, несмотря на боль.       Нилу пришлось убеждать свое внутреннее паникующее чутье, что он в порядке.       Он давно привык к заживающим ранам, к боли, которая сулит только спокойствие: сейчас поболит, а после останется лишь шрам. Боль пройдет, Нил знал это с самого начала. Но сейчас он не был уверен. Боль отличалась даже несмотря на то, что не была усугублена соленой водой моря. Нил чувствовал, как его хвост гниет изнутри, как что-то мерзкое, отвратительное и смертельное пожирает его. Боль не сулила выздоровления. Она сулила смерть в мучениях.       Комната вокруг начала шататься, и явно не от волн снаружи. Нил впервые чувствовал, что вот-вот упадет, хотя он находился в воде. Его кожа резко охладилась, так, что он на секунду подумал, что именно так жизнь исчезает из твоего тела. Медленно, капля за каплей. Вытекает, словно ручей, оставляя после себя лишь сухое дно.       Нил прилег, опираясь затылком о стенку аквариума, но комната не перестала двигаться. Теперь он словно двигался вместе с ней: чтобы ни пыталось вытрясти из комнаты все содержимое, как из копилки, теперь пыталось вытрясти и Нила. Он мог чувствовать, как его мозг бьется о стенки его черепа, отдавая болезненные всплески всему телу.       К горлу подступила тошнота, но когда Нил открыл рот, ничего из него не вышло. Гниль не собиралась покидать своего хозяина; пока она уютно располагалась в его груди, Нил потерянно следил за своими трясущимися пальцами.       Хвост не чувствовался от слова совсем. Он перестал быть продолжением русалки, частью его тела, а превратился в небрежно пришитый груз, если потянуть за который, швы растягивались, разрывая здоровую кожу, и болели. Нил пытался пошевелить хотя бы плавником, лишь бы убедить себя, что это все еще он – но тот не поддавался, все так же безвольно раскинувшись на дне аквариума.       Нил осознал, что не сможет плыть.       “Подбитая русалка – мертвая русалка,” – мелькает в его голове повторяющаяся мысль охотников с корабля. В этот раз Нил готов умереть, если это значит, что гниль внутри умрет вместе с ним.       – Эй! – из глубины комнаты разносится чей-то раздраженный голос, а потом с тихим треском загорается свеча. Нил даже удивлен, как такой мелкий проблеск света способен выжить в этой плотоядной темноте – огонь все еще танцует на фитиле, свеча все еще стоит в подсвечнике. Подсвечник все еще в руках одного из охранников.       Нила воротит. Не от его вида, хотя морально ощущения схожие, а от резкого движения, которое ему пришлось совершить, чтобы понять, кто вошел в комнату. Поворот головы – и мир перед его глазами не просто накренился, так еще и мерзко затуманился, заставляя его проглотить фантомную тошноту и сощурить глаза, чтобы увидеть хоть что-то.       Охранник, тем временем, подходит ближе. Нил не узнает его, но это и не удивительно: он не видел, кто сажал его в аквариум, а еще на корабле его внимание было сфокусировано немного на другом.       Следом за одним охранником появляется еще один огонек свечи – второй охранник. Нил может хорошо разглядеть их только тогда, когда они почти вплотную подходят к аквариуму. Они оба крупные, грузные мужчины, второй лишь слегка ниже первого. Они выглядят недовольно, словно прийти к русалке – наказание или результат проигранного спора.       Но Нила интересует не их внешность. У второго охранника на предплечье висит ведро, заполненное непонятными склизкими предметами доверху.       – Кушать подано, – первый охранник кривит губы, и Нил лишь хмурится, когда второй лезет рукой в ведро. Он впервые так сильно жалеет о том, что не может понимать человеческой речи. Было бы полезно узнать, что говорят люди, которые в любую секунду могут решить его убить.       Внутренности Нила сжимаются в отравляющем предвкушении. Он не может знать, что охранник достанет из ведра – на долю секунды он сомневается, хочет ли он достать что-то в принципе.       Пока тот копается в ведре, первый охранник достает из кармана бренчащую связку ключей и тянется к замку аквариума. Нил всем свои существом пытается вжаться в стенку, слиться с ней и стать таким же прозрачным и невидимым.       Но второй охранник, видимо, наконец находит то, что искал – и быстрым движением закидывает это прямо под крышку аквариума, удобно оставленную открытой первым охранником.       – Приятного аппетита, – они мерзко гогочут и уходят из комнаты.       Нил даже не провожает их взглядом: он слишком быстро понимает что закинули в его аквариум. Это труп достаточно крупной рыбы, смердящий и оставляющий кровавый след в воде. Ее не разделывали и не отрезали ей голову, из-за чего остекленевший, мертвый взгляд пускал мурашки по спине Нила. Она медленно опускалась на дно, слишком близко к русалке.       Кожа Нила похолодела. Не то чтобы он никогда не видел трупов – видел, много и не только рыбьих. Он видел мертвых русалок, мертвых людей, мертвый тюленей. Он переживал смерть китов. Он не боялся смерти, но инстинкт самосохранения все равно начинал безудержно верещать от осознания, что в одном помещении с ним находится труп. Все еще наполненный кровью и уже сочащийся гнилью.       Нил чувствовал, что гниль в его хвосте не сильно отличалась. Он не хотел быть вторым трупом в аквариуме.       Он игнорирует ослепляющую боль и подбирает хвост ближе к себе. Его спина давно уже уткнулась в угол резервуара, так и рыба, как назло, приземлилась почти посередине. Нил не мог отодвинуться от нее дальше-дальше-дальше просто потому, что не мог выбраться.       Внезапно, замкнутые помещения стали проблемой.       Внутри его груди похолодело, словно сердце перестало биться совсем. Он не мог оторвать глаз от трупа, который из-за потоков воды развернулся головой к нему.       Мертвые глаза смотрели в умирающие. Нил слепо надеялся разглядеть в них жизнь только ради того, чтобы у него самого был шанс.

***

      Когда Эндрю сидит в трюме, вокруг впервые воцаряется тишина. Не идеальная, не та, которая скорее заставит паниковать, чем успокоиться, но мягкая и отделяющая самого Миньярда от остального мира. Плеск волн и поскрипывание корабля стали чем-то таким же родным и постоянным, как биение собственного сердца и шум крови в ушах.       Когда Эндрю сидит в трюме, он прислоняется к стене, закрывает глаза и делает вид, что рядом с ним стеклянный ящик, наполненный водой. Делает вид, что рядом с ним Нил.       Это глупая, детская стратегия – сделать вид, что проблемы нет. Но Эндрю так устал от всего происходящего, так устал волноваться, бояться и думать, что ему нужна всего лишь секунда комфорта. Пусть команда думает, что ему нужно одиночество, чтобы никого не убить. Он итак слишком хорошо ощущает, что одиночество – это последнее, что ему хотелось бы чувствовать.       Его подсознание ловко заменяет звук океана вокруг корабля на робкий плеск воды внутри трюма. Он может чувствовать каким-то внутренним зрением, как хвост Нила изгибается, как перекатываются в нем мышцы и как в любом своем, даже случайном, движении он воплощает опасную элегантность.       Эндрю приходится одернуть себя, лишь бы не потянуться рукой туда, где стоял этот злосчастный ящик. Ему так хочется снова прикоснуться, снова услышать, снова увидеть Нила, просто узнать, что он жив и в порядке.       Просто чтобы это все было одной огромной ошибкой или одним чересчур долгим сном. Просто чтобы Нил не был в плену у короны.       Эндрю слышит стук по дереву и открывает глаза. Они потяжелели, словно он только что проснулся, и ему нужно пару секунд, чтобы привыкнуть к свету и окружению. В дверях стоит Рене – ее брови нахмурены, а поджатая губа слегка подрагивает перед тем, как заговорить:       – Эндрю, как ты? – она встает так, словно собирается подойти, но не делает ни шага. Эндрю слабо кивает в подтверждение и только тогда Уокер приближается. Их плечи не касаются друг друга, но Рене достаточно близка, чтобы Эндрю чувствовал ее тепло и внутреннее напряжение.       Миньярд тяжело вздыхает и опускает взгляд. Он не может поднять голову, не может даже допустить такой возможности, чтобы Рене посмотрела ему в глаза – он слишком хорошо знает, что она сразу же в них все увидит, сразу все поймет. Он убеждает себя, что он просто не имеет права позволить Рене знать, потому что это не только его тайна. Это тайна Нила, и он именно тот, кто имеет больше шансов пострадать, если что-то вскроется не тем людям. Не то чтобы Рене была не тем человеком… Просто она была другим человеком. Просто Нил уже страдает.       Пару минут они стоят в тишине. Шум волн старается привести мысли Эндрю в порядок, но хаос в его голове чересчур силен. Хочется просто развалиться на миллионы и миллиарды отдельных кусочков, но он не может себе этого позволить.       Его последние дни в принципе состоят из одних только непозволений. Не позволяет другим задавать вопросы, Эндрю не позволяет себе рассказать им, но и не позволяет себе перестать думать. Бесконечные наброски планов, идеи и постоянные как-как-как вкупе с быстрей-быстрей-быстрей заполонили его голову окончательно. Он обязан придумать, как найти Нила, как добраться до него, как забрать его живым. Он обязан решить эту проблему.       – Эндрю, – голос Рене не просто вырывает, а конкретно так выбивает его из мыслей. Она смотрит на него пронзительно, когда поворачивается к нему всем корпусом и спрашивает, – Что у тебя на уме?       – Мелочи, – его горло, сердце и легкие одновременно возмущенно сжимаются, заставляя приложить усилия над собой, лишь бы не вздрогнуть. Он не может просто так назвать происходящее с Нилом “мелочами” так же, как и не может посвятить Рене в это. Настоящий конфликт собственных принципов.       – Но это гложет тебя?       Эндрю удивляется вопросительной интонации, но, когда встречается со взглядом Рене, все встает на свои места – в ее вопросе нет вопроса, лишь социально-требуемая вежливость. Она не может задавать вопрос, когда в ее глазах такая темная настойчивость.       Она всегда была такой: чрезмерно знающей и чрезмерно тактичной. Впервые встретив ее, Эндрю почти оскорбился. Он посчитал, что Рене либо пытается выставить их всех дураками, либо считает себя заведомо выше остальных, либо скрывает что-то опасное для Лисов. Либо, конечно, все вместе.       Все встало на места, когда всезнающая Рене узнала и об этой подозрительности Миньярда: она не стала ругаться, возмущаться или как-то иначе остро реагировать. Учтивая, сдержанная Рене лишь подошла к Эндрю и говорила, и говорила, и говорила, даже несмотря на то, что Миньярд старательно делал вид, что не слушал, даже несмотря на то, что он игнорировал.       Она рассказала почти все – обходя лишь некоторые моменты, но не скрывая их наличие, – о своей жизни, намерениях и планах, не оставляя Эндрю другого варианта, кроме как отстать от нее.       А в будущем и неожиданно-неуловимо сдружиться. И неважно, что он ни разу не подтверждал этого вслух.       – Нил у Короны, – коротко, лаконично, но с характерным подрагиванием в голосе, которого не смог сдержать Эндрю. Рене на это лишь поджимает губы, но ничего не говорит достаточно долго.       Все-таки есть причины, почему они сдружились.       – Разве ты не должна рулить? – Эндрю слишком очевидно пытается перевести тему, а Рене слишком очевидно позволяет ему. Эндрю понимает это, а Рене понимает, что он понимает. На этом и строится их дружба – на взаимном немом понимании, которое никогда не высказывается и никогда не подтверждается.       – Капитан Ваймак взял на себя эту ношу, – она слегка улыбается, – Попросил меня развеять твою хандру.       Эндрю лишь закатывает глаза и чувствует в груди легкий смех.       Если бы Нил слышал это, он бы сощурил глаза и показал зубки.       Мысль о Ниле словно обливает его ведром холодной воды. Миньярд даже удивляется, как за такой короткий промежуток времени и всего пару фраз Рене все-таки умудрилась если не разбавить обстановку, то хотя бы отвлечь Эндрю.       Видимо, что-то на лице Эндрю изменилось достаточно, чтобы Рене уловила перемену настроения – у нее всегда получалось чувствовать чужое настроение, словно свое. Ее итак слабая улыбка потухла, оставив в глазах только сожаление и досаду. Эндрю сразу хочет ее выгнать.       – Не жалей меня.       – Я не жалею тебя, – она делает упор на последнее слово, – Я тоже боюсь за Нила. Пусть мне и не удалось с ним пообщаться, как Дэн и Мэтту, но я вижу, что он важен для тебя.       Но Рене так смотрит Эндрю в глаза, что в его груди что-то сжимается, а верхняя губа подрагивает.       – Не ври, – он выдыхает, – Просто… Нет.       – Я не вру. Я не жалею тебя. Я волнуюсь за тебя.       Эндрю хочется сказать, что ей нельзя и волноваться за него тоже, но в ушах сразу звучит голос Бетси о саморазрушении. Та ведьма обожает давать другим людям советы, но самое ужасное в них – это то, что они никогда не лишние и никогда не непрошенные. Бетси всегда знает что, кому и когда пояснить. Да так, чтобы спустя время, вот как сейчас у Эндрю, эти слова еще повторялись и повторялись в голове.       – Я не тот, за кого надо волноваться.       – Возможно.       И снова молчание. Они молчат достаточно долго, чтобы разговор считался оконченным, а Рене начала отходить к выходу из трюма. Состояние Эндрю вернулось к беспокойно-подвешенному.       Но Уокер обернулась прямо в дверях трюма и бросила на Эндрю взгляд, полный темноты и намерений.       – Помни, что мы пираты не просто так. Забудь про патент, мы все еще против Короны.       И, возможно, Эндрю должен был услышать именно это.       Потому что почти сразу после ухода Рене он идет к Кевину.

***

      Кевин находится среди Лисов меньше всех, но уже успел завоевать доверие команды достаточно, чтобы стать квартирмейстером. Его не находили, не просили, не приглашали на работу – будучи максимально самостоятельным, он пришел сам.       Причем буквально: Кевин взошел на оставшуюся в порту "Лисью Нору", пока все Лисы были на суше. Мальчику-охраннику он представился новым членом команды, и, в сумме с несколькими монетами на алкоголь, его легко пустили.       Из-за этого он сначала даже раздражал Эндрю – напыщенный, самоуверенный, так еще и оказалось, что он был охотником. Миньярд уже знал Нила на тот момент, поэтому к Кевину относился чрезвычайно настороженно.       К счастью, его опасения не оправдались: Кевин оказался лишь чертовым ботаником, обожающим мореплавание и все, что с ним связано. Быть охотником казалось для него простейшим способом заниматься любимым делом за хорошую оплату. Но потом Дэй встретился с минусом, о котором, почему-то, раньше не задумывался.       Будучи охотником, ему пришлось убивать.       Было просто быть новичком, которому по чину не позволяли заниматься “большими делами”. Было просто следить за припасами, парусами, снаряжением. Стало сложно видеть под водой живое существо и пытаться в него выстрелить.       Именно поэтому осмеянный командой и капитаном Кевин вылетел из охотников и прилетел к Лисам.

***

      Эндрю нашел Кевина возмущающимся и кричащим на Ники. В руках последнего была развернутая карта с пометками, и Кевин то и дело указывал на нее пальцем.       – Мы не можем, Блять, плыть прямо к Короне! – голос Дэя срывается, а Эндрю подходит ближе и прислушивается, – Если ты так соскучился по суше, не нужно загонять нас всех за решетку!       – У нас патент, – Ники рвано выдыхает, – Они не имеют права нас задерживать. Особенно если мы просто проплываем мимо.       – Они не имеют права по их же законам! Им ничего не стоит просто, блять, взять и обойти их. Это Корона!       – А ты трус! – Ники огрызается, но в уголках его глаз скапливаются едва заметные слезы, – Если ты думаешь, что из-за твоего страха вернуться к большому, злому папочке, который тебя обижает, вся команда должна тратить лишнее время на обходы, а не просто плыть напрямую – ты пиздецки самоуверенный трус.       – Да как ты!–       – Дэй.       Эндрю встает между Кевином и Ники.       – Надо поговорить.       – Если ты не заметил, я слегка занят.       – Твои попытки оправдаться, – Миньярд слегка кривит губу, – такие же никудышные, как и весь ваш диалог. Либо признай, что ты боишься Короны, либо оставь Ники в покое.       – Мы не можем плыть без согласования–       – Не утонем. Пошли, – Эндрю тянет его за рукав, оставляя Ники, замершего в недоумении.       Миньярд отводит Дэя под трап, заставляя его пригнуться. Мимо них иногда проходят Лисы, но лестница все равно достаточно хорошо скрывает их от чужих глаз, чтобы никто не задавал лишних вопросов.       – Расскажи мне. Где Корона держит русалок?       – Что? Эндрю, какого черта?       – Расскажи. Мне. – Миньярд складывает руки на груди и приподнимает бровь в ожидании.       – Я не знаю, Эндрю, – Кевин выдыхает и отводит взгляд, – Мы только отвозили, мы не…       – Куда?       – Что?       – Куда отвозили?       Кевин мнется несколько секунд. Он смотрит на Эндрю со смесью мольбы и отрицания. Миньярд понимает, что вспоминать охотничьи времена для Дэя – не очень приятно, но его дискомфорт сейчас волнует Эндрю меньше всего.       Эндрю выдерживает его взгляд и приподнимает бровь. Наконец, Кевин сдается.       – Я не знаю! – он вскидывает руки и едва не задевает лестницу над ними, – Я не знаю, Эндрю. Это был остров, искусственный остров, все здание им было. Другие охотники называли его зоопарком.       – Зоопарком?       – Да. Мы, – Кевин все еще не может избавиться от идеи принадлежности к охотникам. Эндрю все еще считает это слабостью, – держали их в аквариумах. Как тот стеклянный ящик, в котором мы перевозили твою русалку, но другой. Специально созданный для них, больше и надежнее.       Как будто русалке так легко выбраться из контейнера и сбежать с корабля. Ей пришлось бы ползти на руках, и Эндрю уверен, что каждый охотник бы уже успел поймать ее.       – Я не знаю, как их там содержат. В таких же аквариумах, наверное.       – Как домашних питомцев.       – Как животных на убой, – поправляет Кевин.       Эндрю стискивает зубы. Лишнее напоминание о том, зачем Нила поймали, впивается когтями в его внутренности. Глупая, импульсивная, нерациональная часть Миньярда хочет кричать “Это не так!” и, возможно, ударить Кевина. Разумная, стратегическая, рациональная часть Миньярда хочет умереть.       – Где этот “зоопарк”?       Кевин хмурится, но потом резко смотрит на Эндрю, как на сумасшедшего.       – Ты же не собираешься отправиться туда? – его голос подрагивает. Он снова звучит, как слабак, – Эндрю, это отвратительная идея. Тебя там убьют, Эндрю, ты не понимаешь.       – Я не спрашивал твоего мнения.       Голос Эндрю острее лезвия меча. Он не собирается слушать аргументы Дэя: он не может просто взять и отпустить Нила, не может не попробовать.       Он лучше умрет, зная, что он не бросил Нила, чем выживет, но будет всю жизнь помнить.       – Ты просто не доплывешь туда! Даже обычные охотники не могли пересекать границу зоопарка, мы туда добирались только из-за генерала, только они могут позволить… – Кевин машет головой, словно мысль о генерале еще хуже, чем мысль об охотниках. Но поднимая взгляд он видит ту самую опасную искру в глазах Эндрю – единственное оправдание тому, как они смогли подружиться с Рене. Это уверенность, то намерение, это безудержная устремленность.       – Значит, мы найдем твоего генерала.       – Что? Ты с ума сошел?! Эндрю, Жан тебя даже слушать не будет, он–       – Ах, Жан значит? – Эндрю наигранно удивляется, – Чересчур фамильярно вы относитесь к вашему бывшему начальнику, квартирмейстер Дэй.       – Ты меня вообще слушаешь?!       – Нет, – Эндрю хмыкает и оглядывается. По палубе все еще бродят Лисы, так что он хватает Кевина за рукав и тянет, – Пойдем, Дэй. Расскажешь про своего Вальжана поподробнее, но у меня в каюте.