Ледяной принц

Тони устраивается щекой на груди Стива, прислушиваясь к ровному, почти музыкальному ритму его сердца. Он уже давно должен был спать, но сон не идёт — его удерживают на поверхности навязчивые мысли, густо пропитанные сожалением. Если в жизни и существует идеальный момент, чтобы сказать кому-то, что ты его любишь, то он уже был. Там, на крыше, под медленно гаснущим солнцем, когда весь город раскинулся перед ними, словно тщательно выстроенная декорация. Это должен был быть тот самый момент — когда Стив привёл его в место, значащее для него больше любого другого. Место, куда он никогда прежде никого не приводил. А может, чуть позже — когда Стив вернул его к себе, когда шептал на ухо тихие, нежные слова. Такие, которых Тони никогда раньше не слышал. И которые он никогда не захотел бы услышать от кого-то ещё. Но идеальные моменты имеют дурную привычку ускользать. Они приходят — и уходят. А слова так и остаются невысказанными. И теперь Тони не спит. Он приподнимает голову ровно настолько, чтобы увидеть лицо Стива. Лунный свет осторожно пробирается сквозь щель в шторах, ложась мягкими тенями на знакомые черты. Длинные ресницы отбрасывают тень на светлые щёки, губы чуть приоткрыты на вдохе. Стив выглядит спокойным, защищённым, таким… настоящим, что у Тони на мгновение перехватывает дыхание. Он ловит себя на мимолётной мысли — сможет ли он когда-нибудь устать от этого зрелища. И сразу же понимает: нет. Он будет чувствовать это — тепло, привязанность, любовь — столько, сколько Стив позволит. Столько, сколько будет хотеть его рядом. Если бы только он знал, как сказать всё это вслух. Тони снова опускает голову, прижимаясь щекой к груди и позволяя ритму сердца успокоить его. И вдруг — неожиданно, пугающе ясно, несмотря на два часа ночи, — мысль выстраивается сама собой. Он вспоминает Бостон. Тот самый момент, когда снова должен был сказать что-то важное — и снова не решился. И теперь он знает. Знает, что нужно сделать. Знает, какого момента заслуживает Стив. С мыслями о грандиозных жестах, счастливых концовках и признании в любви, которое заткнуло бы за пояс любую романтическую комедию, Тони наконец закрывает глаза. Впервые за ночь — с ощущением покоя.

***

Когда двери лифта открываются на этаже Тони в Башне Старка, первое, что слышит Стив, — это громкий грохот, а затем поток ругательств из кухни. Он улыбается ещё до того, как понимает, что происходит, и идёт на звук. — Господи, я точно не должен был этого делать, — бормочет Тони. Из раковины валит дым, кастрюля стоит под струёй воды, а сам Тони замер с руками на бёдрах, медленно качая головой, будто пытается осмыслить масштаб катастрофы. Стив останавливается в дверном проёме кухни и изо всех сил старается не рассмеяться. — Чёртова грёбаная паста. — И давно у вас тут война? — спрашивает Стив, подходя ближе. Тони вздрагивает и оборачивается. — Как давно ты здесь стоишь? — Недолго, — Стив целует его в щёку. — Но достаточно, чтобы увидеть, как ты обвиняешь кастрюлю. Хотя сомневаюсь, что она действительно виновата. — Ты сейчас намекаешь, что это я виноват, Стивен? — Тони прижимает руку к груди, изображая смертельную обиду. — Конечно нет, — усмехается Стив, проводя руками по его плечам. — Просто… я никогда не видел, чтобы пасту умудрялись довести до угольного состояния. Это почти достижение. — Я никогда не делаю ничего наполовину, — огрызается Тони, потом ещё раз смотрит на кастрюлю и тяжело вздыхает. — Ладно. Закажем доставку. — Можно спросить, зачем ты вообще полез готовить? Я думал, тебе официально запрещён вход на кухню. — Я тебя романтизирую, — заявляет Тони, подхватывая планшет. — Разве не видно? Стив обнимает его сзади, подбородком касаясь плеча. — Мне кажется, ты уже меня завоевал. Без жертвоприношений в виде пасты. — А ты всё равно их получишь, — отвечает Тони. — Целый вечер. Он откладывает планшет, разворачивается в объятиях Стива и притягивает его к поцелую. На губах вкус красного вина и лёгкая сладость. — Почему? — тихо спрашивает Стив, когда они отстраняются. — Потому что ты этого заслуживаешь. И потому что я хочу, — отвечает Тони просто, без пафоса. Стив улыбается, чувствуя, как грудь наполняется теплом. — Спасибо. — Ты делаешь меня счастливым. Эти слова оседают где-то глубоко внутри. Стив не находит ответа — кроме того единственного, который пока не позволяет себе произнести. Он просто обнимает Тони крепче и целует его мягко, бережно. — Пойдём, — Тони кивает в сторону гостиной. — Я так и не показал тебе тот Поллок. Стив улыбается и позволяет увести себя за руку. В гостиной над диваном висит большое полотно — переплетение тёмных линий, брызги белого и алого, хаос, будто застывший в движении. Тони подходит ближе и склоняется к нему, словно собираясь доверить тайну. — Если честно… — шепчет он, — я так и не понял, что в нём особенного. — Я тоже, — признаётся Стив так же тихо. — Но мне всё равно нравится. — Ну вот смотри, — Тони чуть склоняет голову. — Это же просто брызги краски, да? Разве неправильно сказать, что так мог бы каждый? Это вообще не считается преступлением против искусства? Стив смеётся. — Технически, смысл не в самих брызгах. А в ощущении. В движении, которое ты считываешь в линиях. В том, что ты чувствуешь, глядя на это. И потом — он был первым, кто сделал это направлением. Это тоже что-то значит. Тони медленно кивает, словно примеряя объяснение на себя. — Всё равно… Пикассо мне нравился больше. — Мне тоже, — улыбается Стив. Тони берёт его за руку и тянет к дивану. Стив замечает свечи — несколько на кофейном столике, ещё несколько на полках, у стен, на подоконнике. Свет мягкий, тёплый, будто весь пентхаус дышит уютом. Он приподнимает брови: — Свечи — тоже часть романтического плана? — Конечно, — ухмыляется Тони. — Мы идём по полной программе, малыш. Стив снова хочет спросить «почему», но понимает, что прямого ответа не получит, поэтому выбирает другой вопрос: — И что входит в эту «полную программу»? — Ну… — Тони устраивается так, что его ноги оказываются у Стива на коленях, а сам он опирается локтем рядом, подпирая щёку ладонью. — Начинается всё с ужина. Должна была быть карбонара, как на нашем первом свидании, но теперь будет китайская еда. Небольшой сбой. Потом десерт — я заказал его заранее, потому что даже я понимаю, что печь мне противопоказано. Потом сюрприз, которым тебе не вытянуть из меня даже самым грязным французским. А если тебе очень повезёт — мы, скорее всего, закончим голыми. Стив тихо смеётся. — Звучит как вызов. Хотя, если честно, французский никогда не был таким уж грязным. — Всё становится грязным, если говорить это во время секса, — невозмутимо отвечает Тони. Стив согласно мычит, но Тони вдруг меняет тему: — Можно задать тебе вопрос? — Всегда, — отвечает Стив без раздумий. Тони берёт его руку, рассеянно перебирая пальцы. — Последний парень, с которым ты встречался… Ты говорил, что у вас всё было нормально, просто ты не видел с ним будущего. — Да, говорил, — осторожно отвечает Стив. — Но это пока не вопрос. Он внимательно смотрит на Тони, пытаясь понять, что стоит за этим разговором, но выражение лица слишком ровное, почти нейтральное. Тони прикусывает губу — единственный признак волнения — и опускает взгляд на их переплетённые пальцы. — Ты… видишь его со мной? — тихо спрашивает он. — Я просто думаю, что нам стоит знать, на одной ли мы странице. — Тони, — Стив произносит его имя мягко, вынуждая поднять взгляд. — Я вижу с тобой всё. На мгновение Стив пугается, что сказал слишком много — может, стоило начать с «я люблю тебя», а не сразу с целой жизни. Но Тони улыбается — широко, искренне — и все сомнения растворяются. — Тогда ладно, — Тони встаёт, тянет Стива за руку. — Я не хочу ждать сюрприза. Ты получишь его сейчас. — Ты правда ужасно плохо хранишь секреты, — смеётся Стив, позволяя утащить себя. — Вообще никак, — честно признаётся Тони. В лифте он нажимает кнопку с буквой «R» и оборачивается к Стиву. — Нет смысла ждать, если момент идеальный. Стив понятия не имеет, о чём он говорит, но прежде чем успевает задать вопрос, Тони быстро целует его. — Сейчас поймёшь. Холодный воздух ударяет в лицо, когда двери лифта открываются. Стив выходит следом — и замирает. Крыша преобразилась до неузнаваемости. Вдоль стеклянного ограждения тянутся встроенные скамьи, в центре — аккуратные кустарники, образующие небольшой городской сад. Над головой — гирлянды с круглыми лампами, заливающими всё мягким золотым светом. Манхэттен раскинулся вокруг них без единого препятствия, сияя огнями. Вид захватывает дыхание. — Я… — начинает Тони и вдруг запинается, голос неожиданно становится неуверенным. — Я знаю, что у тебя уже есть своё место. Бруклин — твой. И я ценю, что ты привёл меня туда. Оно должно оставаться твоим. Потому что будут моменты, когда тебе нужно будет просто побыть одному. Он делает паузу, собираясь с мыслями. — Но я подумал… может, у нас будет наше место. Чтобы быть наедине — вместе. Чтобы сбежать от всего. Сюда. Стив открывает рот, но Тони быстро добавляет: — Подожди. Это та часть, где я должен сделать большой жест и сказать всё важное, ладно? Стив не доверяет своему голосу, поэтому просто кивает. Тони подходит ближе, берёт его за руку и делает глубокий, дрожащий вдох. — Стив… я никогда так не делал. Вообще. Но ты заставляешь меня хотеть идти ва-банк. Я говорил тебе на первом свидании, что я — это много. Что я слишком много говорю, слишком много работаю, слишком много всего. И я слишком долго был с не теми людьми, просто надеясь, что однажды кто-то посмотрит на меня и даст мне поверить, что меня — достаточно. Что я не слишком сложный. Что у меня не слишком много багажа. Он сглатывает и продолжает: — А потом появился ты. И сказал, что веришь в меня. И, кажется, именно тогда я пропал окончательно. Ты мог попросить у меня что угодно — и я бы отдал. Но ты не остановился. Ты продолжал удивлять меня. Ты позволил мне ворваться в твою гостиную и перечислить все причины, по которым тебе не стоит со мной встречаться… и ты всё равно остался. Ты смотришь романтические комедии так, будто это религия, а потом говоришь мне, что я — твой счастливый конец, и у меня выбивает воздух из лёгких. Голос его дрожит, но он не останавливается. — Я могу рассказать тебе вещи, которых не знает больше никто в мире, и мне даже не приходится сомневаться. И я надеюсь, что ты чувствуешь то же самое. Что ты правда видишь со мной всё. Потому что нет никого другого, с кем я хотел бы это «всё». Что бы ни случилось. Ты — мой выбор. Ты — всё, чего я когда-либо хотел. И, кажется, это очень длинный и запутанный способ сказать, что я люблю тебя. Я не хочу прожить ни дня, не сказав этого. Я люблю тебя. Даже если мне страшно это признать. Стив не может вымолвить ни слова. Каждое из них выбило из него все мысли. В его молчании Тони торопливо добавляет: — Хотя если, конечно, тебе это не нужно, тогда мы можем просто— Стив обрывает его поцелуем. Долгим, глубоким, отчаянным. Он целует его до нехватки воздуха, до головокружения, пока слова становятся не нужны. — Значит, ты не ненавидишь это? — шепчет Тони, скорее утверждая, чем спрашивая. — Нет, — смеётся Стив, обнимая его за талию и прижимая ближе. — Я люблю это. Я люблю тебя, Тони. Это идеально. И мне даже не хватит слов, чтобы сказать, как много это для меня значит. Тони улыбается — его глаза сияют золотом в свете гирлянд. И Стив точно знает: из всех видов этого города — этот самый лучший.