Кусты сирени

      — Серёж, я все хотел спросить… — Олег осторожно ведёт кончиками пальцев по невероятно напряжённой руке Серёжи, сидевшего рядом за письменным столом и в тусклом свете настольной лампы писал какие-то непонятные строчки, забывая про сон и отдых. — Как ты попал в детский дом? Было же что-то до него?       Серёжа поднимает на парня уставший взгляд и долго выдыхает. Он очень и очень не хотел поднимать эту тему. Он и сам старался не вспоминать, хотя и помнить там было нечего. Для него все эти мгновения тёмные, черно-белые, с мелкими цветными пятнами.       — Это неинтересная истрия… — Серёжа откидывается на спинку стула и ведёт взглядом по корешкам книг на полке.

Concerto for piano No.26 В.А.Моцарт

      Мальчик уверенно тянет ладошку к тарелке с кусочками яблок, которую принесла добрая старая женщина. Как её звали и почему она ходила за ним, он не знал. В пять лет сложно помнить длинные имена, начинающиеся с «мадам» или «господин». Тёплая бледная рука осторожно придерживает его, улегшись поперёк живота, а где-то высоко над ухом слышится добрый смешок. В комнате ужасно пахнет духами и цветами, но эти золотистые дольки и их тонкий сладкий аромат влекут к себе.       — Fiston, fais attention. Tu te souviens de ce que papa a enseigné?       — Oui, maman. — Мальчик садится ровно и складывает руки на коленки, которые видны из-под синих шорт. — Разрешите мне взять дольку яблока?       Под умиленные вздохи совершенно незнакомых ему дам, которым им и хвастаются, мальчик стаскивает яблоко с тарелки и, улыбаясь во все щеки, улетает его за секунду. Даже как-то легче стало в этой душной дурно пахнущей комнате.       Серёжа болтает ногами, свисающими с дивана. Почему он не достаёт до пола? Он же вот тут, совсем рядом. Пластинка, хрипя от старости, идёт на новый круг, и Серёжа качает головой в такт льющейся мелодии. Под неё хочется спать, но все вокруг уверенно хохочут.       Серёжа прикладывает указательный пальчик к надутым губкам и обводит всех взглядом ясных голубых глаз. Фе. Какие все страшные. Зачем в помещении носить шляпу? Да ещё и с перьями… Почему у той тётки такие огромные грасные губы с синие брови?       Серёжа поворачивается к женщине, обнимавшей его одной рукой и улыбается. Все равно его мама самая красивая здесь. Ей больше всех идёт её голубой платье и длинные перчатки. Хотя зачем ей перчатки? Она же не будет играть в снежки.       Она поглажывает мальчика по голове, по плечам и рукам. Серёжа чуть прижимается к ней, пряча лицо где-то в её боку. Он хочет спать.       Ещё десять минут назад он в мыслях усмехался над старой гувернанткой, которая говорила, что юный граф должен ложиться в постель не позже девяти вечера, но вот часы бьют эти девать, а он все ещё здесь, в этой комнате, слушает какие-то серьёзные разговоры о войне и возмущениях рабочих. Ему далеко до всего этого, ему ещё расти и расти, поэтому он закрывает глаза и тихо вздыхает. Сейчас бы в кровать, к своему плющевому волку, которого отец подарил ему на день рождения. Он английский, чёрный с большими карими глазами, но совсем не страшный, а очень даже милый.       Мама кого-то зовёт, и через минуту Серёжу провожают в комнату, помогают переодеться и укладывают спать. Сказок сегодня никто не читает, потому что не до этого. Мальчик комкает в руке край одеяла и смотрит на волка.       — Сегодня должен был приехать папа и привезти тебе друга. Но он не приехал… — Серёжа грустно вздыхает и обнимает игрушку. — Значит будем мы с тобой только вдвоём. Тебе, наверное, было очень скучно здесь одному. Мама не разрешает мне других игрушек, потому что, она сказала, я должен быть умным и ответственным, как папа, потому что я будущий граф. Разве я похож на графа?       Серёжа, ещё раз вздохнув, прячет голову под одеяло и, полежав пару минут, засыпает. Под одеялом, в обнимку с волчонком, хорошо, тепло и спокойно. Не пугают не разговоры, не крики женщин внизу, ни громкие ноты мелодий. Завтра Серёжа выучит новый стих вместе с мадам и обрадует маму.

Соната №14 Л. ван Бетховен

      Серёжа уверенно смотрит вперёд, стараясь не думать об обращенных на него десятках взглядов. Его родителям, стоявшим ближе всего к стулу, снова захотелось им похвастаться. Ну ещё бы! Такой способный мальчик в свои-то шесть лет!       — Буря мглою небо кроет… — Серёжа перебирает от волнения свои маленькие бледные пальчики, но стоит, уверенно расправив плечи. Некогда бояться! Он же не ребёнок какой-нибудь, а будущий граф! Какой же из него будет граф, если он будет бояться рассказать стих любимого поэта гостям?       — Наша ветхая лочужка и печальна, и темна… — Где-то глубоко внутри сворачивается какой-то узелок или комок непонятных чувств. Собственный голос кажется теперь чужим, но Серёжа продолжает говорить, пока силы не заканчиваются, а слово не обрывается где-то на середине, — Выпьем с горя, где же кру…       Темнота, прятавшаяся в уголках глаз, и жар, скрывавшийся под воротничком его детской белой матроски, полностью поглощают его, не оставляя сил на банальное стоять.       Как он упал, Серёжа не помнит, но знает точно, что упал с громким грохотом, больно ударившись носом о дорогой паркет. Он не помнил, но точно слышал, где-то вдалике, как заметались по зале гости, переживая не то за него, не то за испорченный вечер.       Помнит только, как открыл глаза в своей тёмной комнате, в тёплой кровати, с волчонком в обнимку и с полотенцем на лбу. Во мраке он ничего, кроме цветных пятен и точек, не видел, но отчётливо слышал звонкий шлепок.       — Зачем ты его вообще притащила в свой салон? — Где-то в самом углу с хрипом басил голос отца, которого Серёжа даже испугался. — Ты же прекрасно знаешь, в каком он состоянии!       — Да он перед вами выслужиться хотел, чтобы вы наконец похвалили его! — Женщина с тихими всхлипами, видимо, переминалась с ноги на ногу, потому что коблуки её цокали в одном месте. — Вы же всегда им не довольны…       — Нечего его хвалить: не собачка! Надо привыкать, что за стишок по головке не погладят. — Отец, видимо, что-то сделал, потому что мать тихо взвизгнула. — Это ты его приучила. За каждую мелочь его, Господи, прости за выражение, в попочку целуешь. Вот он и бегает, как щенок!       — Зато вы ни разу не взглянули на него милостиво. Он для вас и так, и эдак! Лобит вас больше, чем Пушкина! Мать родная ему не нужна, лишь бы батюшка пальчиком повёл. — Женщина, теперь уже точно заливаясь слезами, шмыгнула носом в платок.       — Как будто он тебе нужен! — Серёжа мелко вздрогнул, вдруг ясно понимая смысл этих слов. Зачем же тогда мама называла его «mon amour» и показывала гостям? — Да ты бы его уже давно выкинула, если бы не наследство!       — Да катитесь вы к черту со своим наследством и выродком! Вы же мне всю жизнь испортили. Вы низжайший человек, женившийся из-за пари на десять червонцев!       Судя по звукам отдаляющихся шагов и голосов, родители решили обсудить все, что хотели, вне комнаты.       Серёжа разжал зажмуренные ещё в начале разговора глаза и тихо-тихо шмыгнул. Обзор по-детски застлали слезы. Мальчик, часто моргая, уставился на игрушку и провел рукой по короткой искусственной шерсти. Теперь ему ужасно страшно.       Хотелось плакать, кричать, звать маму, но ему вдруг стало ещё страшнее, хотя, казалось бы, куда больше. Его же точно за любую оплошность не только выпорят, но и могут отдать в пансион. Оттуда, как сказала старая мадам, редко возвращаются домой.       Слишком, слишком рано Серёжа понял, что во всем доме у него теперь нет никого, кто бы его любил так же, как любит он. Остался только вот этот волчок, который всегда успокаивал его после кошмаров, но он же не защитит от ремня и розг.       Слишком, слишком рано закончилось беззаботное и счастливое детство.

Волчок (Русская колыбельная) Theodor Bastard

      Всё, что было в последний день его графской жизни Серёжа помнит с завидной точностью и чёткостью.       Серёжа, волнуясь больше обычного, смотрел на дорогу из автомобиля. Его родители разбудили необычно рано, не дали взять даже свою любимую игрушку. Мама аккуратно кладёт руку на его плечо и коротко зовёт своим любимым «mon amour». Серёжа поднимает на неё полные тоски и страха потускневшие глаза. Он в чем-то провинился и теперь его везут в пансион. Точно. Надо было вчера кашу доесть до конца.       — Mon amour, это очень-очень серьёзно. Сейчас очень много плохих людей, которые желают нам самого ужасного. Мы сейчас все сядем в поезд и поедем далеко-далеко, чтобы они никогда не добрались до тебя.       Она, кажется, хотела сказать что-то ещё, но встревоженно прижала мальчика к себе, когда автомобиль затормозил. Серёжа зажмурился, пугаясь этих последних минут рядом с мамой. Почему-то он был уверен, что это последнее, что он неё останется.       Женщина легко целует мальчика в волосы и цепляет на воротник его рубашечки брошь с веточкой сирени. Она выглядела очень печально и напуганно. Серёжа выглядел не лучше.       Сначала вышел отец, а за ним, распращавшись с сыном, вышла и мать. Серёжа остался совсем один. Он, зажмурившись и закрыв уши руками, почти не слышал ни криков, ни выстрелов, но точно чувствовал, как его вытащила на улицу какая-то огромная неповоротливая баба и побежала с ним на руках, всю дорогу удивлённо охая и причитая о его худабе.       Бежала она, в целом недолго, но успела скинуть с головы мальчика его берет и растрепала волосы. Кажется, почти через несколько минут их догнали два — или три — высоких мужика и едва ли не выбили Серёжу из рук тётки. Он запричитала, завыла, стала сетовать на непослушного воспитанника ее группки, который постоянно сбегает с непонятными людьми.       Серёжа всего-то мог, что бессильно прижиматься к пахнущей пирожками и мылом женщине, от которой веяло защитой, и прятать лицо где-то в её плече. По щекам текли обжигаюшие слезы, руки сгребали в маленькие кулочки тонкую ткань её старого платья, детский разум почему-то слишком чётко и ясно осознавал, что сейчас нельзя ничего делать, что, кроме этой бабы, его никто не защитит и не спасёт, что родителей больше нет.       Мужики отстали после долгих расспросов, и женщина уже более спокойно шагнула за забор высокого длинного и тёмного здания. Отчего-то Серёжа точно понимал, что там не будет ничего хорошего, но на улице оставаться не хотел.       Баба протащила его по тёмному коридору в чей-то кабинет, кому-то рассказала все о нем — откуда она вообще о нем что-то знала? — и протащила дальше, на второй этаж, в комнату на четыре человека. Она усадила его на кровать и улыбнулась, взъерошив его и без того растрепанные волосы.       — Ты не переживай. Всё будет хорошо. Тебя теперь никто не обидит.       И Серёжа поверил. Успокоился. Потом по часам пообедал с какими-то другими замызганными детьми, просидел в комнате у окна весь оставшийся день, бездумно глядя на пустую улицу и иногда отвечая на вопросы бабы. Её он почему-то сразу нарек бабушкой, но называл по-детски просто «баба».       Нина Петровна оказалась необычно приятной и успокаивающей. Как волчок Серёжи. Что с ним теперь, лежит ли так же в поместье, или давно радует ребёнка, убившего его родителей мужика, Серёжа не знал. Да и некогда было об этом думать. Надо было думать о себе, о своём будущем, о своей жизни.       Но вот ночью, когда все чувства и воспоминания накрыли мальчишку с головой, разрывая маленькое сердечко и раскалывая голову, Серёжа никак не мог уснуть. Ему всюду мерещилась мадам, родители, казалось, стоят за дверью, а в углу скребся его волчок. Плохо было и без этого, но теперь было уж совсем тоскливо и одиноко.       Когда дверь тихонько скрипнула и в комнату проникла тонюсенькая полоска света, Серёжа прижал обеяло к себе, готовясь под него нырнуть, и совсем тихо и зашуганно позвал:       — Баба?.. Это ты?..       — Глупышка, чего же не спишь? — Это и впрямь была она. Нина Петровна в секунду оказалась возле кровати Серёжи в пустой комнате без соседей, присела на её край и пригладила рыжие прядки. — Боишься чего?       Серёжа только кивнул, так и не понимая, чего он боится, но точно осознавая, что это что-то незримое. Нина Петровна, тихо выдохнув и снисходительно улыбнувшись, поправила его одеяло.       — «Ой, баю-баю, не ложися на краю: придёт серенький волчок»… — Она как-то особенно музыкально растянула эти строчки, действительно усыпляя. Серёже в миг стало спокойнее и легче. Её голос… Он такой нежный, любящий. Такой, какого не было ни у одной женщины вокруг Серёжи.       — «Я баукать буду… Приговаривать буду… Закрывайте глазоньки — расскажу вам сказоньки»… — Каждое слово будто имело своё особое значение, цвет и вкус. Серёжа вряд ли осознал, в какой момент он окончательно забылся, но, среди всех фрагментов его прошлого, этот он помнит особенно красочно. От женщины веяло теплом, домашним уютом, семьёй. Серёжа хотел бы такую маму.

Оно выделяло тепло АИГЕЛ

      Серёже некогда быть ребёнком. Он целыми днями ел невкусную кашу, прятал альбомы и книжки, убегал и защищался от обижавших его ребят и каждый месяц проходил медицинские комиссии. Если со всем остальным он справлялся почти спокойно и почти прекрасно, то последние всегда выбивали его из строя. Ему приходилось по несколько часов сидеть за столом напротив доктора и отвечать на вопросы. В свои от шести до двенадцати лет Серёжа был далеко не глуп и понимал, что нужно врать. Врать и не вести усом. Его ведь проверяли, потому что он выходец не из крестьян или рабочих, а кое-кого повыше.       В двенадцать он обозлился на весь мир. Ему насильно отрезали волосы, сожгли все его рисунки и запретили посещать библиотеку. От этой несправедливости хотелось кричать и бить руками о стену, но Серёжа гордо поднял голову. ПФ, подумаешь, обойдётся.       Соседи по комнате ненавидели его и вечно шутили над ним. То прятали вещи, то рисовали на лице. Как-то раз даже пришли к матрасу! Оригинально, ничего не скажешь. Как-то раз подкинули в кашу жука, а в башмак таракана.       Но сдаваться и жалеть себя было некогда. Надо плыть вперёд, иначе он утонет. И Серёжа плыл, против течения. Отучился не четыре, а девять классов. Затем блестяще окончил ПТУ.       Всю школьную жизнь абсолютно все, будто сговорившись, сували палки в его колеса, но он продолжал крутить педали разваливающегося велосипеда. Было тяжело, но жалеть себя было некогда. Он же не ребёнок какой-нибудь! Он Сергей Разумовский, чудесный октябренок, послушный пионер и покорный комсомол. Надо идти дальше, иначе он больше не сдвинется с места.       Вот только в ПТУ палку, очередную палку, в его колесо сунули его же чувства. Он до последнего смотрел по сторонам, искал девчонку, которой мог бы похвастаться всем, а в итоге нашёл… Его.       Он был, кажется, прекрасен абсолютно во всем. Серёжа испугался, когда его сердце потянулось к нему, поэтому он отсел подальше и прятал глаза. Но раз за разом он скользил по тёмным коротким волосам, изящным рукам, смугловатой коже и родинке на шее. Ванька, активист группы, вожатый и командир их отряда, нравился Серёже безумно.       И, вроде бы, вот она любовь, должна окрылять, придавать сил, но она только губила. О Серёже поползли неприятные слухи, потому что он просто на секунду дольше смотрел на Ваньку. Преподаватели едва ли сгрызали его, когда он садился за соседнюю парту. А потом и сам Ванька разбил ему нос за учебным корпусом.       В тот момент вся любовь и прошла. Хорошее лекарство — разбитый нос! Сразу мозги на место встают. Серёжа стал прятать все свои чувства куда поглубже. Для него теперь не должно существовать ни красивых парней, ни красивых девушек. Никакой любви! Работа, работа и ещё раз работа!       В ГорКом Серёжа попал с ужасным трудом и сразу же нарвался на Клавдию, просто ненавидящую его. За что? Почему? А кто ж её знает! Но Серёжа старался до последнего. Душил все желания души и тела о любви, ласке и наверствовании беззаботного детства. Серёже скоро за двадцать, а он ни разу не пробовал мороженного. Смешно подумать!       Вот Серёжа и не думал. Некогда. Некогда жалеть себя. Некогда быть ребёнком. Некогда любить. Некогда. НЕКОГДА.

Олег

      Он был словно гром среди ясного неба. Серёжа его увидел и обомлел. Перед ним, перед его глазами стоял Ванька, но Олег ведь был в сотни, в тысячи, в миллионы раз лучше! Серёжа боялся его безумно. Вот сейчас, совсем чуть-чуть и ему так же плюнут в лицо и разобьют нос. А может и парочку зубов отсчитают до кучи.       Но Олег не спешил. Любил, обхаживал, позволял быть ребёнком, позволял наконец чувствовать себя свободным, читал стихи, давал разные смешные и милые прозвища, но никогда не забывал о его имени. Олег первый угостил Серёжу мороженным. Олег первый устроил ему новый год. Олег первый произносил его имя ласково. Олег первый. Кажется, абсолютно во всем, чего бы это ни касалось, — за исключением одной единственной достаточно интимной темы, которую Серёжа все откладывал в долгий ящик.       Серёжа осторожно кладёт голову на плечо задумчивого Олега и вздыхает. Он с такой лёгкостью выложил Олегу абсолютно все, что помнил хорошо и мог рассказать, что даже не верится. Но где-то глубоко внутри расплывалось чувство уверенности. Нет. Олег не Ваня. Он не будет не бить, не насмехаться.       — Честно, я и не знаю, что сказать… — Олег тихо вздыхает и поворачивает голову, как может, к Серёже. — Ты… Удивителен? Да, пожалуй.       — Теперь ты должен мне рассказ о своём детстве, — Серёжа улыбается, и аккуратно проводит указательным пальцем вдоль скулы Олега. — Я не кажусь тебе плохим, ужасным и противным?       — Ни капельки, — Олег улыбается и целует ладонь Серёжи. — Я все же люблю тебя, если ты вдруг забыл.       — Расскажи что-нибудь сейчас, м? — Серёжа складывает брови в умоляющем жесте (его любимый способ). — А то ты знаешь обо мне все, а я о тебе — совсем чуть-чуть. Это мало похоже не семейную пару.       Олег тихо усмехается. А что ему рассказывать? Вряд ли его история будет особо захватывающей.

Вы Дайте танк (!)

      Олег проводит тыльной стороной ладони под носом и громко шмыгает. Калоши и валенки, которые ему дал батька, были мало того, что в снегу, так ещё и в грязи. И где он нашёл её в декабре? Не по размеру большой, на вырост от старшего брата, полушубок и варежки, пришитые у рукавам на пару петелек тоже были абсолютно белые. Нет, с Вадом он больше гулять не пойдёт.       Мамка стоит прямо перед ним и злобно охает, веником стряхивая с него снег. Нет, в избу он не пройдёт, пока не будет чист, как на свадьбу. Иначе батька выпорет и в угол поставит. Олегу в углу не нравилось. Там теперь даже нет паука, с которым он тихо разговаривал. Абсолютное одиночество.       Еще, бывало, не давали ужина. Но ужин и так был не всегда, поэтому горечи мало. Тем более мамка все равно потом стакан молока даёт.       Сегодня Олегу было положено подмести их двор и дать курам зерна. Второе он сделал быстро, первое — наполовину. Сначала он честно подметал. Потом подбежал Вад, и понеслось. Но потом Олег, с полными валенками, рукавами и рукавицами снега все равно продолжил мести.       Ему всего шесть, но в его семье это ни на что не влияет. Можешь держать в руках стакан молока? Работай, как и все. Крестьяне они такие. Хотя отец и пытался устроиться на фабрику.       Мамка усадила на лавку у печки, сунула в руки кусок хлеба и сказала, чтобы Олег грелся. Олег против? Нет.       Он сидит и молча наблюдает за старшей сестрой, которая метёт за ним снег. Он самый мелкий. Его и дразнили, и обижали, и задрали, а потом он научился махать пока ещё маленькими, но уже кулачками, и, по крайней мере, сестры отстали, а братья стали учить приёмам в драке.       Батька пришёл и поставил в угол. Прямо перед всеми. А потом позвал всех, кроме Олега, к столу на ужин. Олегу было обидно, но он молчал. По жопе получать хотелось меньше всего. Лучше уж в углу.       Олег тыкает пальцем в стену и прислушивается. За столом смеются и что-то громко обсуждают. Но теперь Олегу все равно. Он обижен. А ведь он для бати такого снеговика возле забочика сделал — вся малышня соседская обзавидуется!       Батька говорил что-то о фабрике, выпил стопку самогона, развесилился, простил Олега. Олега позвали за стол. Олег уже не хочет. Ага! чтобы Семка его под столом пинал и гоготал! Но идти пришлось. По жопе получать все ещё не хотелось.       Невероятно вкусно пахли щи. Мамка налила ему совсем маленько, но Олег почти не расстроился. Несмотря на запах, щи всегда были невкусными. То соли нет вообще, то её, как лосю, насыпят! Интересно, а когда Олег вырастет, батька возьмёт его на охоту? На лося! Или медведя! Или на лешего! Во веселье будет.       Ночью Олег, пряча глаза и уши, лежит и пытается уснуть, пока батька пьёт и веселится, а мамка и рада. Неужели ей это нравится?       Вот Олег вырастет, и никакого самогона в их доме никогда не будет! Он воняет жутко, и батька вон, чуть мамку не поколотил. Срам да и только!

Альма-матер pyrokinesis

      Олегу четырнадцать. Он учится в школе. Он самый младший в семье, но единственный, кто смеет идти против отцовской воли. Он ненавидит любой алкоголь и своего батьку.       В их новой квартире в Ленинграде, где его отец работает на фабрике, все выходные только пьяные крики, гулянки и неприятные слуху вздохи. Олег медленно закипал.       Двое из пяти детей, два старших брата, уже давно убежали в свои квартиры и работы, а он и две сестры вынуждены терпеть все это. Это жуткий кабак. Единственное спасение — книги — хотя толком и не почитаешь — и крыша их дома, где красиво, свежо и спокойно. На их улице тихо, фанврей почти нет, поэтому небо видно во всей его красе. Олегу эту нравится. Ещё ему нравятся стихи, в основном Пушкин засел в его памяти, потому что в школе его спрашивают, как Отче наш, а вот Отче как раз и запретили.       Олег учится в восмилетней школе при ПТУ, куда потом и пойдёт, но это сейчас его не волнует. Его волнует батькин друг, хватающий Таньку за руку. Ну и урод.       Олег гневно сжимает кулаки, заступается, бьёт не особо сопротивляющемуся алкашу в ухо и тут же становится врагом. Олька вызывает милицию.       Батька снова злится, но теперь ни ремень, ни угол не работают, а дома Олег не ел уже год. Вот и все. Ниточки закончились.       Олег на эмоциях снова бьёт какого-то алкаша, снова полезшего к сёстрам, отчего зубы неприятно скрипят. Ну вот, он теперь почти как они, тоже дерётся и ругается. Но он защищает. Он должен защитить.       Теперь уже звереет батька, бьёт Олега в живот. Где-то от испуга взвизгивают девчонки, окликают Олега, а за спиной батьки появляется такая же пьяная мамка. Ну вот семейка в сборе. Один к одному, ничего не скажешь.       Батька кричит, плюёт в Олега все оскорбления, на которые только способен его отравленный разум, кленет его, выгоняет из дома. И Олег взрывается. Все, хватит. Увольте. Тут никакой зарождающийся страх не поможет.       Олег собирает пару вещей, это же делают и девчонки, и уходит с сёстрами. Идти-то вроде и некуда, но есть в этом огромном холодном городе одна единственная женщина, которая их примет.

Не валяй дурака Драгни

      — Теть Нин, я не понимаю, как их заворачивать, покажи ещё раз, — Олег расстроенно выдохнул, опустив руки с кривым нечто на стол. Девушки и одна добрая пышная женщина похихикали.       — Что же ты какой непонятливый? — Тётя Нина по-доброму улыбнулась. — Смотри, берёшь и один край лепишь к другому. Если теста много — делаешь складочку. Понял?       Олег кивнул и попробовал снова. В этот раз вышел более или менее пельмень. Он мог все, но не пельмени. Это ад.       Тётя Нина учила его и сестер всему, чему только могла. У нее небольшая квартирка, но она с удовольствием их приняла к себе. Вот уже с год они жили вместе и во всем друг друга уважали.       — Теть Нин, я это… — Олег неловко потёр щеку запястьем, оставляя на ней мучной след. — Я сегодня на свидание иду… С Мариной… Ну, одноклассница моя.       Да, одноклассницу он любил без памяти. Ему казалось, что вот она, его судьба, та самая, единственная. И вот сегодня он наконец-то должен пойти с ней на свидание.       Тётя Нина удивлённо поджала губы и подняла брови. Но против ничего не сказала. Зато дала миллион советов, а девчонки подсказали, как лучше себя вести.       На улице, несмотря на солнечный апрель, было прохладно. Олег долго и неуверенно ходил из стороны в сторону, не отходя далеко от входа в парк. Марина очень и очень задерживалась. Такое уже не в первый раз. Уже три их встречи парень стоял по два часа, а потом выяснялась, что «прости, я совсем забыла, давай тогда-то тогда-то в это же время?».       Олег, вздохнув, прошёл до ближайшей остановки и упал на лавку. Настроение, с самого утра бывшее на невероятной высате, сейчас было, по ощущениям, где-то под землёй. Он подпирает голову рукой, уперев локоть в колено, и смотрит на подошедший трамвай. Из него, распращавшись и картино поцеловавшись с каким-то парнем, явно старше её самой, вышла Маринка и с улыбкой обернулась, замечая Олега.       Сам Олег до сих пор не знает, как описать то, что образовалось в душе, сдавливая горло ненавистью и недоумением так, что даже руки начинают трястись.       Девушка, заправив русые волосы за ухо, кивнула в сторону парка, мол, пойдём, но Олег наоборот поднялся и запрыгнул в ещё не ушедший трамвай. Нет уж, спасибо, запасным он быть точно не хочет.       После этого, как отрезало.       Да, Маринка красивая, как с обложки, но, как человек, она никто. Нет в ней ничего, кроме её красивых глазок. Олег и смотреть на неё перестал. Да и в любовь кидаться с головой тоже. Решил, что стоило бы посмотреть на самого человека прежде, чем говорить о любви навек.

Я солдат 5'nizza

      Почему-то плакали вообще все: и Танька, и Олька, и тётя Нина. И чего это они? Олег же просто в армию уезжает, а не на тот свет. Хотя теперь и того света не существует.       Олег последний раз помахал им в окно, и поезд унёс его невероятно далеко. Интересно, почему его, ленинградского, не оставили в Ленинграде, как многих таких же? Ну и ладно, без разницы.       В поезде первой радостью стал Вадим. Они не виделись с самого переезда семьи Олега в город, оба изменились до неузнаваемости, но встретились, как старые друзья. О жизни и о будущем говорили долго, как нельза долго. Оба в ПТУ отучились, оба в танкисты идут, оба без девчонок, обоих провожали сестры. С другом ведь и служба веселее.       Фотографии им делали едва ли не каждый день, все их Олег письмами отправил тётке, даже не смотрел особо, что там. Служить, вопреки всему, было даже весело.       Да, не сказать, что было грустно просыпаться среди ночи и бежать в белье ловить шпионов. Или отмывать потолок в столовой от каши. Да даже часами сидеть на кухне с Вадимом и чистить мешки картошки было чем-то из древних анекдотов.       За время службы набралось множество историй, чтобы девчонок пугать, что Олегу пригодилось едва ли не сразу. Как оказалось, армия за плечами давала нехилый такой плюс к обоятельности.       Плохо было только, когда Вадим, обкурившись с кем-то, при репетиции наступления на белых в лесу, ночью дал очередь по Олегу, и Олега увезли в госпиталь. Дослуживал он оставшиеся месяцы аж через полгода. Обижался на Вадима страшно, злился на него безмерно. Сам Вадим то извинялся за это, то сетовал на самого Олега, мол, нечего было в кустах сидеть, то вообще валил вину на другого. Олегу это, конечно, вообще не нравилось, но друга он простил, хоть и не до конца. По крайней мере былого бесконечного доверия больше не было.       Встречали его тоже со слезами, будто провожали, но Олег против не был. Ещё бы, едва ли не калекой вернулся: лёгкое пробито — на мороз нельзя; плечо сводит, рука болит, голос хрипит. Но удручало ли его это? Ничуть. Даже так, жизнь продолжалась, хоть и не так ровно и гладко, как хотелось бы.

Мрачные звоночки The Hatters

      В коммуналке воняло сыростью и чем-то сгоревшим. Это первое, что встретило Олега на пороге. Его совесть и самолюбие не позволили ему и дальше сидеть на шее доброй тёти, поэтому, как только появились деньги, снял комнату и съехал.       Комнату снял вместе с Вадимом, потому что тот тоже не желал жить с мамкой. Сам ведь бугай выше шкафа, хватить уж.       Вот они и стояли в своей маленькой комнате, раскладывая каждый свои скромные и негустые пожитки и заправляя кровати.       — Ты только если будешь своих невест водить, предупреждай, чтобы я куда-нибудь уходил, — Вадим тихо посмеялся и остановилися у окна, рассматривая капли дождя. — А то неудобно получится.       Он с этими невестами Олегу уже плешь проел, слушать невозможно. Можно подумать, он в этот клоповник каждый день кого-то таскать будет. Девчонок столько не найдёшь.       — Нет у меня невест, — Олег обиженно хмыкнул, бросая на стол книгу. Её он дочитает позже. — Не планирую жениться.       — Да пожалуйста, кто ж тебя заставляет? — Вадим развел руками и сел на кровать. — Но встречаться-то с ними надо. Хотя бы ради себя, — он поднял указательный палец вверх, чтобы придать словам веса. — А то совсем зачахет удаль молодецкая. Так же мастер по цеху сказал?       Хотелось, как в шесть лет, крикнуть, что все девчонки дуры, но делать этого Олег не стал из соображений культуры. Это же было бы так низко и глупо, что просто ужас. Но вот одна соседочка была действительно не самой плохой. Да и на заводе в цеху девчонка с красивой улыбкой все выкручивалась перед ним.       Нет, какие же они глупые, честное слово! Будто не понимали, что ничего в Олеге нет и не было никогда, пусть хоть в лепешку бы расшиблись, а он и пальцем ведь не повел бы. Ради их внимания не хотелось даже стараться.       Вот Олег и старался только ради деталей на заводе. Но даже там большую часть рабочей смены просто ходил и пил чай. Ну а что? Платят по часам, можно особо спину не рвать. Да у него и целый список ограничений из госпиталя. Но тем не менее, работу он всегда делал прекрасно. За три года ни одного брака.       А потом в его жизни вдруг появился Серёжа, и все, кроме общения с ним, шло по одному месту. Зарплата за изделия, брак один за другим, трясущиеся руки, ни капли не волнующие соседки и желание из кожи вон лезть ради парня. В общем, с головой и по самые уши он снова влез в эту любовь, снова ему и невесту подавай, и прогулки по парку. Глупость, да и только. Но какая, однако, приятная.       На этот вечер истрий больше не осталось. Казалось, за пару часов они изложил всю свою жизнь, отпуская все, что когда-либо тревожило и тяготило.       Серёжа поработал ещё совсем немного, не желая теперь сидеть за столом чуть ли не всю жизнь, лишь бы заполнить предложение о поднятии зароботных плат, которое он формировал не меньше месяца точно.       Улыбаясь своим мыслям, Серёжа легко толкает Олега в плечо и ведёт пальцами по его руке.       — А познакомь меня со своей тёткой? Ну, хотя бы, как друга? Мне интересно, кто же сделал из тебя такого человека с золотыми руками.       — Я спрошу, когда она свободна… — Олег усмехается, рассматривая блестящие глаза парня. — Думаю, она будет рада тебе.