Разноцветье

– И когда ты только успел так вымахать? А ну пусти! Пусти сказал! Чонгук-а! Заливающийся смехом Чонгук не обратил на его слова никакого внимания. Джин улыбался тоже, но смех стоически сдерживал в угоду того, чтобы продолжать деланно возмущаться. Чонгук лишь хихикал в ответ. Он сжал Джина сильнее в своём захвате, сдавил чуть не до хруста костей. Тот крякнул, вырвав у бесстыжего донсена ещё один смешок, и сдавил его в ответ. Всё-то ему смешно! Пусть тоже получает! Кто тут, между прочим, хён? Они покатились по ковру в гостиной, продолжая шуточную борьбу. Чонгук проигрывал, но только потому, что смеялся так сильно, что не хватало воздуха. Время было доставать туз из рукава – ха, Чонгук что, думал, что Джин будет играть честно? Когда Джин впился длинными пальцами младшему в бока и начал щекотать, смех того перешёл в тонкие высокие взвизгивания. – Хён, нет! Не – нечестно, хён! – давил Чонгук из себя слово за словом, но получалась больше неразборчивая мешанина из несдержанного смеха и визга. Он взбрыкнулся раз, другой – но Джин тоже не промах, плавали, знаем. Чонгук был гибкий, извивался, как уж, силился уползти от него куда-нибудь, но грозный хён был неумолим. В конце концов Чонгук выдал задыхающееся: – Сда-сдаюсь! Только тогда Джин отстранился, удовлетворённый. Чонгук наконец расслабился, роняя голову на ковёр и тяжело дыша приоткрытым ртом. – Так-то перечить хёну, – назидательно произнёс Джин, шутливо хлопая младшего по щеке. Тот отмахнулся, отвернул голову, пытаясь восстановить дыхание. – Так нечестно, хён, – пробурчал он со своего места проигравшего на ковре. Джин продолжал с королевским видом восседать у него на бёдрах, а от слов Чонгука втянул на лицо притворно-возмущённое выражение. – Что-о? А кто укусил меня как-то за ухо? Кто это был? Чонгук прервал его обречённым стоном. – Ты теперь всю жизнь припоминать будешь? Это было один раз! Но знаешь, раз тебе так запомнилось, то я могу и повторить! – К концу фразы на лице у младшего расцвела ехидная ухмылка, а потом он даже зубами клацнул в притворном укусе. Учитывая, как широко он улыбался, жест вышел просто очаровательным. Сердце Джина к такому готово точно не было. Не в силах сдержать порыв, он сжал лицо Чонгука своими ладонями, а сам надул губы и запричитал: – Думаешь, можешь что угодно вытворить и тебе всё сойдёт с рук за милую мордашку, да? Так ты думаешь, несносный хулиган? Пока Чонгук тщетно пытался отбиться, выдавая сдавленные звуки протеста, Джин наклонился ниже, смял прелестные мягкие щёчки. – Наш обаяшка Гукки совсем вырос и так похорошел, ну что же мне с тобой делать, – продолжал причитать он, на что Чонгук выдал сдавленное: – Хён! Хватит уже! Его лицо выглядело как пельмешек. Очень милый пельмешек, особенно с выпяченными губками бантиком. А ещё Джин мог открыть небольшой секрет: он прекрасно понимал, что если бы Чонгук на самом деле хотел от него отбиться, то они бы уже давно не сидели (лежали?) вот так. Когда Чонгук чего-то действительно хотел, это обычно чувствовали на себе все присутствующие. – Ах, хватит? – подыграл Джин, весело фыркая. – Ты говоришь хватит? Тут он отнял правую руку от щеки Чонгука и молниеносным движением дёрнул её ниже, приготовившись к атаке, надеясь застать младшего врасплох. – А как насчёт такого? – воскликнул он, одновременно с этим начиная выкручивать правый сосок Чонгука. Ну да, они у Чонгука были чувствительные. Ну да, иногда, когда Чонгук ни в какую не хотел просыпаться, Джин использовал против него эту секретную технику. В какой-то момент Чонгук научился мастерски выворачиваться и уходить от атаки, а в последнее время делал это с особым рвением – но сейчас он действительно оказался не готов. Вот только и сам Джин оказался не готов, потому что вместо ожидаемого визгливого вскрика изо рта опешившего Чонгука вырвался звук, больше напоминающий стон. И это было… неожиданно. Чонгук застыл, и Джин застыл тоже, в голове у него всё перевернулось, от лёгкого игривого настроения не осталось и следа. От одного этого краткого, наполненного чувством звука, который явно был выпущен ненамеренно, Джин вдруг ощутил горячую вспышку стыда напополам с чем-то ещё, о чём ему не хотелось думать. Он смотрел на Чонгука, разложенного под ним, растрёпанного, раскрасневшегося, в домашней растянутой футболке, которая беззащитно открывала его горло и ключицы. Чонгук глядел в ответ большими блестящими глазами и кажется едва дышал. И Джин – он правда просто с Чонгуком играл. Он не имел в виду ничего такого, так что сейчас должен был отшутиться и подняться с бёдер Чонгука. Своего друга Чонгука. Семнадцатилетнего Чонгука, с которым они знали друг друга чуть не всю жизнь. Джин должен был сказать что-нибудь незначительное и повести себя так, словно ничего и не случилось – вместо этого он не мог отвести от Чонгука глаз. Потому что правда… в общем, правда состояла в том, что его чувства по отношению к Чонгуку возможно, только возможно, выходили за рамки дружеских. Чуть-чуть. Ну то есть Чонгук был такой хорошенький, очаровательный, умный, смешной – он был классным парнем, и наверняка любой его друг, любой близкий друг, находил себя немного… влюблённым? Это было нормально, так? Это было не нормально, Джин понимал. То, как он задерживался взглядом на улыбке Чонгука дольше положенного, зависал на его губах, на звуке его голоса, терял мысль, глядя, как ветер треплет его волосы, а один раз, когда вспотевший после долгой прогулки Чонгук сбросил свой рюкзак на землю и, наклонившись, принялся в нём рыться, Джин… В общем Джин залип совсем не на том, на чём стоило бы – и зачем Чонгук вообще надел тогда такие короткие шорты? Так вот, Джин на самом деле всё понимал. И хотя ощущал ужасный стыд и вину, он ничего не мог поделать со своими мыслями. Он не мог контролировать то, в каком направлении они иногда шли. Но Джин также считал, что не существовало ещё человека, который в совершенстве бы владел таким умением. Поэтому он делал, что мог. Джин старался, чтобы это – чем бы оно ни было – никак не проявлялось. Потому что Чонгук был его давний друг. Потому что ему не хотелось, как бы банально это ни звучало, его терять. В конце концов потому, что не хотелось признавать, что его, двадцатидвухлетнего Сокджина, привлекает тот, кто по идее привлекать не должен. Никак. Никоим образом. Стоп. Красный свет, Джин, ты вместе со своими неправильными мыслями несёшься вот ровно в пропасть, стоять! Чонгук что, действительно застонал? – Хён, слезь, – наконец вырвал их Чонгук из молчаливых гляделок. Младший отвёл взгляд, лицо его потеплело под рукой Джина – тот всё ещё держал руку у него на щеке, а вторая лежала у Чонгука на груди, пока задницей он ощущал… Джин и хотел бы что-то сказать, – что-то лёгкое и шутливое, как должен был, – но в горле пересохло, а в голове было пусто, поэтому он просто подчинился без слов. Ладно. Ладно. Чонгуку всего семнадцать, гормоны бушуют, и то, что Джин почувствовал… Это была здоровая реакция здорового организма. Это было нормально, в отличие от того, что ощущал Джин. В голове всё ещё бился изданный Чонгуком звук. Такой неожиданный и мимолётный, но вместе с тем мелодичный, и мягкий, и желающий. Ни с чем не спутываемый. Джин заставил Чонгука застонать. Он заставил его застонать тем, что сжал ему сосок. Джина запоздало залило стыдом, чувство обдало жаром, стянуло грудь, и его поспешная фраза о том, что он пойдёт, посмотрит, как там пицца, тоже вышла неловкой. Чонгук молча, так же неловко кивнул в ответ. Он успел сесть, но пока не поднимался с пола и устроил руку на согнутом колене так, чтобы она прикрывала его промежность. Джин развернулся и скованными поспешными шагами ушёл на кухню, чтобы проверить пиццу, которой было готовиться ещё добрых десять минут, о чём они оба прекрасно знали. * Вечером того же дня Джин с Чонгуком, устроившись на диване, рубились в приставку. Неловкость от ранее случившегося быстро спала – не зря же они с Чонгуком знали друг друга всю жизнь, неловких моментов между ними было хоть отбавляй, – однако невесомое напряжение осталось. Оно прослеживалось в том, как Чонгук периодически встряхивал головой – так, чтобы чёлка падала на глаза, что было первым и очевидным признаком смущения, – в том, как он проводил рукой по задней стороне шеи и особенно в том, как он бросал на Джина вороватые взгляды, когда думал, что тот не видит. Чонгук нервничал, Джин старался вести себя как обычно, напряжение висело над ними весом невысказанных слов, и в конце концов Джин предложил зарубиться в приставку. Чонгук идею подхватил – ещё бы, ему одного слова «соревнование» было достаточно, в любом контексте. Тогда милый младшенький забывал про любое смущение и превращался в неостановимо следующую к цели машину для убийств. Джин, конечно, об этом знал, ещё бы он не знал, и в данный момент малодушно этим пользовался. Потому что а что ещё ему было делать? Поговорить с Чонгуком о случившемся? Сразу нет. Успокоить и сказать, что в адекватной реакции молодого организма на определённого рода стимуляцию нет ничего постыдного? Да лучше сразу удавите. Признаться, что реакция Чонгука была совершенно нормальной, уж Джин-то понимает, потому что это у него тут что-то по-настоящему ненормальное, кстати Гукки, мне очень нравятся твои губы, давно хотел поцеловать их разок, можно? От одних мыслей об этом по телу бежали нервные мурашки и хотелось либо убежать с криками, либо запрятать Чонгука куда-нибудь далеко, подальше от извращённых фантазий старшего друга, которому Чонгук доверял. Да, Чонгук ему доверял. И Джин так старался оправдывать это доверие. Чонгук был точно маленький утёнок, следовавший за Джином хвостиком – ну или крольчонок, да, такое сравнение подходило больше. Чонгук был таким безнадёжно наивным и доверчивым, особенно по отношению к своему хёну, на которого смотрел с неизменным восхищением и желанием принять от него любую мудрость. Джин не знал, чем заслужил это восхищение, эту безусловную любовь от самого доброго человека, которого он только знал. И ему было больно от того, что сам он, отвечая Чонгуку тем же, не мог заявить, что его намерения были полностью чисты. Он хотел удержать Чонгука рядом – тот был для него словно маленькое солнце, такое яркое, тёплое, родное. Джин хотел бы сложить ладони лодочкой, посадить в них Чонгука и уберечь от всего в этом мире, что могло причинить ему боль. Но он не мог – потому что знал в глубине души, что желал он намного большего. Того, что Чонгук никак не мог ему дать. Джин никогда бы не посмел причинить Чонгуку боль. Он мог дать волю своему порыву уберечь – и только. Всё остальное должно быть заперто на замок. Чонгук не мог узнать о том, как отчаянно Джин желал зацеловать его губы, когда младший, вскинув руку с контроллером вверх, выдал победное: «Да!» после окончания их матча. Не должен был знать, как Джину хотелось не шутливо потрепать его по волосам, а погладить по голове, нежно, с намерением, чтобы затем перейти на шею, заставить мурашки пройтись по гладкой юношеской коже. И Чонгук совершенно точно не должен был узнать, что когда он лежал под ним, раскрасневшийся, смущённый и возбудившийся, Джин начал возбуждаться тоже. Чонгук был самым ценным, самым любимым, Чонгук был его другом. Он был так молод – и так совершенно неотразим в глазах Джина. Джин никогда не позволил бы себе его разбить. Поэтому когда Чонгук поднял руку, Джин только дружески хлопнул по его раскрытой ладони, хотя всё, чего ему хотелось – это взять руку Чонгука в свою, развернуть к себе и поцеловать тыльную сторону его ладони. * Позже, но всё ещё вечером того же дня, Джин с Чонгуком тюленями лежали на диване и залипали каждый в свой телефон. Всё было как обычно, по крайней мере Джин так думал. Неловкая ситуация была умело разрешена, файтинг в Мортал Комбат успешно Чонгуком выигран, а пицца с удовольствием съедена. Оба вернулись в свою зону комфорта и отошли от случившегося на ковре. Джин, к примеру, точно перестал думать о всяких там стонущих Чонгуках. Никаких стонущих Чонгуков в его голове, да, именно так. Джин вновь вперился невидящим взглядом в телефон, вполне довольный перспективой провести таким образом весь вечер. Вот только у реального Чонгука, не того, что в его мыслях, явно были другие планы. То, как он вдруг отбросил телефон нервным, раздражённым движением – Джин понял, что что-то было не так по одному этому движению, ещё до того, как Чонгук принял сидячее положение на диване и выдал решительное: – Хён! Джин сразу отложил телефон и сел тоже, устроился рядом с натянутым струной Чонгуком. – Что такое, Чонгук-а? – спросил он мягко, но серьёзно. От одного этого вопроса Чонгук вдруг сгорбился, словно всё напряжение утекло из его тела, решительная нота исчезла из изгиба его рта, вместо этого он опустил взгляд и скомкал руки на коленях. – Хён, – сказал он уже совсем другим, жалобным тоном. И о нет, его губы дрогнули, Джину же не показалось? Он едва успел уловить блеск чужих повлажневших глаз, как уже инстинктивно подался вперёд, обнял Чонгука, вдруг показавшегося таким маленьким, таким уязвимым на его диване. Его объятия словно послужили спусковым крючком – Чонгук вжался в него в ответ, обвил руками и заплакал. У Джина едва не разбилось сердце, здесь же, на месте. Его маленький Чонгук-и плакал, о боже, это что, Джин был виноват? Джин довёл своего младшего до слёз? Его сердце чуть не разбилось вновь, на этот раз от давящей несчастной вины, но Джин вовремя взял себя в руки. Сейчас он был нужен Чонгуку, так что принялся всеми силами утешать, гладить по голове, по спине и говорить успокаивающие, ничего не значащие слова. Внутри же он ощущал непередаваемую грусть. Чонгук не должен был плакать, только не его Чонгук, только не такими несчастными всхлипами. – Хён, – сдавленно всхлипнул он Джину в плечо. Джин поморгал, отгоняя собственные слёзы. Он должен был помочь Чонгуку, а не плакать вместе с ним. – Прости, хён, я н-не хотел, я не… – Чонгук-а, ну ты чего? Всё хорошо, ты не сделал ничего плохого, – отозвался Джин тем самым мягким, любящим тоном, который берёг только для своего любимого донсена. Обычно это всегда помогало, и Чонгук расцветал от слов хёна, но сейчас он только затряс головой. – Нет, я видел, вид-дел, как ты смотрел на меня. – Джина будто ледяной водой окатило от этих слов, но тут Чонгук продолжил: – Я правда не хотел тебя расстраивать, я виноват… Тут Джин обнял его ещё крепче, заглушая слова своим свитером, в который Чонгук уткнулся лицом. Что этот младший себе надумал? – Что ты там себе надумал? – озвучил Джин крутившийся в голове вопрос. – Чонгук-а, ты не сделал ничего плохого, ты меня не расстроил… – Расстроил! – вдруг с чувством отозвался Чонгук и попытался отстраниться. Джин не позволил, так что в итоге младший пробубнил ему в плечо: – Я же видел, и я не хотел – так получилось! Он плакал уже меньше, но его тело периодически вздрагивало под руками Джина от проглатываемых всхлипов. Действительно надумал себе непонятно чего, да ещё хёна не слушает, что же это такое! Джин твёрдо отстранил Чонгука от себя, и тот подчинился, сжимаясь, опуская голову, не встречаясь с ним взглядом. Джин дотянулся до лежащей на столике между грязных тарелок пачки салфеток, вытянул одну, поднял лицо Чонгука за подбородок и начал вытирать его слёзы. Потом протянул одну, чтобы тот высморкался. Чонгук подчинился, глядя на него большими грустными глазами, сопя забитым от плача носом. Когда он закончил, Джин сказал: – Послушай хёна, Чонгук-а, внимательно послушай. Ты меня не расстроил, а только удивил. Ты никогда бы не смог меня таким расстроить, это… – Он ощутил мгновенную вспышку неловкости, но продолжил: – Чтобы ты знал, у тебя совершенно нормальная реакция. На самом деле, это мне стоило бы извиниться… – Нет! – оборвал его Чонгук. – Хён не должен извиняться! – Тут он отвёл взгляд, заплаканное личико раскраснелось, но он твёрдо закончил: – Мне понравилось. Сердце Джина пропустило удар, низ живота опалило жаром, щёки заалели. Мгновенье спустя он взял себя в руки и шутливо отозвался: – Да уж, это я понял. Ты так стонал. Чонгук издал наполовину недовольный, наполовину смущённый звук, надул губы, а потом вдруг порывисто обнял Джина. Тот охнул от неожиданности, но обнял Чонгука в ответ. Младший сжал его в своих руках, и Джин с тревогой подумал, что он сейчас снова заплачет, однако вместо этого Чонгук сбитым от эмоций голосом проговорил: – Я тебя люблю, хён. Джин в ответ на это смягчился, растаял, как масло на солнце. Такие слова от Чонгука были настоящей редкостью: он, как все подростки, смущался и избегал подобных нежностей всеми способами. Это делало его собственную инициативу в появлении чувств маленьким бесценным сокровищем. Джин вложил всё своё чувство в ответное: – Я тебя тоже, Чонгук-а, – а потом уткнулся лбом Чонгуку в плечо. Какое-то время они провели в тёплых надёжных объятиях, а затем Чонгук повернул голову и уткнулся до сих пор мокрым носом ему в щёку. Джин хихикнул, отстранился настолько, чтобы иметь возможность взглянуть Чонгуку в глаза, не разрывая объятий. Он критически оглядел покрасневшее и припухшее от слёз лицо младшего, и тут этот младший, этот крошка Чонгук вдруг зажмурился, словно перед опасным прыжком, и клюнул его в губы. Джин застыл с приоткрытым ртом. Это же ему привиделось, да? Это недавние события и его собственные неуместные мысли сыграли с ним шутку, так? Происходящее не могло быть реальным, но тёплый след чужих губ ясно намекал на то, что… В этот момент Чонгук, так и не размыкая век, чмокнул его ещё раз. Он начал действовать увереннее, не отстранился сразу, а Джин от неожиданности сильнее открыл рот. Чонгук чмокнул его своими приоткрытыми губами, осторожно лизнул их кончиком языка, а потом неровно выдохнул Джину в рот и отстранился. Чонгук открыл глаза, глянул на своего хёна, которого только что поцеловал – два раза! – и тогда Джин пришёл наконец в себя. – Чонгук-а, ты – зачем ты, – бесполезно залепетал он в попытке собраться и быть в этой ситуации ответственным взрослым. Чонгук оборвал его тихим, но неожиданно твёрдым: – Не отталкивай меня, хён. Только если действительно этого хочешь. В глазах у него светилось столько чувства, что Джин на миг растерялся – это ли его милый маленький донсен? Чонгук опять наклонился к нему, выдохнул едва слышное: – Можно? И то, как сияли его глаза и горели щеки, каким решительным он казался и каким счастливым – как Джин мог ему такому отказать? Он прикрыл глаза, не отстраняясь, давая тем самым разрешение, а потом Чонгук вновь накрыл его губы своими. Он явно не знал, что делать, но когда Джин приоткрыл губы, с охотой последовал его примеру. Как только их языки робко встретились, Чонгук застонал прямо в поцелуй, задрожал, а потом отстранился и прошептал, словно делясь секретом: – Если будем много целоваться, я кончу. И Джин, унесённый ситуацией, не почувствовал ни капли той тревоги и вины, которую должен был ощущать, целуя своего семнадцатилетнего донсена вместо того, чтобы оставить его в покое. Джин ощущал только нежность любви и жар возбуждения, крепко сплетающиеся внутри и опадающие в низ живота. – Чего ты хочешь? – спросил Джин мягко, внимательно следя за тем, чтобы тон его голоса не показался принуждающим или слишком желающим. Он не хотел давить на Чонгука, и если бы тот сказал ему сейчас, что хочет остановиться… Тут Чонгук взял его за руку и потянул на себя, а сам принялся опускаться на диван. Джин последовал за ним, оказываясь сверху, но не прижимаясь вплотную. Он смотрел на Чонгука, с влажными губами и блестящими глазами, уже такого разгорячённого, хотя они ничего толком не сделали, – смотрел и не понимал, как мог он не целовать его раньше? Теперь не делать этого казалось Джину немыслимым, хотя несколько мгновений назад он представить не мог, что будет вот так укладываться с младшим на диван. – Хён, я хочу… – Тут Чонгук закусил губу и повёл правую руку Джина, которую продолжал держать, к своей промежности. Джин затаил дыхание, Чонгук тоже кажется не дышал, когда опустил руку своего хёна туда, где вставший член натягивал ткань домашних шорт. Джин автоматически сжал пальцы на твёрдой горячей длине, а Чонгук содрогнулся всем телом, заломил брови и издал высокий жалобный стон. – Тише, Гукки, ты молодец, такой молодец, – похвалил Джин, чуть разжимая пальцы. Чонгук не переставал, зажмурившись, дрожать от чувствительности. – Мне прекратить? Чонгук распахнул глаза и без промедления выдал: – Нет! Не останавливайся, хён, это так – это очень, – тут его голос скатился в дрожащий вздох, – это приятно. Джин не стал даже двигать рукой, просто снова сжал пальцы, чтобы не испугать обилием ласки, но тут Чонгук глянул на него тёмными глазами и сказал едва охрипшим голосом: – Хочу твою руку под шортами. От этих слов жар в низу живота отозвался обжигающей вспышкой. Чонгук был таким чёрт побери сексуальным, и знаете, Джин правда был очень слаб, потому что несмотря на вопиющую неправильность происходящего, он с искренним рвением сунул свою руку младшему в шорты, как тот и попросил. От прикосновения к обжигающе-горячему, вельветово-нежному члену Джин почувствовал бегущие по всему телу мурашки и скручивающийся плотнее узел возбуждения, заставляющий член пульсировать в штанах. Джин не успел сделать больше, чем накрыть член младшего ладонью, но Чонгук, восхитительно чувствительный, совсем неопытный, громко застонал, и глаза его чуть не закатились от удовольствия. – Хён, хён, Джин-хён, – повторял он его имя словно мантру, высоко и протяжно. Джин сжал его член, и очередное «хён» окончилось ярким, насыщенным стоном. – Потрогай меня, хён, пожалуйста, потрогай, я сейчас – я с-сейчас, – бормотал Чонгук, мечась под Джином на диване. Он пытался, насколько мог, податься под ласкающее прикосновение и был самой крошечной очаровательной зайкой, дрожащей у Джина в руках. И он так сильно хотел кончить. К лицу Чонгука прилила кровь, на глаза навернулись слёзы, а взгляд был уязвимо искренним, открытым и умоляющим. Не спуская глаз с его вспотевшего красного лица, Джин поудобнее обхватил член ладонью и начал быстрыми, торопливыми движениями дрочить младшему. На этот раз глаза того точно на миг закатились, и он содрогнулся, вскидывая бёдра в погоне за стимуляцией. Джину пришлось прижать его к дивану, продолжая двигать рукой. Чонгук издал звенящий высокой чистой нотой вскрик – самый восхитительный звук, что Джину доводилось слышать, – а потом начал кончать. Джин не отрывал взгляда от его лица и неоспоримого блаженства на нём, он ловил каждое выражение, его зажмуренные глаза, жалобно заломленные брови, приоткрытый в истоме рот. Джину не нужно было даже кончать – только бы видеть, как кончает Чонгук. Его пульсирующий член вытолкнул из себя последние ниточки спермы, и Чонгук расслабился на диване, растёкся на нём с довольным вздохом. – Ты испачкал себе всю футболку, и если скоро не встанешь, всё это польётся на мой диван, – не преминул напомнить Джин, убирая руку и отклоняясь назад. Он пытался звучать как можно беспечнее, словно всё было как обычно, хотя сердце до сих пор неровно билось в груди, дыхание ещё не выровнялось, а член был до болезненности твёрдым. Но он пытался убедить себя, что ничего страшного не произошло. Ну да, Чонгук поцеловал его, а потом попросил ему подрочить, что Джин и сделал. Такое… случается? Чонгук издал страдальческий стон и разлепил мокрые ресницы. – Хён, ну хоть секунду мне дай, – заныл младший, а потом обвиняюще добавил: – А ты даже не кончил! Давай я… – Давай ты, – оборвал его Джин непререкаемым хёновским тоном, – сначала приведёшь себя в порядок и не будешь говорить со мной в запачканной спермой футболке, да к тому же подвергать опасности мой драгоценный диван. С этими словами Джин дотянулся и протянул Чонгуку пару сухих салфеток. Тот вздохнул, но подчинился и начал вытирать свой беспорядок. Он не переставал недовольно бурчать, и это было очень мило, но самое главное – он не выглядел расстроенным, сожалеющим или испуганным. Джин позволил себе выдохнуть. Он не сделал Чонгуку больно. – Хён, – вдруг позвал его Чонгук из своего лежачего положения на диване. Джин взглянул на него, и сердце в который раз сжалось от нежности: Чонгук был такой забавный, словно взъерошенный воробей в своей запачканной одежде и с растрёпанными волосами, такой открытый и домашний, со своими большими глазами, сейчас оглядывающими Джина с настороженной серьёзностью. – У нас ведь… всё хорошо? – спросил Чонгук с опаской, садясь на диване. – Я имею в виду, я ведь не – в общем, мы же… – У нас всё хорошо, Чонгук-а. Джин улыбнулся ему, и Чонгук улыбнулся в ответ, так широко и искренне, что его глаза превратились в два радостно сверкающих полумесяца, нос сморщился, а передние зубы сделали его похожим на самого настоящего крольчонка. Джин позволил себе взять руку младшего в свою и оставить лёгкий поцелуй на тыльной стороне ладони, как давно хотелось. Чонгук захихикал, в шутку отмахнулся, но глаза его сияли, а щёки горели довольным румянцем. Да, у них точно всё будет хорошо.