Кусты сирени

      Сегодня Серёжа впервые за всю его жизнь совершил самый ужасный, самый подлый, самый бессовестный поступок.       Проснувшись, Серёжа едва морщится от яркого света. Где-то внутри растёт волнение, сердце ускоряет ритм, парень недоверчиво смотрит на часы. Красивые ажурные стралки, мирно тикая и не разделяя его переживаний, медленно скользнули вверх от потертой цифры «9».       Серёжа подпрыгивает на месте, откидывает одеяло к стене и едва ли не в два шага подбигает к столу. Маленький обрезок белого листа в линейку услужливо напоминает ему о совещании, которое начнётся, через полчаса. Прекрасно! Просто замечательно!       Не зря Клавдия целую неделю шептала ему на ушко, что он обязательно провалит свой проект. Серёжа долго и упорно составлял аргументы, проводил опросы и исследования, подтверждающие необходимость, срочную необходимость, ужесточений наказаний за халатность на производстве и поднятии зарплат. Он месяцами разъезжал по заводам, наблюдал, записывал, бережно собирал все в папочки, и теперь незаведенный будильник обесценил все его труды!       Серёжа, как может, быстро собирается: едва ли не отрывает пуговицу на рабушке, собирает по столу все папки, несколько раз проверяет их содержимое — и выбегает из квартиры, надеясь успеть на последний трамвай до управления. Успевает он едва-едва и то только потому, что встаёт прямо на путях, заставляя его затормозить. От остановки до управления он добегает, кажется, за минуту, взбирается по лестнице на третий этаж и врывается в кабинет буквально за секунду до начала. Он извинился, кажется, раз сто, но все ещё чувствовует себя ужасно неловко.       Руки невероятно трясутся, но Серёжа до последнего держится, напоминая себе для чего же он здесь. Он обязан поднять и поставить этот вопрос боком. Хотя бы ради Олега. Парень едва дожидается своей очереди. Начинает он с вялых приветствий, представлений себя, своего проекта и своей деятельности. Но как только дело едва-едва касается сути, где-то внутри вспыхивает желание высказать все и убедить этих людей в своей паровте.       — За последние полгода я рассмотрел сразу два вопроса. Оба касаются жизни ни в чем неповинных граждан. Я считаю, если мы делаем все, чтобы улучшить жизнь в нашей с вами стране, то мы обязаны принять необходимые меры.       Серёжа кладёт по обе стороны от себя раскрытые папки и выдыхает, опуская глаза в статистику. Репетировать было некогда, поэтому приходилось идти по стопам дедушки Ленина и придумывать на ходу.       — Так как здесь присутствуют люди, ответственные за производство, за движение нашей промышленности, я считаю своим долгом задать вам волнующий многих в государстве вопрос… Когда будут приняты меры для сохранения жизней рабочих? — Серёжа уверенно поднимает голову, скользя взглядом по каменным лицам людей рядом и напротив.       Листок в руке чуть вздрагивает, но уже не от волнения, скорее от раздражения. Всё эти люди вряд ли даже проверяли исправность оборудования, что уж говорить о безопасности.       — Кто из здесь присутствующих может хотя бы представить, сколько человек ежегодно по всему Советскому Союзу теряют ценнейшее здоровье на работе? А сколько погибших вынесли прямо из цеха за последний год? Я собрал данные, вы можете ознакомиться.       Серёжа передаёт кому-то лист, от края до края исписанный числами. Не зря он часами сидел и перебирал кадры. От волнения не остаётся почти ничего.       — Я выяснил, что еть два основопологающих фактора: пьянство и незнание правил техники безопасности. И если второе все ещё не может до конца быть под нашим контролем, то первое вполне решимо. Я считаю, что просто необходимо установить жесточайщие правила наказаний за появление на рабочем месте в нетрезвом состоянии. Сколько опасности несёт пьяный слесарь? Кажется, не так много, верно? Однако, даже неправильно вкрученный винт может, как минимум, затормозить рабочий процесс, а как максимум, уничтожить едва ли не весь цех. Взять во внимание те же взрывы нагревательных элементов!       Серёжа на секунду прерывается, передавая новые документы о закономерности, подтверждающей и эти его слова. Он успел за время его разъездов насмотреться на эти личности, что гайку от болта отличить не могут.       — Опаснее пьяных только незнающие. Несоблюдение техник производства и безопасности убивают людей, рушат заводы, тормозят развитие государства. Я считаю, что здесь также обязательно должны проводится иструктажи, проверка знаний и, конечно же, введение наказания. Я прекрасно понимаю, что многие накопили какие-то вопросы, поэтому я предлагаю прерваться, чтобы сразу разобрать интересующие вас моменты.       Клавдия сдвигвет на нос очки и складывает руки в замок. Серёжа едва заметно вздрагивает, понимая что примерно сейчас его будут с особой жестокостью втаптывать в грязь.       — Товарищ Разумовский, но это же все, — женщина обводит руками листы, — сухая статистика, никому не нужные бумажки. Вы же наверняка набрались всего этого из книг. На нашем производстве нет таких проблем.       — Нет, Клавдия Александровна, вы совершенно не правы! — Серёжа раздражённо тыкает пальцем сначала в женщину, а потом в папку. — Именно на заводах, находящихся под вашим руководительством, самый высокий уровень как пьянства, так и трагедий. В этой папке не менее десятка показаний очевидцев, многие из них пожелали остаться неизвестными, но тем не менее, каждый утверждён подписью. Вы свободно можете с ними ознакомиться.       Улыбнувшись, вопреки растущему раздражении, Серёжа прикладывает одну руку к груди. Он чувствует какие-то невероятные силы и способность доказать всем, что он не жалок и рассматривает достаточно серьёзные вопросы, подходя к делу со всем свойственным ему старанием.       — Товарищи, я сам лично присутствовал на заводах нашего города и ближайших городов. Каждый день закреплён подробным отчётом и фотографиями. Всё они также есть в этих папках. Представьте, я не поверил своим глазам, когда увидел все происходящее. Помимо двух выделенных мною проблем существуют ещё огромное множество. Фактора далеко не два, но я изложил в устной форме только самые выделяющиеся. Остальные также собраны в отдельном документе.       Папки тут же разбрелись по столу. Серёжа, молча сжимая пальцы в кулак, на скунду закусил губу, наблюдая за лицами собравшихся и за шепотками. В конце концов он ловит на себе добрый и довольный взгляд Романа Николаевича, собравшего все папки в одну стопку перед собой.       — Что ж, товарищ Разумовский, проделанная вами работа действительно заставляет нас задуматься. Я передам данные документы в высшие круги, а уж там, будьте покойны, примут меры. Вы неплохо постарались. У вас все?       — А… Нет… — Серёжа чуть напрягается и берет в руки другой листок, стараясь придумать себе речь. — Как я сказал в начале, я рассмотрел два вопроса… Второй касается более спокойной, но не менее волнующий темы. Пока я собирал данные для аргументации своей позиции по предыдущей проблемы, я имел несчастие выслушать и не найти ответа на не менее сотни вопросов об поднятии заработной платы. И, хотя я не требую изменения системы её начисления, я хотел бы затронуть вопрос о её повышении. Насколько мне стало известно, многие за месяцы работы из-за неисправности оборудования и низжайшего качества материалов получали по пятнадцать, десять, а то и по пять рублей зарплаты. И здесь я вижу всего два выхода.       Серёжа снова передаёт сидящим за столом выписки из бухгалтерией, составленные им лично расчёты и заверенные Клавдией расписки. Также вслед по рядами отправились и задокументированные данные о количестве брака по трём причинам: неисправность оборудования, плохое качество материала, халатность рабочих — в порядке уменьшения количества бракованных изделий по направлениям. Эти данные он переписывал, кажется, не менее сотни раз.       — Я считаю, что следует или заменить оборудование и материал, или поднять плату за изделия, скажем, до десяти рублей. Все же, на десять рублей ещё есть возможность прожить.       — Товарищ Разумовский, вы так молоды, — Клавдия, ничего не стесняясь, смеётся и оглядывается на коллег, — вы же вряд ли осознаете истинный смысл всего, что вы говорите.       — А вот я считаю, — довольно серьёзный мужчина, молчавший с самого начала заседания, расправляет плечи и откладывает бумаги, — что Разумовский затрагивает действительно важные для народа темы. Мы же все собрались здесь ради народа. Да, может быть, что-то и звучит абсурдно, но оно таково на первый взгляд. Вы прочитайте выписки из расходов среднестатистического гражданина. Ему действительно не хватает этих пяти рублей.       Серёжа улыбается и благодарно кивает. Он переживал, что никто, совершенно никто, не поддержит его, однако вот сейчас все присутствующие, кроме Клавдии, кивают и обсуждают расчёты зарплат.       — Но вопрос о зарплате пока что несколько преждевремен, и сейчас будет отвергеут правительством. Вы его отложите, а через полгода-год мы с вами попробуем его выдвинуть, — мужчина возвращает Серёже все документы. — Сейчас правительство может посчитать это бессмысленной тратой.       Серёжа внимательно слушает, кивает, благодарит за совет и внимание, закрывает папку и садится на место. Это не плохо, нет, это просто замечательно. Он шёл сюда, как на казнь, а теперь сидит, как на празднике. Он смог. У него получилось. Он доказал свою правоту. Он помог обычным людям. Он их спас.       Так как Серёжа выступал едва ли не последним, ждать окончания собрания ему пришлось недолго. После душного кабинета единственная приоткрытая форточка в жёлтом коридоре стала настоящим спасением. Позволяя себе свободно вздохнуть, парень пресчитывает в руках оставшиеся папки. Отсрочка на полгода, по сути своей, даёт ему возможность сделать свое заявление ещё более основательным.       Мысли Серёжи, пустившись в долгое путешествие, плавно перешли от работы к Олегу и запланированной с ним вечером встрече. Олег очень волновался, когда назначал время, поэтому его волнение сейчас нашло свое место и в душе Серёжи. Вариантов такого волнения была уйма, но ни один из них не казался верным.       Из раздумий Серёжу вырвал голос, сквозящий добротой и улыбкой.       — Товарищ Разумовский, почему же вы решили рассматривать эти вопросы? Насколько я знаю, вас обычно волновала культура, — тот самый мужчина, который защищал его перед Клавдией и предложил отложить вопрос о зарплате, подходит ближе и выглядывает в окно.       — Да это, товарищ Каменный, наверняка его, — Клавдия оказывается рядом едва ли не в секунду и кривится отвращением — супруг надоумил.       Серёжа хотел бы провалится под землю. Вот, казалось бы, какие-то три месяца назад он хвастался девушкам тем, что сказал Олег, а сейчас он всем телом ощущает, насколько все плохо. Зачем? Зачем девушки подсказали Олегу, где и сколько он работает? Зачем он пришёл и заступился? Вытерпел бы Серёжа издевательства жабы, но сейчас бы все прошло спокойно.       — Вот как? — Мужчина кривит губы в усмешке и загораживает Серёжу от женщины спиной. — Вы уж, будьте добры, не кричите об этом на каждом углу. По-хорошему, я должен написать донос, а вы уйти из ГорКома… — Мужчина задумчиво закладывает руку в карман пиджака. — Но, на первый раз, мы оставим это без внимания. Ваши мысли действительно неплохи. Однако, вы ставите под угрозу жизнь свою и жизнь вашего… супруга. Выводы делайте сами.       Серёжа кивает, чувствуя на себе смеющийся взгляд Клавдии, и, поблагодарив сам не знает за что, уходит. Ему ещё работать надо. Работа. Вот она уж точно избавит его от лишних мыслей.       Хочется застрелиться.       Клавдия бесконечно сверлит его взглядом.       Девушки шепчатся в углу, поглядывая на него.       Руки подрагивают, буквы сливаются в сплошную черную массу.       Осталось только получить в нос.       Серёжа раз за разом возвращается к словам мужчины, перебирает в мыслях все, что могло бы помочь. В голове нет ничего. Полнейшая темнота. Тупик. Он не знает, что ему делать.       Серёжа не хочет портить и без того не самую весёлую жизнь Олега. Но и снова оставаться в одиночестве совершенно не хочется. Голова кипит. Сердце болит. Тяжело. Грустно. Плохо.       Вдруг, как лучик солнца в пасмурную погоду, рождается одна единственная верная мысль. Серёжа вздрагивает, мелко трясёт головой, пытаясь её прогнать, но она будто становится ярче.       Надо уйти. Оборвать все связи. Отвязаться и забыть.       Внутри скручиваются все возможные ужасные чувства, отравляющие организм изнутри. Серёжа накрывает лицо руками и тихо выдыхает, сдерживая внутри подступивший к горлу беспомощный крик. А кричать хочется, и хочется безумно. Хочется бежать подальше от всего этого. Хочется просить помощи у кого угодно. Хочется просто отпустить все, свернуть я в клубочек и спрятаться с игрушкой под одеяло, как в пять лет.       Тем не менее время шло. Никто не дал Серёже ни одеяла, ни игрушки. Никто не погладил по голове и не сказал, как нужно поступить. Вот-вот Серёжа должен будет встретиться с Олегом, а значит нужно что-то обязательно решить.       И только когда часы пробили семь, оповещая всех об окончании рабочего дня, на чаши весов, вершивших судьбу, легли последние «за» и «против».       Серёже нужна квартира.       Но Серёже нужен Олег.       Серёже нужна работа.       Но без Олега работать не получается.       Серёже нужно спрятать всю свою личную жизнь.       Но Олега не спрячешь в шкаф.       Серёжа является угрозой для жизни Олега.       Внутри натягивается тонкая ниточка, и Серёжа, в душе обливаясь слезами, наконец, решает. Олег ему безумно важен и дорог. Это значит, что он ни в коем случае не должен мешать ему жить. Он должен его оставить. Он должен забыть о нем, как забыл когда-то о Ваньке.       В парке, где Олег и хотел встретиться, Серёжа долго злобно, а может и потеряно, сверлит взглядом зелёные почки и почти расстаявший снег. Сердце ноет так, словно его пронзили тысячи отправленных горящих стрел. Олег не задерживается, нет, просто Серёжа пришёл раньше, готовя свою ужасную речь. Лучше бы он никогда и не встретил Олега.       Когда за спиной раздаётся тихо и переполненное волнения «здравствуй», Серёжа чуть вздрагивает и оборачивается. Олег, как всегда уставший, но улыбчивый и волнующийся, бегло оглядывается и чуть подаётся вперёд, легко и невесомо целуя Серёжу в уголок губ.       К горлу поступает ком, будто прямо перед ним случилось что-то невероятно ужасное, но Серёжа кладёт руки на плечи парня и аккуратно отталкивает его себя, заставляя встать напротив ровно.       — Всё в порядке? — Волнение за секунду меняется на беспокойство, и Олег обводит Серёжу недоверчивым взглядом. — Ты какой-то… Странный.       Серёжа обречённо вздыхает. Ну конечно! Неужели он должен смеяться? Он ведь с минуты на минуту должен собственными руками уничтожить их счастье.       — Олег, я хотел с тобой поговорить, — Серёжа старается скрыть, спрятать все эмоции и выглядеть серьёзно и хладнокровно. Ведь не шутки же они здесь шутят!       — Конечно. Я ведь тоже хотел поговорить с тобой, — Олег улыбается и на секунду отводит взгляд.       Серёжа едва держит себя в руках и не позволяет себе отвернуться. Да что же такое? Где же все заготовленные им фразы? Почему ни слово не хочет вылететь из его уст?       — Олег, это очень серьёзно. Это касается нашей жизни, — Серёжа прячет руки в карманы пальто. Какая-то его часть хочет прямо сейчас повиснуть на шее парня и слёзно изложить ему все события дня и все его мучения, но Серёжа мысленно бьёт себя по щекам. — Олег, я подумал и решил… И решил, что нам нужно… — Серёжа едва ли сдерживает вздох, который больше бы был похож всхлип, когда Олег, волнуясь, кивает и порывается взять парня за руку. — Нам нужно расстаться, Олег. Наша с тобой связь слишком, слишком, Олег, опасна. Давай я сейчас пойду в одну сторону, ты — в другую, и мы забудем, что когда-либо существовали..?       Подождите, что? Олег чувствует, как мгновенно между ними выросла высокая каменная стена. Нет, разве это возможно? Серёжа же наверняка просто шутит, проверяет. Он же часто так делает.       — Серёж, подожди… Что-то случилось? Тебе снова кто-то что-то сказал? — Олег снова пытается взять Серёжу за руку, сразу же направляется за ним следом. Нет, так проблемы не решают. Нужно же поговорить, решить что-то.       Серёжа только одергивает руку и ускоряет шаг, уверенно бросая в тишину аллеи «прощай». Сейчас Серёжа едва выносит самого себя. Ему совершенно не хочется что-то с кем-то обсуждать. Он уже все решил и сделал.       Понимая, что эту решимость Серёжи ни чем не пробить, Олег останавливается, бессильно глядя вслед. И что теперь? То есть сейчас, когда он в конце концов нашёл того, к чьим ногам он готов весь мир бросить, судьба снова поворачивается к нему известным местом? Спасибо, жизнь, что так его любишь!       Олег раздражённо пинает какую-то палочку ногой. Нет, он не злится. Это раздражение скорее защитный эффект. Внутри все будто сковывает холод одиночества и опустошения. Он может просто смотреть в спину человека, который стал для него самым важным, прокручивая в голове все, что произошло. И что он сделал не так?       Рука, лежащая в кармане, сама собой сжимается в кулак, вдруг находя по собой небольшой бумажный конвертик. Олег ведь неделю носит его с собой, все выискивая подходящий момент, а сейчас, когда он наконец решился, Серёжа вот так просто просит забыть о себе. Такого же не бывает!       Серёжа спешит домой. Спотыкается, встаёт в лужи и едва не врезается в прохожих. Сердце разрывается на мельчайшие кусочки, но он благодарен Олегу за то, что тот не пошёл за ним. Он и так едва ли держит все свои эмоции при себе.       Лучше бы он не ходил в участок посмотреть на вредителя, лучше бы не соглашался на покупку рамы, лучше бы не просил о вторых рамах на зиму, лучше бы тогда сам отрезал волосы в комнате, лучше бы не позволял себя любить, лучше бы не привязывался и не открывался. Лучше бы ничего этого никогда не было. Лучше бы, как с Ванькой, в нос за углом — и все. Никаких мучений.       Серёжа не помнит точно, как дабирается до дома, но в квартире едва ли не сбивает Леру с ног, просит девушек сразу же вещать трубку, если позвонит Олег, а ещё не трогать его самого. Он уж точно не настроен на разговоры.       Сейчас он хочет спрятаться от всего в объятиях Олега в своей комнате, завернувшись в одеяло и уткнувшись лбом в ковёр на стене. К черту все!       Серёжа даже представить боится, сколько он просидел на подоконнике, вглядываясь в искры уличных фонарей, мерцавших, как писала Ахматова, равнодушно жёлтым огнём. Ведь именно так и было. Весь город словно стал невероятно темнее и холоднее. Кажется, совсем немного, и эта темнота, этот мрак поглотят Серёжу с головой.       Вздрогнув, парень оборачивается, окидывая вошедшую с двумя небольшими чашками чая Марго. Девушка, неловко улыбнувшись, ногой закрывает за собой дверь и подходит к Серёже, вручая ему одну чашку.       — Серьгей Викторьович, как ваш прьоект?       — Вопрос о залплатах отсрочили на полгода… — Серёжа опускает бессмысленный взгляд на плавающие в чае травинки. Обсуждать работу хотелось меньше всего.       — Серьгей Викторьович, все обрьазуетъся, — Марго садится напротив Серёжи и заправляет свои завитые волосы за ухо. — Многие ссорьятъся, ну и что же? Неужели нужно вот так сидьеть и плакать?       — Мы не ссорились, — Серёжа едва успевает отвернуться в темноту комнаты прежде, чем печать тоски снова проявится на его лице. — Мы разошлись… Вернее, я ушёл от него.       Марго удивлено округляет глаза, но от комментариев воздерживается. Она, очевидно прикладывая невероятные силы, возвращает себе спокойное выражение лица и кладёт руку на локоть парня.       — Я надеюсь, вы хорьошо подумали?       — Марго! Ну что такое? — Серёжа раздраженно вскидывет голову и вздыхает. — Конечно я хорошо подумал! Я же угроза. Ему от меня только хуже. Не хочу я его губить…       — Может быть, стоит есчё немного подумать? Все ведь есчё можно поменять.       Девушка добродушно улыбается, легко поглаживает парня по плечу и уходит. Сережа закатывает глаза и ставит чашку на подоконник, напротив себя. Она будто не понимает, что теперь ничего уже не будет. Это все ведь не чай пить.       Но уже через секунду снова становится ужасно холодно и одиноко. Серёжа ежится и оставляет свое нагретое место. Ну и не нужно ему ничего! Ни какой работы не надо, ни какой жизни!       Серёжа снимает и бросает рубашку и брюки на стул. Его вдруг совершенно до краёв наполнил гнев.       Всё из-за этой работы! Да пошла бы она! И Клавдия, и проекты, и квартира! Как будто не прожил бы он без ГорКома! Пошёл бы в актеры, стал бы поэтом, работал бы на заводе — намного лучше, чем убивать самого себя изнутри.       Серёжа прячется под одеяло, зарывается носом в подушку и тихо шмыгает. Он ужасен. Он теперь просто не достоин жизни. Надо было хотя бы объясниться с Олегом, а не рубить с плеча. Он бы понял, помог разобраться и найти выход, а так только всем хуже.       Где? Где добрая Нина Петровна, которая унесёт его от всех проблем в высокое, длинное и тёмное здание? Почему жизнь снова отбирает у него его крохотное счастье?       Серёжа не имеет ни малейшего понятия, как он пойдёт завтра на работу, но будильник заводит. Если Клавдия увидит его таким, она же просто задушит его, задавит без жалости и сожаления. Она этого и хотела. Сейчас Серёжа не сможет работать, его уволят, а она на его место кого-нибудь пропихнет. Но ведь все, что сказал тот мужчина, настоящая убивающая правда.       Интересно, как там Олег? Он злится, наверное, ругает и ненавидит Серёжу.       Олег злится, ругает и ненавидит себя. Почему он не пошёл за Серёжей, не потребовал объяснений? Какого, спрашивается, хрена он вообще так спокойно отпустил парня? Это же точно не показатель любви.       Пока он шёл домой, он едва ли не снёс все на своём пути, горя гневом и недоумением. Разум до последнего отказывался верить, но, когда в телефонной трубке раздались уверенное лерино «он не хочет с тобой говорить, прости», внутри что-то оборвалась.       Всё. Нет больше никаких «мы» и пушитой домашней собаки. Нет больше прекрасных выходных и праздников. Нет больше Серёжи. И Олег сам не стал мешать разрушению встроенной наспех, но казавшейся прочной прекрасной жизни. Противно. От самого себя.       Сердце чувствует, почти кричит, что сам Серёжа не хотел этого, что его кто-то или заставил, или запугал, но ведь Олег точно но не узнает истины. А что, если Серёжа хотел? Если сам решил, что хочет уйти? Если нашёл в Олеге что-то, что его не устроило?       Олег скользит уставшим и потерянным взглядом по строчкам книг, прыгающим словам и не находящим отклика смыслу. В целом, он даже не понимает, что он читает, но читает, чтобы успокоиться.       Нет. Так не годится. Если Серёжа этого не хотел, то надо действовать. Если хотел, то пусть объясниться. Пока что его «давай забудем» совершенно не устраивало Олега.       А вот с состоянием Олега был совершенно несогласен Вадим. Приятно ли ему видеть друга таким разбитым с уже красными от чтения глазами? Да он даже после выстрелов не выглядел настолько убито.       — Слушай, да пошла эта Светка. Что, мало таких, что ли?       — Мало, Вад, — Олег упирается локтями в колени и поднимает взгляд на друга, — таких вообще больше нет.       — Ну что в ней такого? Чего ты так убиваешься? — Вадим со звоном опускает подстаканник с чаем на подоконник.       — Потому что люблю её, ты ещё не понял? Вот как любят человека, потому что он есть, так её и люблю. Как Пушкин писал, — Олег вскидывет книгу, будто демонстрируя, как доказательство своих слов.       — Ну уж если как Пушкин, то без боя не сдадим. Давай, рассказывай все, а я помогу тебе, — Вадим с едва заметным азартом потирает руки.       — Ну… — Олег вздыхает и опускает взгляд в желтоватые страницы.       — Слушай, если ничего не скажешь о ней, то покупай цветы, конфеты и вставай под окна, — после долгой паузы Вадим взмахивает рукой, мол, разбирайся тогда сам. — Если не помогает, подари ей какое-нибудь платье, кофточку, туфельки. Девушки такое любят.       — Да не девушка она, — Олег закрывает книгу и отворачивается к окну. — Парень это. Из ГорКома. Который, помнишь, по заводу ходил, документы писал.       Лицо Вадима, с его едва ли не вылетившими из орбит глазами и вскинутыми до небес бровами, стоило бы видеть. Усмешка, исказившая его лицо по-новому, едва даёт ему вздохнуть, перед тем, как его изнутри начинает распирать смех.       — Да ты, брат, верно сходишь с ума. — Вадим надолго прерывается смехом, но потом становится серьёзным, насколько это возможно с его-то характером. — Так если парень из ГорКома, то все же просто. Ушёл, потому что пригрозили увольнением. Ты же должен был показать ему, что ваши отношения — это нормально.       Теперь Олег едва успевает поймать свои глаза и недоуменно-удивлённо смотрит на друга. Вот поэтому, наверное, они и друзья. Вадим всегда на его стороне, при этом ещё и поддержит, хотя сначала посмеётся.       Но даже от него Олег совершенно не ожидал такого услышать. Вад и на заводе любил обсудить кого-то, кто казался ему не таким, как все. Честно, Олег ожидал осуждения и упрёков.       — Тогда тут надо что-то посерьёзнее, чем платье и конфеты, — Вадим проводит рукой по щеке и задумчиво окидывает комнату взглядом. — Что, ты говорил, любит эта твоя «Света»? Книги?       — Да книг у него навалом, того гляди полки треснут, — Олег откидывает Капитанскую дочку на кровать и вздыхает. — Да и подарки тут не помогут, я думаю. Мне же вернуть его надо, а не внимание заполучить.       — Это уже задачка со звёздочкой, — Вадим снова улыбается, загоревшись интересом. — У него же, говоришь, две соседки есть? Так может через них?       — Я пробовал, они на его стороне и считают, что я как-то его обидел, — Олег окончательно расстраивается и опускает голову. — На улице он появляется только когда ходит на работу и с работы, а ходит он на неё и с нее, когда я уже перевыполняю план. Мы виделись-то с ним только после моей работы или по выходным.       — Значит завтра ноги в руки и к нему. У тебя же выходной? И не вздумай уходить, пока он дверь не откроет и не даст тебе хоть одну вескую причину, чтобы ты от него отстал. Понял?       Олег кивает. Понял, что тут непонятного? Только отчего-то он совершенно уверен, что никто ему никакую дверь не откроет. Надо было в парке догнать и попросить объяснений.