Ледяной принц

Стив должен был догадаться, что от Тони не стоит ждать чего-то нормального. Хотя… наверное, для Тони это как раз и есть норма. Норма человека, который был миллиардером с рождения, просто отличается от нормы всего остального мира. Но как ни крути — перелёт на вертолёте из Лос-Анджелеса в Малибу всё равно кажется чрезмерным. Впрочем, Стив готов признать: это действительно куда эффективнее. Почти час езды по дороге превращается в пятнадцать минут, проведённых над всем остальным миром. Когда вертолёт отрывается от крыши лос-анджелесской Башни Старка, Стив понимает, что не чувствовал такого волнения уже очень давно. Полёт на вертолёте ощущается совсем иначе, чем перелёт на самолёте. В самолёте можно закрыть шторку иллюминатора и притвориться, будто ты не находишься на тысячах метров над землёй, где любая ошибка может закончиться смертью. Грохот вертолёта не даёт такой роскоши, поэтому Стив старается расслабиться и просто принять происходящее. Для Тони это явно привычное дело. Стив замечает это сразу — по тому, как легко тот надевает наушники, пристёгивается, и по тому, как спокойно сидит сейчас, сложив руки на коленях, в то время как Стив сжимает подлокотник между ними так, будто от этого зависит его жизнь. — Ты в порядке? — спрашивает Тони через гарнитуру, внимательно глядя на него. Стив кивает: — Да. Всё нормально. Разговаривать толком всё равно невозможно, и они замолкают, пока земля стремительно уходит назад под ними. Стив постепенно расслабляется, когда осознаёт, насколько чётко видит город, каждую его деталь. Вдалеке раскинулся Тихий океан — за линией горизонта, бесконечный и спокойный. Это внезапно заставляет его почувствовать себя крошечным… и в полном восторге одновременно. Это определённо лучше, чем ехать, — думает он и позволяет себе просто раствориться в этом ощущении. Когда вертолёт начинает снижаться — куда раньше, чем он ожидал, — Стив переводит взгляд вниз. Тони назвал это место «домом», но перед ними не что иное, как особняк, стоящий на краю утёса с видом на воду. Стив снова ловит себя на мысли, что должен был этого ожидать. Вертолёт приземляется на крышу. Когда двигатель глохнет, тишина кажется почти оглушающей. Тони отстёгивается, снимает наушники, и Стив повторяет за ним. Тони благодарит пилота и спрыгивает первым. Оказавшись на твёрдой земле, он оборачивается к Стиву с понимающей улыбкой: — Ну как? — Это было невероятно, — честно отвечает Стив. — Просто… вау. — Нужно будет повторить как-нибудь позже. На закате тебе понравится ещё больше. Это уже второй раз за день, когда Тони говорит о каком-то будущем «как-нибудь», и от этого у Стива перехватывает дыхание. Он хочет этого «как-нибудь» отчаянно сильно. Тони говорит так, будто это не предположение, а обещание — будто впереди у них сотни таких моментов. — Я бы с удовольствием. Они спускаются по лестнице на верхний этаж дома, и Стив снова не знает, куда смотреть. В коридоре висят картины, и ему хочется остановиться у каждой, разобрать, рассмотреть. Тони, должно быть, замечает его блуждающий взгляд и замедляет шаг, давая Стиву время. Мозг Стива работает на пределе, стараясь впитать каждую деталь. Ему хочется остановить время — остаться здесь, в этом моменте, впервые изучая дом Тони и пытаясь понять его через пространство, в котором он живёт. Они спускаются ещё ниже — по гораздо более величественной лестнице, — и в какой-то момент всё просто перегружает. Лос-Анджелес. Спонтанный полёт. Дом Тони. И, возможно, это даже к лучшему, потому что Стив больше не думает. Он просто стоит в гостиной, а Тони смотрит на него самыми красивыми карими глазами, которые он когда-либо видел. Это слишком много — и одновременно недостаточно. Он не хочет, чтобы этот пузырь лопнул. — Пикассо в моём кабинете, — говорит Тони, указывая направление. Стив кивает — он не уверен, что может сейчас говорить. Тони открывает дверь, и вот она — картина, висящая над массивным дубовым столом. Они заходят внутрь. Стив подходит ближе, обходя стол, опираясь на него. — Ну что, мистер История Искусств, расскажи мне, — говорит Тони, становясь рядом. — Определённо Розовый период, — начинает Стив. Он делает паузу, собираясь с мыслями. — Где-то между 1904 и 1906 годами он перешёл от тёмных тонов — синих и серых — к красным и розовым. Полностью сменил и темы. Начал писать цирковых артистов, людей, которых наблюдал в Париже. Сальтимбанки. Он так называл их в названиях работ. Считается, что он чувствовал с ними родство. Они отражали его самого — его ощущение мира. — Почему он вообще всё поменял? — спрашивает Тони, именно в тот момент, когда Стив начинает бояться, что говорит слишком много. — Его искусство всегда отражало его эмоциональное состояние, — отвечает Стив, переводя взгляд с картины на Тони. — Синий период начался после самоубийства его близкого друга. Он был подавлен, не слишком успешен как художник, и писал почти монохромно. Его персонажи тоже были несчастными — бездомные, проститутки, нищие. Многие годами анализировали эти картины, но, по-моему, всё проще. Ему просто было больно, и он пытался это кому-то показать. — А потом? — голос Тони почти шёпот. Стив замечает, как близко они стоят — их руки почти соприкасаются. — Потом он влюбился. В другую художницу. Говорят, она снова сделала его счастливым, и мир стал для него розовым. Тони задумывается, глядя на Стива так, что тому хочется читать его мысли, знать каждую. — Думаю, мне нравится Пикассо, — решает Тони. — Он один из моих любимых, — соглашается Стив. Они долго стоят молча, разглядывая картину. Стив украдкой поглядывает на Тони, и не раз ловит ответные взгляды — но никто из них этого не комментирует. Стив не знает, сколько времени прошло, когда Тони вдруг говорит: — Хочешь поужинать? Тут рядом отличный итальянский ресторан. Можем заказать сюда. — Звучит здорово, — Стив делает вид, что раздумывает. — Что будешь? У них есть всё. — А что тебе нравится? — Карбонара. Напоминает о доме. — Тогда берём её. В глазах Тони мелькает что-то трудноуловимое — и тут же исчезает. Он делает заказ и кивает: — В гостиной? Стив соглашается и вдруг осознаёт, насколько это похоже на свидание. Он не может вспомнить своё последнее — оно было давно и с человеком, который нравился ему куда меньше, чем Тони. Он боится, что разучился, что всё забудет… но Тони останавливается и тихо спрашивает: — Это не слишком? — Совсем нет, — отвечает Стив. Он хочет прикоснуться к нему, но не решается — поэтому просто держит руки при себе. Тони смотрит на него ещё мгновение, будто хочет что-то сказать, но ведёт его дальше. — Хочешь что-нибудь выпить? — Воду, — отвечает Стив. — Я не пью перед играми. — Конечно, — улыбается Тони. — Мистер Ответственность. — Почему ты так решил? — спрашивает Стив. Тони пожимает плечами, возвращаясь с водой: — Ты заботишься о команде. Переживал из-за Колсона, хотя не сделал ничего плохого. Ты хочешь поступать правильно. Даже с каминг-аутом. Стив принимает бутылку. — Не обиделся. Просто удивлён. — Я наблюдательный, — отвечает Тони. Небольшая пауза, и он спасает момент: — Расскажи мне что-нибудь о себе. Чего я ещё не знаю. — Последний парень, с которым ты встречался? — быстро спрашивает Тони. — Давно. Полтора года назад. Восемь месяцев вместе. — Скромно, — усмехается Тони, придвигаясь ближе. — Он был хорошим, но… не тем. А ты? — Пеппер, — отвечает Тони. — Мы лучше друзья. — А Роуди? — Джеймс Роудс. Лучший друг. — То есть… твой Баки? Тони смеётся: — Да. Стив смотрит, как Тони держит стакан, и его мысли снова уносятся не туда. К счастью, Тони меняет тему: — Почему хоккей? Стив рассказывает про отца, мать, номер 13. — Она верила в меня. — Мне жаль, — тихо говорит Тони. — Боль не проходит. Просто думаешь о ней реже. Тони вздыхает: — Ладно. Новый вопрос. Любимый цвет? — Синий «Айлендерс». — Красный. Самый раздражающий. — Зато заметный. — Я никогда не теряюсь. — Любимый фильм? — Ноттинг Хилл. — Серьёзно?! — Абсолютно. — Я не видел. — Тогда будем смотреть вместе. — Это свидание, — говорит Стив, не успев передумать. Тони улыбается: — Значит, свидание. И на этот раз ничто не прерывает момент. По крайней мере — почти. Звонок в дверь всё-таки вмешивается, и Тони недовольно морщится, будто кто-то только что оскорбил его лично. Он встаёт с дивана, чтобы забрать заказ, а Стив благодарен этой паузе — она даёт ему несколько секунд, чтобы выдохнуть и собрать мысли. Его сердце всё ещё бьётся слишком быстро. Тони возвращается с пакетом, ставит его на стол и протягивает Стиву один из контейнеров, забирая себе второй. Третий — поменьше — остаётся в пакете. — Десерт, — поясняет Тони, отвечая на немой вопрос. Он вручает Стиву пластиковую вилку. Стив делает первый укус — и едва не стонет. — Ладно. Ты был прав. Это потрясающе. — Я всегда прав, Кэп, — самодовольно отвечает Тони. — Во всём. — Верю, — честно говорит Стив. Он не может вспомнить, когда ел карбонару в последний раз, тем более такую. Она неожиданно напоминает ему маленькие итальянские ресторанчики в Бруклине, куда мама водила его по особым случаям. И только потом он вспоминает: — Ты сказал, что она напоминает тебе о доме. Почему? — Это было единственное, что умела готовить моя мама, — отвечает Тони, подцепляя лапшу. — У нас всегда были повара, так что она готовила редко. Но иногда — только для меня. Эта почти такая же, как у неё. — Ты был близок с мамой? — осторожно спрашивает Стив. Весь мир знал, что родители Тони погибли в автокатастрофе. Это было во всех новостях. Но Тони никогда не говорил о них публично. Даже сейчас. — Да, — отвечает он. — С отцом всё было сложно. Он был вспыльчивым, много пил и не особенно умел быть отцом. А мама… она всегда была тёплой. Я никогда не сомневался, что она меня любит. Мы не были близки так, как ты, наверное, имеешь в виду. Я не рассказывал ей всего. Но потерять её было… больно. Стив кивает. — Я был очень близок с мамой. Она всегда была первым человеком, кому я всё рассказывал. Особенно когда был маленьким и друзей было мало. Сейчас тяжелее всего именно это — что я не могу рассказать ей обо всём, что происходит. Она умела давать советы. — Мамы всегда умеют, — тихо говорит Тони. Потом он резко меняет тон: — Так. Какого чёрта мы снова ушли в депрессию, Стивен? Стив смеётся и поднимает руки: — Прости. Это моя вина. Полностью. Ему нравится, как Тони произносит его полное имя. Обычно Стив его не любил — оно звучало либо насмешливо, либо раздражённо. Но от Тони оно звучит… мягко. — Значит, мне снова нужно сменить тему, — с наигранным раздражением говорит Тони. — Любимый праздник? — Эгоистично, если я скажу четвёртое июля, потому что это ещё и мой день рождения? — улыбается Стив. — Нет, это выгодный пакет, — отвечает Тони. — Я люблю Хэллоуин. Ради вечеринок. — Я тоже, — оживляется Стив. — Мы с Баки каждый год делаем парные костюмы. Не так странно, как звучит. В прошлом году были Бэтменом и Робином. До этого — Людьми в чёрном. А ещё раньше — Марио и Луиджи. — Господи, — смеётся Тони. — Конечно, вы это делаете. Кем был ты? — Луиджи. Баки очень хотел быть Марио. Зато Бэтменом был я. — Иначе и быть не могло, — кивает Тони. — Сирота с сильным моральным кодексом. Твой вариант. — А ты кем был в прошлом году? Тони хмурится. — Понятия не имею. Не помню. Я вообще никогда не делал костюмы с кем-то. Роуди не любит Хэллоуин. — Если хочешь, команда уже обсуждает бойз-бэнды на следующий год, — предлагает Стив. — Я уже забрал Джастина Тимберлейка, Баки — Лэнса Басса, но Джей-Си всё ещё свободен. — Ты правда думаешь, что я был бы Джей-Си? — возмущается Тони. — Я явно фронтмен. — Конечно, — смеётся Стив. — Как я мог забыть. Они продолжают перебрасываться именами девяностых, пока фантазия не иссякает. Потом Стив вдруг говорит: — Можно я кое-что спрошу? — Конечно. Стив ставит пустой контейнер на стол. Он колеблется — почти отступает. Но всё же спрашивает: — Это… свидание? Если Тони и удивлён, он этого не показывает. Он просто спрашивает в ответ: — А ты хочешь, чтобы это было свиданием? Стив знает ответ. Он знал его с первой встречи. — Да. Тони улыбается, будто всё действительно настолько просто. — Тогда вот тебе и ответ.