Игра в деловые отношения

«Приду домой. Закрою дверь. Оставлю обувь у дверей. Залезу в ванну. Кран открою. И просто смою этот день.»       Есть ли смысл пояснять значение этих строк, что я написала засыхающей ручкой на полях своего дневника? Как знала когда-то давно, что потерянный в фотопленке скрин этого крошечного шедевра так сильно пригодится мне сейчас.       Первый семестр второго курса подошел к неизбежному концу. Так необычно стало осознавать, что ещё вчера на дворе было 31 августа, и я радостно собирала тяжеленную сумку в вуз, а уже сегодня на плече висел легкий клатч с одной лишь зачеткой. Все. Вывод сделан: четыре месяца убивающей учебы остались неприятным воспоминанием, и по итогу его жить легче так и не стало.       Что ждёт меня дальше? Пять недель безмятежных каникул, долгожданный сон и отдых, и я должна быть этому рада, но не получается. Улыбаться не выходит, дышать свободой и облегченно смотреть на восемь подписанных зачетов — тоже. Дома посреди комнаты, переполненной хаосом, лежит открытый чемодан, внутри него — вся моя жизнь, скомканная, лишь бы уместилась. Мама носится по квартире из угла в угол, выключает розетки, проверяет по списку собранные в поездку вещи. Наверняка гудит стиральная машина, в холодильнике пусто, на тумбе в прихожей лежат два билета на самолет. Сегодня. В восемь часов сорок пять минут вечера из Внуково, мама так решила. А я ненавижу Внуково.       Я приехала в вуз около двенадцати часов утра ради подписи трех преподавателей в зачетку. До двух часов дня я искала их по всему зданию вместе со своими одногруппниками. Мы разделились на пары и ходили-бродили по всем этажам, передавая друг другу информацию по видеосвязи в общем чате, и это было достаточно весело, чтобы такая, своего рода, игра в пиратов медицинского вуза смогла меня развеселить, но я оторвалась.       Не надо было этого делать.       Свернула за угол втихаря и бросила Диму одного на поиски преподавательницы по английскому. Прошла два этажа вверх по старой, каменной лестнице, прогулялась по трем кафедрам в заднее крыло здания университета и постучала в 312 кабинет. Дверь открылась сама, а внутри — я сижу за первой партой перед преподавательским столом, за которым Александр Викторович ставит мне очередную двойку. На доске красуется портрет биохимика, изгаженный моей шальной фантазией, вижу, что щеки мои горят от стыда, но в глазах ни капли совести не плещется. И он сидит в гордой позе с раздвинутыми по-мужски, так по-пафосному ногами, следит за моими глазами, выискивающими ответ на плакате на стене, руками, рисующими каракули, и молчит. Не удивительно, он теперь все время молчит.       Закрыла дверь и направилась в коридор с личными кабинетами преподавателей. По дороге на скамейке встретила себя, орущую на всю кафедру Насте и Андрею о том, как сильно ненавижу биохимию. И телефон в руках подруги, на который пришло злосчастное сообщение о встрече в ресторане, и мой, на котором высветилось прощальное письмо.       В самом конце коридора, за углом от лестницы возле панорамного окна одинокая железная дверь без таблички. Я тут когда-то стояла вся на нервах, на взводе, стыдясь за свой наезд на преподавателя по биохимии и портрет с ним же. Страшно так было просить прощение, оправдываться тем, что плохо себя чувствовала и не выучила одну единственную формулу. Так же страшно, как и сейчас равнодушно.       Постучала три раза и тут же надавила на ручку, а та поддалась сразу же, и дверь открылась, ударившись в стену. И я должна была испугаться, отскочить от преподавателя, сделав вид, что пришла на отработку. Но я все также сидела на его коленях, держась за крепкие плечи, пока его руки гуляли по моей спине, рисуя непричудливые узоры. И он с надеждой в глазах ожидал от меня ответа на свой внезапный вопрос, а я таяла в его руках и сомневалась, но так хотела сказать да.       Когда я сбежала от Димы и добралась до кабинета Ворона Александра Викторовича, я не думала ни о чем, кроме того, что хочу его просто увидеть. Но я открыла дверь, а в кабинете его не было. Отошел, наверное, по своим многочисленным делам, и этот знак я приняла сразу же. Не судьба, значит, мне было исправить свою ошибку перед отъездом в другой город. Но судьба все-таки взглянуть на него, чего хотелось так же невыносимо сильно, как и не видеть его больше никогда в своей жизни.       Я закрыла дверь и повернулась на пятках вправо, увидев на другом конце коридора Сашу. Он стоял ко мне лицом и звонко смеялся с Настей Калининой, стоящей ко мне спиной, так, что та от веселья хваталась за его плечо, а он против не был. Что я почувствовала в этот момент? Когда он поднял голову, заметил меня, и с его лица сползла широкая улыбка? Я не успела ничего почувствовать, потому что ноги тут же рванули в противоположную сторону, но когда мне удалось позорно сбежать с кафедры биохимии, я поняла, что люблю его еще сильнее за то, что он, кажется, уже больше не любит меня. Мерзавец.       Всех преподавателей найти все же удалось, не сразу, конечно, и не в своих кабинетах, но наша группа успешно справилась с игрой в прятки, и мы распрощались до первых экзаменов. Точнее они. Я же сходила к заведующим кафедрами анатомии и гистологии, получила автоматом свои заслуженные пятерки и с гордо поднятой головой вышла из университета, только тогда ощутив застывшие на глазах слезы.       Что бы было, если бы я не сбежала с кафедры биохимии, когда Александр Викторович заметил меня возле своего кабинета? Он бы так и продолжил общаться с моей подругой, оставив в прошлом меня и мою смелость снова подойти к нему после всего, что мы наговорили друг другу? Или засунул бы свою гордость к себе в задницу, послал куда подальше Калинину и подошел бы ко мне? Ах, я даже не знаю, чего бы я хотела больше, кроме того, чтобы как можно скорее добраться до дома и закрыть, наконец, чемодан.       Тридцатого декабря дороги были перегружены до такой степени, что мне пришлось ехать на две станции метро дольше, чтобы не садиться на автобус, потому что даже навигатор работал через раз, не понимая, почему обычно мой путь от вуза до дома занимал сорок минут, а сегодня — все полтора часа. Я шла не быстро, не медленно, умоляя себя ускориться, чтобы успеть собрать оставшиеся вещи, но была не в силах убедить свою голову в этом. Тревожно было, я всегда боялась летать, а тут ещё и в такой переполненный людьми день, с несобранным до конца чемоданом.       И диким желанием уехать из Москвы как можно скорее. Оставить в ней эти четыре сложных месяца, свою комнату, пропахнувшую учебой, свои чувства, пропитанные бесконечностью. Оставить здесь все, что у меня есть, и приехать на другой конец страны пустой, чистой, лишенной эмоций, как заново родившейся. По дороге ещё желательно потерять память и больше никогда не вспоминать тот взгляд с другого конца коридора, направленный мне прямо в глаза.       — Мам, я дома! — открыв входную дверь, я тихо вошла внутрь квартиры и громко заявила о своем возвращении в царство бардака.       Да, пока меня не было, мама знатно напакостила даже в прихожей. Зачем только она вытащила из шкафа коробки с летней обувью, было не ясно, но ее любовь к наведению порядка во всем отвечала на все мои вопросы сама за себя.       — Мам? — снова крикнула я вглубь квартиры, начиная волноваться.       Она точно дома, потому что дверь была закрыта на один замок, и в квартире горел почти весь свет, но ни единого звука ни из одной комнаты не доносилось. Я прошла в гостиную, оглядывая собранный до краев мамин чемодан, валяющуюся на спинке дивана папку с документами, заглянула на кухню, приметив на столе тарелки с остывающим поздним обедом и, пожав плечами, направилась в свою комнату. И, как ни странно, обнаружила маму в своей личной берлоге, сидящую на кровати полубоком ко мне.       — Привет, мам, чего не отвечаешь? — поздоровалась я, натянув на лицо улыбку, хотя она даже не повернулась в мою сторону, когда я переступила порог. — у тебя там еда остывает и бардак в прихожей, тебе помочь?..       — Что это?       Вам когда-нибудь было страшно до такой степени, что предпринимать попытки оправдания или вранья уже казалось бессмысленными, и проще было сказать правду сразу?       Мама повернулась ко мне лицом, полным шока и ужаса, и я взглянула на ее дрожащие руки, заметив в пальцах свой открытый дневник. Тот самый, в который, начиная с первого сентября, каждый вечер писала короткие письма самой себе о том, как прошел мой день. О том, как я задолбалась от учебы, как я устала от своих мыслей, семьи, родителей, мамы, от Александра Викторовича.       О том, как я сошла с ума и наорала на своего преподавателя по биохимии, изгадила его портрет. Как вместе с подругой попала в кабинет проректора и получила фактически по шее за ужасный проступок. Как нас с ней развез по домам Ворон, как он бесил меня жутко, и я влюбилась. Как сгорала от смущения и желания между ним и партой, как страстно раздевала его в его кабинете, как пила с горя ночью в клубе, а на следующий день сидела перед ним же в одних трусах и футболке, пока он гладил мои ноги и убеждал, что чувствует ко мне то же самое, что и я к нему. Как мы ходили в театр и целовались после того, как я сказала маме, что уже прощаюсь с Настей и еду домой. Как следующие две недели общались по ночам, целовались в его машине, как он катал меня по Москве, а я сходила с ума. Как сидела на его коленях и думала, что ответить на предложение встречаться, как ревновала дико к подруге, влюбленной в него тоже, как ссорилась с ним жутко, уничтожая всякие надежды на любовь.       Уничтожая саму себя сейчас при виде маминого взгляда на мой дневник.       Я сорвалась с места и выхватила вещь из женских рук, тут же прижав ее к своей груди и в ужасе таращась на маму в ответ. Как она могла?! Рыться в моих вещах, прекрасно зная, как я отношусь к личным границам в нашем непростом семейном общении?!       — Я спрашиваю, что это. — по слогам шепнула мама снова, медленно поднимаясь с кровати.       — Зачем ты…взяла его?.. — но это все, на что меня хватило, прежде чем из моих рук вырвали мою личную вещь и потрясли ею прямо перед моим носом.       — Ты меня не слышишь?! Я спрашиваю, что это такое, Алиса?!       — Это мой дневник! Мой личный! — тут же выскочило из меня самопроизвольно, лишь бы понизить громкость в материнском голосе.       Мама изобразила выражение удивленного человека и замолчала, тяжело дыша, что было отчетливо заметно по рвущей одежду грудной клетке. А я стояла на каменных ногах, прикованных к полу, не зная, что и думать. Все самое ужасное, что происходило в моей жизни, она уже прочитала, узнала без моих честных признаний, поступив некрасиво по отношению ко мне, но я не ощущала обиду на нее. Нет, я ощущала дикий страх, панику, непонимание, что будет дальше, что она сделает сейчас или скажет мне, своей, казалось бы, прилежной дочери, которая спит и видит только как учится.       — Моя дочь… — раскрыла рот она, наконец, задержав дыхание, — моя дочь… — схватилась за голову, отвернувшись от меня и дойдя до окна.       Сердце пропустило бешеный удар в ожидании, я затаила дыхание, не отводя взгляда от матери, вдруг повернувшийся ко мне лицом.       — Шваль?! — воскликнула она, едва не падая замертво вместе с моим сердцем, грохнувшимся в ноги.       Это было не просто неприятно, это было отвратительно. До такой степени, будто меня облили помоями, и кто это сделал? Собственная мать.       — Что?.. — бросила я, нахмурившись. — почему ты так говоришь?..       — Почему я так говорю?! — перебила меня она, сорвавшись на ещё больший крик. — потому что моя дочь спит со своим преподавателем! Врет мне в лицо, что у нее все в порядке, а сама бухает в клубах и крутится в любовном треугольнике, вот почему!       — Я не сплю со своим преподавателем… — отозвалась я, опустив голову.       — Да?!       Мама схватила с кровати дневник и принялась яростно листать страницы в поисках нужной ей, пока я продолжала едва держаться на ватным ногах и задыхаться от боли. Поперек горла встал тяжелый, колючий ком, мешая дышать полной грудью, давя уже и на мозг. Затошнило. Лишь бы выплюнуть скопившуюся в горле обиду.       — А это все что такое?! — истерически завопила мать, метая по воздуху руку с моим дневником. — вот эти твои записочки! О чем они?! Ты читала, что ты писала?! Это же отвратительно! Это ужас, Алиса! Я и представить себе не могла, что прочитаю здесь!       — Я писала это не для того, чтобы ты прочитала, — бросила я, прибавив уверенности в голосе. — ты не имела права лезть в мои вещи, это моя личная жизнь, и она тебя не касается.       Я сделала шаг вперед и вырвала тетрадь из чужих рук, собравшись убрать ее туда, где уже четвёртый месяц было ее законное место, но мама не дала. Схватила за руку и остановила на месте, а я спрятала лицо за волосами, лишь бы не было видно скапливающихся слез.       — Не касается? Жизнь моей дочери меня не касается?! — возмутилась она нервно. — я тебя родила, я тебя вырастила, я тебя воспитывала, а ты считаешь, что я не имею права знать, что происходит в твоей жизни?! И что в ней именно происходит, боже мой! Как ты могла?       — Могла что?!       Смелости прибавилось заметно, но причиной тому стало не желание поставить взрослую женщину на место и что-то доказать ей. Причиной стало банальное равнодушие ко всему происходящему в моей жизни. Я уже устала решать, что можно говорить, а что нет, что делать и как. Устала скрываться, утаивать, прятаться от правды, от самой себя, от матери. Да, я не хотела, чтобы все вскрылось таким образом, я вообще не хотела, чтобы она узнала хоть одну малейшую деталь из всего того, что случилось со мной за эти четыре месяца, но пути назад уже не было. Она узнала все, прочитала написанное в порыве эмоций от первого лица, и теперь осталось только пережить этот день.       — Ты врала мне каждый раз, когда говорила, что у тебя все в порядке! Ты врала мне, когда говорила, что гуляешь с Настей, а сама чем занималась?! Да я даже боюсь представить, чем вы занимались! — развела руками мама. — со взрослым мужчиной, твоим преподавателем! Понимаешь?! Пре-по-да-ва-те-лем!       — Я все прекрасно понимаю, мама, и что он старше меня, и что он мой преподаватель! — перебила ее я, не в силах больше терпеть. — я полюбила его, пойми, я сама не поняла, как это произошло, но он…я…       — Что он? Что ты? — протараторила женщина в ответ, надвигаясь на меня, как цунами. — тебе девятнадцать лет, ты ещё дура! А он, взрослый мужик, охмурил тебя, угрожал наверняка, что из вуза выпрет, если ты к нему под стол не залезешь! Алиса, очнись, слышишь меня?! В театр тебя позвал, да? Из клуба пьянющую к себе притащил, думаешь просто так?!       — Он не делал ничего лишнего… — шепнула я, сама не понимая, как начинаю медленно потухать.       — Сделает и даже не подумает! А ты ему доверишься и окажешься ни с чем, понимаешь?! О какой любви может идти речь в твоем возрасте?! Ты учиться должна, уроки зубрить и карьеру строить, а не по мужикам бегать!       Мама снова схватилась за голову и замотала ей в разные стороны так, будто не верит своим глазам и ушам. Я видела ее такой последний раз в те периоды, когда она ссорилась с моим отцом, но даже тогда в ее глазах не было столько ярости, как сейчас. Сейчас она сходила с ума прямо передо мной, и я думать не могла, что делать, хотела лишь провалиться сквозь землю или сбежать, чтобы не слышать ничего из ее жутких слов.       — Подумать только, моя дочь соблазняла взрослого преподавателя и ещё и описывала это во всех красках в этой чертовой тетрадке! Ты в своем уме вообще?! Чуть ли не трахаться в учебном заведении с человеком, который тебе оценки ставит! Боялась признаться, да?! Собственной матери боялась сказать, что ведешь себя, как шваль последняя, и перед подругой стыдилась?! Что у вас там происходит за ужас?! Одна влюбилась, другая влюбилась, мужика поделить не могут, это такое себе даже представить невозможно!       Возможно, ещё как возможно. Невозможно только вспоминать все то, что она так ярко описывает, покрывая матом. Невозможно больно понимать, что все уже в прошлом.       — Мать на трех работах зашивается, свою жизнь никак наладить не может, все дочери отдаёт своей единственной, а она врет и не краснеет, Алиса, ты позоришь и себя, и меня своим поведением, это ужас! — снова возмутилась она, не собираясь затыкаться. — Как тебе не стыдно в глаза мне смотреть было, когда я думала, что ты только что и делаешь, так это учишься?! Или ты отличница, потому что со всеми преподавателями так училась, как с ним?!       Противно, когда тебя сравнивают со шлюхой? Да, очень. Но так плевать одновременно. Уже давно плевать, что ты таковой и являешься, на самом-то деле, будучи на грани между дружбой и любовными отношениями. Это ведь мимолетная страсть, не более того. Да, Александр Викторович?       — Что ты несёшь?.. — бросила я, зажмурившись. — я взрослый человек, вспомни себя в моем возрасте…       — Не смей так разговаривать с матерью! — заорала она в ответ, подлетев ко мне впритык. — я жалею, что связалась тогда с твоим отцом, вместо того, чтобы учиться и добиваться чего-то в жизни, забеременела от него! Ты видела, во что это вылилось?! В развод, длиной в несколько лет, ты хочешь также? Сидеть с грудным ребенком и копейки лишней не иметь на себя?!       — Жалеешь, да? Что я тебе жизнь испортила. — осмелилась ляпнуть я, предварительно подумав, что думать сегодня я больше не буду.       — Нет, Алиса, я никогда не жалела, что у меня есть ты, пока не узнала, чем ты занимаешься, — осуждающе пожала плечами мама. — я сто раз тебе говорила, умоляла, чтобы ты мою ошибку не повторила, а ты сама давала поводы этому человеку! И во что это вылилось?! Что ты там написала, что он тебя послал, да?! Теперь мучиться будешь, что влюбилась, вместо того, чтобы думать о своем будущем!       — Он меня не посылал, — невозмутимо отозвалась я, сама не понимая, с каким это пор начала оправдывать Ворона, если ещё утром его ненавидела. — он взял паузу.       — Да? Чтобы с подружкой твоей налабзаться? — прищурилась мама, дрожа всем телом от истерики. — ты ему нахрена сдалась вообще, ты думала?! Ты кто, чтобы его в себя влюбить по-настоящему? Никчемная студентка, даже не дочь проректора, ты просто Алиса! Ты думаешь, ему с тобой интересно будет? Захотел молодое тело, вот и всё, ни ты, ни твоя жизнь ему нахрен не нужны!       — Заткнись.       Воу, что это нашло на меня? Слезы безумной боли за слова матери о своей дочери? Неужели после всего произошедшего с моей душой за последнюю неделю во мне ещё осталась хоть капля эмоций? Похвально, Алиса, ты все ещё не поняла, что лучше просто сдохнуть, чем чувствовать что-то.       — Что ты сказала?.. — прищурилась мама, не веря своим ушам.       — Ты такая прямо-таки мать, да? Такая настоящая, любящая, переживающая мать… — выдавила я с неподдельной радостью. — Все детство мне угробила разборками с отцом, видеться мне с ним три года запрещала, сама на работах зашивалась, тусовалась каждый месяц с новыми мужиками, а меня называешь никчемной? Ты хоть раз спросила меня, как мои дела помимо учебы? Ты только что и ждешь от меня, что я построю шикарную карьеру и буду обеспечивать тебя за все хорошее, что ты для меня сделала, но ты не сделала ничего хорошего, мама, чтобы я когда-то протянула тебе руку помощи.       Я знала, что так говорить нельзя. Мама же все-таки, самый близкий человек. Оправдывала ее постоянно, ссылаясь на ее сложную жизнь, проблемы в прошлом и неудачу в любви. Пыталась понять, что ею движет, принять, что она горит моей учебой ради моего блага, но разве так оно было? Хоть раз мы с ней нормально общались? Сидели за чашкой чая и болтали о жизни, как понимающие друг друга мать и дочь? Ей вечно было не до меня и моих проблем, я закрывала к себе в комнату дверь, а она даже не интересовалась, почему. Я умоляла ее дать мне возможность съездить к отцу или хотя бы поговорить с ним по телефону, а она только что и делала, так это орала, какой он плохой, испортил и ей, и мне жизнь. Разве так? Разве не она сама? И свою, и мою.       — Я влюбилась, мама, в человека, который любит меня тоже. Ты пытаешься убедить меня в том, что я ему не нужна, но он единственный, кто интересуется, в первую очередь, моими делами, а уже потом дает советы, как правильно жить, — едва ли не прошипела я. — я хочу быть с ним и буду, мне плевать на твое мнение, ты вдруг вспомнила обо мне после того, как прочитала то, что не имела права даже в руки брать?       — Тебе мало того, что у тебя есть? Мало было репетиторов, благодаря которым ты сейчас учишься в лучшем вузе страны, а не катаешься каждое утро по три часа в колледж? — буркнула мама, вероятно, обидчиво. — шмоток мало?! Общения с папашей, который уже давно завёл новую семью? Как часто он тебе звонит, а? Раз в месяц, Алиса! Ты бываешь у него в гостях не потому, что он тебя зовёт, а потому что ты сама напрашиваешься, я же слышу ваши разговоры!       Я стояла, как вкопанная, жалея, что подняла эту тему разговора, потому что прошлась по самому больному месту. И маминому, и своему. И обидно было, что она абсолютно права в каждом своем домысле в отношении нашего с отцом общения, как бы сильно я его не выгораживала, она все равно была права, и я понимала это.       — Ты не имеешь права оправдывать его никаким образом, потому что он не сделал для тебя ничего, понимаешь?! Ни хорошего, ни плохого! Пока я воспитывала тебя и еле тянула, чтобы ты более менее приличной росла, он где был? — шикнула мама, как змея. — и вместо благодарности я получаю вот это! Ты ничерта не делаешь, Алиса, ни по дому, ни по помощи мне. Не зарабатываешь ни копейки, только все ноешь и ноешь, как все в твоей жизни плохо, а сама черт знает с кем шляешься по клубам и тачкам! Влюбилась она, понимаешь, тоже мне. Он кто вообще? Он тебя обеспечивать будет?       — Он нормально зарабатывает! — возмущённо завопила я.       — На кафедре биохимии, Алиса, нормально не заработаешь! — как отрезала мама в ответ, даже не дав мне договорить. — ещё годик, и он детей захочет, а ты что? Готова будешь к этому на четвертом курсе?       — Да какая к черту разница вообще?! Он приличный парень из хорошей семьи! Всяко лучше, чем с тобой до старости лет в одной квартире сидеть…       — Ах, вот так значит, да? — прищурилась мама, явно задумав что-то неладное.       Возможно, я перегнула палку, но сделать уже ничего нельзя было. Мама металась из угла в угол, места себе не находя и продолжая что-то бурчать под нос, пока я, зажавшись в углу комнаты, внимательно наблюдала за ней и глотала льющиеся внутрь черепа слезы. Представить себе было невозможно, что самый близкий человек способен на такой жуткий поступок: наговорить столько гадостей, что их смысл даже не сразу пришел мне в голову. А когда я прокрутила в голове каждое мамино слово заново, я вдруг поняла, что мне…больно?       Так невыносимо дико, будто я узнала страшную тайну, что-то, что вмиг уничтожило меня, разбив душу на мелкие осколки. Мы были так далеки друг от друга, но я представить себе не могла, насколько, оказывается, далеки. И я завидовала тем, у кого были полноценные семьи со здоровыми отношениями. Да, в чем-то она была права, но это не давало ей возможности унизить меня в моих же глазах, да ещё и дать мне узнать столько действительно отвратительных гадостей.       Пока мама швыряла мои оставшиеся вещи в чемодан, я сорвалась с места и метнулась к столу, где лежала сумка с кошельком и ключами. Пять тысяч — на первое время точно хватит, а дальше разберусь как-нибудь. Смысла ехать с этой женщиной куда-либо не было, я банально не хотела видеть ни ее, ни родственников, от которых толку в моей жизни никогда не было никакого. Я схватила чемодан за крышку и почти перевернула его с целью высыпать на пол всё то, что в нем лежит, но исполнить задуманное все же не смогла.       — Куда это ты собралась?! — возмутилась мама, отпихивая меня в сторону.       — Я остаюсь здесь! — я снова предприняла попытку выкинуть свои вещи из чемодана, но мама одним резким движением захлопнула крышку и схватила меня за руку. — пусти!       — Ну уж нет! Я не позволю тебе остаться здесь одной и дальше делать из себя проститутку! — возмутилась мать, чему я уже не было удивленна совершенно.       Я снова попыталась выкрутить руку из материнской хватки, но она настолько сильно впилась своими пальцами в мое запястье, что шансов у меня не было точно. Хотя все ещё оставались силы спасти саму себя. Уж что-что, а ехать куда-либо с человеком, опустившим меня ниже, чем я могла себе представить, я не хотела абсолютно. Улыбаться в лицо родственникам матери, делать вид, что в моей жизни все прекрасно, и вообще, я самый счастливый человек на свете, цвету и пахну — полный бред, который даже через гроб я бы не сделала никогда.       И Саша… Господи, как же сильно я желала прямо сейчас его увидеть. Чтобы он обнял меня, прижал к себе и успокоил, никогда не отпуская из своих крепких, заботливых рук. Мне действительно сейчас не хватало его поддержки, пусть даже одного доброго слова, но главное, искреннего и честного.       — Я. Никуда. Не. Поеду! — твердо заявила я, не собираясь мириться с предстоящим ужасом.       — Тебя кто-то спрашивает?! Поедет она или нет, ха! — истерически рассмеялась мама, в ответ на что хотелось плюнуть ей прямо в лицо, что я, собственно, практически и сделала.       — Ненавижу тебя! — вдруг неожиданно для самой себя заорала я. — ты самая худшая мать! Лучше бы я осталась с отцом после суда, толку бы больше было!       Разве так можно? Говорить подобное вслух, даже если на эмоциях, даже если на самом деле так не считаешь? Только в том случае, если это поможет тебе хотя бы выжить. Ощутимо неприятное покалывание пробежалось по щеке, загоревшейся пламенем пощечины. Собственная мать ударила меня по лицу и даже глазом не повела, когда я уставилась на нее в ответ в полном недоумении, ожидав всего чего угодно, но только не этого.       — Ты поедешь со мной, Алиса, и это не обсуждается! — строго заявила женщина, протянув мне мой дневник. — а эту гадость чтоб выкинула сегодня же!       В грудь прилетел потрепанный дневник, я прижала его к себе, отрешенно глядя в некогда родные глаза. И, клянусь, как только этот кошмар закончится, я напишу о нем в эту самую гадость, где хранится теперь вся моя жизнь.

***

      С самого раннего детства меня учили быть сильной, смелой, бесстрашной и уверенной в себе. Отец не раз говорил мне, что жизнь — не сказка, в которой все всегда будет хорошо, жизнь — это прежде всего борьба за право назвать себя сильным, но только в случае победы. Так вот: сильной я была во всем, но до сих пор жутко боялась летать.       Самолеты — это ужас, я никогда не понимала, как такая огромная махина могла подниматься в воздух и, что самое главное, лететь несколько тысяч километров на громадной высоте. Мне было страшно от одной только мысли, что она пролетает где-то высоко-высоко надо мной, а когда я и сама оказывалась внутри, хотелось лишь одного — умереть до того, как он начнёт падать.       Аэропорт во Внуково не спал, в огромном зале туда-сюда сновали полуспящие люди, собираясь улетать на отдых на новогодние праздники. По полу гремели чемоданные колесики, всюду слышались голоса работником по громкоговорителю, прямо-таки в глаза светили разноцветные вывески с номерами рейсов и временем вылетов.       20:45.       Это число у меня клеймом на лбу горело красным пламенем. Меня трясло от страха перед перелетом, от ужаса, что вот-вот я окажусь сидеть в первом ряду самолета и смотреть, как он отрывается от земли и уносится высоко в небо, все дальше и дальше от моего спокойствия и…       Нет, я не могла сегодня вот так вот просто взять и улететь. Я в глаза маме смотреть не могла от дикой обиды на нее и в то же время вины перед ней. Все, что угодно готова была сделать, но только не оставаться с ней ещё на целый месяц одной.       — Так, нам туда! — указала мать, взяв меня за руку и направившись вперед.       Мама держала меня за руку настолько крепко, что ладонь уже начинала ныть от боли. И она бы не ослабила хватку ни за что, даже если бы я начала орать на весь аэропорт от боли или злости. Конечно, я же маленький ребенок, как она там выразилась, никчемная девчонка, да?       До конца посадки в оставалось двадцать минут. Мы уже прошли регистрацию, паспортный контроль и поверку. Шли не спеша, мама разговаривал со своей сестрой, собирающейся встретить нас по прилете, я ползла за ней, делая вид, что крайне счастлива здесь и сейчас, а на деле продумывая кое-что, чего ещё сама до конца не понимала.       — Мам, я хочу пить… — потянув женщину за рукав, умоляюще протянула я.       — Секунду. — она спохватилась, будто испугавшись моего резкого слова, и отпустила мою руку.       И вот он — идеальный шанс. Мама отвернулась от меня к своей сумке, принимаясь рыться в ней чуть ли не до дна. Стояла спиной, в то время как я могла просто рвануть в нужную мне сторону и скрыться с ее глаз. Навсегда. Но мои ноги от страха приковались к одному месту, не имея возможности сдвинуться. Я и вовсе не чувствовала их, будто они окаменели вместе с мозгом, уставившимся в одну точку на чужой спине. И как не вовремя, все шло против меня уже второй раз. Второй шанс был успешно провален…       — Воды нет, есть сок, — повернувшись, мама протянула мне бутылку. — томатный, как ты любишь.       Я терпеть не могу томатный сок!       — Ага… — и я улыбнулась, как дурочка.       Боже, да я была самой настоящей дурой, которая поверила, что мне вдруг удастся просто сбежать! После регистрации, после сдачи багажа, после того, как матери в глаза поклялась во всем ее слушаться?! Сколько раз за все время поездки из дома в аэропорт я умоляла саму себя не выпрыгнуть в окно машины, убеждая, что все будет нормально, мы обязательно помиримся и найдем общий язык, каждый раз все, абсолютно все шло в точности наоборот. Я потеряла какую-либо надежду на спасение сегодня уже давно, но продолжала упорно доказывать самой себе, что все получится, если очень сильно постараться.       А как постараться, когда мама стоит в метре от меня и не сводит осуждающего взгляда, будто чувствует, что я что-то задумала? Когда в аэропорту сотни камер, и она найдёт меня по ним, вычислит, где я и что со мной. Сбежать прямо сейчас за двадцать минут до посадки просто невозможно. Это полный и самый настоящий бред, какой только может быть!       — Мам, а… — нахмурилась я, желая задать вопрос, и в этот момент она повернулась ко мне снова.       А моя рука совершенно нечаянно столкнулась с маминой рукой, и все содержимое стеклянной бутылки сока выплеснулось на ее новую, белую рубашку.       — Черт, Алиса! — проскрипела сквозь зубы она, принимаясь промокать испорченную одежду носовым платком.       Красная жидкость расползлась по ткани ярким, блестящим от влажности пятном, я замерла на месте с открытым ртом, боясь вздохнуть. Разгневанное лицо матери мне уже довелось увидеть сегодня, но сейчас, кажется, она готова была порвать рубашку вместе со мной и затоптать ногами. И сделала бы это, если бы не люди вокруг.       — Как можно быть такой криворукой?! — прошипела она, хватая меня за плечо. — у нас вылет через пятнадцать минут, а я вся мокрая, Алиса, ты совсем уже!       Какая-то женщина за ее спиной косо на нее посмотрела, но ничего не сказала, пока мама тёрла ткань на груди практически до дыр.       — Я не хотела… — аккуратно забрав платок из ее рук, я принялась помогать матери, но она резко оттолкнула мою руку. — я нечаянно, прости, пожалуйста…       — Замолчи и сядь! — тихо рявкнула женщина. — я в туалет, промою. Следи за вещами, только без новых проблем!       Я резко присела на сидение, хватаясь руками за ручку чемодана и сумку, как за самое ценное, что у нас есть. Мама, недовольно оглянув меня с ног до головы, а затем и стоящую за нами женщину, широкими, грозными шагами направилась в сторону женского туалета за углом стены. Выпустив меня из своего поля зрения. И я даже на секундочку не задумалась, я даже не дождалась, когда ее спина скроется за углом. Ноги сами подорвали тело с места, и я помчалась к нужному мне выходу, сбивая на пути всех, кто мешался. А та самая женщина очень уж удивленно оглянула меня, проводив взглядом, чего я испугалась вначале, после вообще забыв о ее существовании. Лишь бы не сказала маме, в какую сторону я побежала.       Бежала через весь зал ожидания, не оглядываясь назад. Выискивала глазами табличку с выходом из здания, как ненормальная шепча самой себе: Лишь бы суметь!       Каких-то ничтожных две минуты оставалось до конца посадки на наш рейс, мама уже наверняка вернулась обратно и не обнаружила меня на своем месте, забила тревогу и принялась искать вместе с сотрудниками аэропорта. А я должна была успеть добежать и сбежать. Раз и навсегда! Больше никогда не видеть ее, не слышать кричащие мне в спину людские голоса о том, что я сумасшедшая, раз мчу через весь аэропорт, даже не смотря по сторонам! Просто навсегда покинуть этого человека, принёсшего мне столько боли.       Мне стало плевать, что подумают люди — я просто бежала вперёд и не оглядывалась. Они смотрели мне в спину, злобно кричали, чтобы я была осторожнее и не сбивала их с пути. А я страшно боялась, что услышу голос мамы, зовущий меня через весь аэропорт.       Как же вовремя я разлила на нее сок! В любом другом случае я бы помчалась помогать ей отстирывать его с белоснежной рубашки, я бы наизнанку вывернулась, чтобы попросить прощения! А теперь я, кажется, снова полюбила томатный сок…       Сама того не понимая, я увидела нужную стеклянную дверь и подбежала к ней. Здесь мы с мамой были минут десять назад от силы, а сейчас я бежала сюда обратно, прекрасно понимая, что меня могут и не выпустить наружу. Все-таки в зоне аэропорта, идущей после регистрации, я уже была на нейтральной территории и не имела никакого права покидать ее без уважительной причины.       — Девушка! Постойте! — и как назло мои предположения оказались правдивыми.       Я остановилась на месте и зажмурилась в надежде на то, что это поможет мне стать невидимой и испариться, но молодой человек в форме обошел меня вокруг, как самую настоящую преступницу, попавшуюся с поличным за смертельно наказуемый поступок.       — Вы не можете покинуть зону паспортного контроля после ее прохождения, — строго отчеканил парень, встав прямо передо мной. — таковы правила.       Я закусила губу. Черт! Как не кстати они придумали такие идиотские законы! И что мне оставалось делать? Где-то там сзади за мной уже наверняка бежала мама, и у меня было не так много времени на успешный побег, но один до черта правильный сотрудник решил вдруг испортить мне жизнь окончательно.       — Я…мне нужно… — попыталась придумать я что-то более менее адекватное. — я забыла телефон в машине, мне нужно его забрать.       — Не положено!       Да ладно, черт возьми! Ну почему, почему именно со мной и именно сейчас?!       — Ну пожалуйста…мне мама звонить должна, а как я без телефона?.. — я состроила щенячьи глазки, в ответ на что парень нервно сглотнул.       Догадаться, что попытка соблазнения вышла на ура, было не сложно, благо я все ещё соображала, что у меня у самой могут быть большие проблемы, если я так и дальше буду продолжать сводить с ума бедного мальчика. Который, кажется, вспомнил, где он находится и выпрямился строго, возвышаясь надо мной.       — Можно мне воды…пожалуйста, — нахмурилась я. — мне что-то нехорошо…       Парень тут же спохватился, явно не желая иметь неприятности, если я прямо сейчас умру здесь, от того оставил меня одну в зоне контроля, чем я воспользовалась и сорвалась с места. Несколько шагов, и я преодолела металическую воротину, оказавшись снаружи, метнулась в сторону главного выхода из здания, но…       — Девушка! Остановитесь немедленно! — сзади послышался мужской голос, принадлежавший тому самому сотруднику с водой в руке.       Я повернула голову и заметила его, мчащегося прямо за мной вместе со своим напарником с дубинкой на ремне, и стало так страшно, что вместо того, чтобы остановиться, я ускорилась ещё больше и чуть ли не снесла с ног целую семью из шести человек и пяти огромных чемоданов. Они разлетелись в разные стороны и заорали благим матом на меня, за что мне стало даже немного стыдно и радостно, потому что их испуг затормозил двух сотрудников, принявшихся извиняться за неудобства.       И физически, и морально уставшее тело едва перебирало ногами по плиточному полу, но торопилось изо всех оставшихся сил куда-то вперёд. Сталкивалось с чужими плечами, упорно держалось на ногах и шло дальше. Сбежать. Просто сбежать куда угодно. Вокруг сотни людей, все говорили на разных языках, все смотрели вслед моему завораживающему шоу, когда за одной маленькой девочкой бегут два грозных дядечки-амбала. Шум мужских голосов за спиной голосов разрезал стук ободранных колесиков многочисленных чемоданов по плиточному полу.       Через широкий коридор аэропорта расталкивала всех людей, кто попадается по пути, даже не прося прощение. На ватных, слабых ногах бежала вперед. Ни сил, ни времени, ни надежды не оставалось, но я бежала и бежала, неслась уже. Сбивая всех вокруг, путаясь в своих же ногах, падая, вставая и убегая снова.       До выхода оставалось совсем чуть-чуть. Всего каких-то несколько метров, и я свободна! Почти… Если бы не все ещё пытающиеся догнать меня два работника аэропорта, которым ничего не стоило посадить меня по статье о хулиганстве за такие шалости! Боже мой!       Воспользовавшись замешательством сотрудников и охраны, я вылетала на улицу, на ходу натягивая на себя тёплое пальто, и оглянулась назад, замечая в толпе две теперь уже знакомые мужские рожи, и на всякий случай внимательно, но быстро рассмотрела чужие незнакомые лица, проверяя, нет ли среди них материнского. И как кстати вспомнила. Вибрацию телефона ощутила не сразу, но трубку взяла тут же, даже не испугавшись.       — Да?! — воскликнула я, попав на улице под дикий снегопад.       — Алиса, что за чертовщина, ты где?! — возмутилась мать, и я через трубку услышала, что она куда-то бежит.       — Я?! — отозвалась я спустя долю минуты. — я больше никогда, слышишь, никогда не вернусь к тебе!       — Что? Алиса, ты с ума сошла?! Немедленно вернись, иначе я вызову полицию!       — Полицию? Серьезно? — рассмеялась я сквозь слезы облегчения и обиды. — сдашь меня, чтобы посадили? Ах, это что-то новое…       — Куда ты идти-то собралась, а?! Куда ты без меня денешься? — наигранно захохотала женщина на том конце трубки. — кто тебя тридцатого декабря к себе возьмет, а?!       — Домой пойду, ясно! — съязвила я, гордо вскинув голову, будто мама меня сейчас видит.       — Ну-ну, — а она рассмеялась ещё громче. — ключи твои дома как раз остались, Алиса, не морочь ни мне, ни себе голову. Я все равно тебя сейчас найду, я знаю, где ты!       Я даже отвечать не стала, тут же скинула трубку и влезла в рюкзак к самому дну, пытаясь нащупать ключи от квартиры, но все тщетно. Их действительно там не было: ни в карманах, ни среди других вещей, ни даже в пальто, вот черт! Как вовремя и назло перед глазами встала картина тех самых ключей, лежащих на моем письменном столе в моей комнате в моей квартире. И мне не осталось ничего делать, кроме как остановиться на месте, чтобы прямо сейчас намеренно не шагнуть на проезжую часть под машину.       И что теперь делать? Одной в Москве без ключей от дома и с проблемами с сотрудниками аэропорта. Я все ещё видела краем глаза, как они ходили туда-сюда между людьми, выискивая меня, стоящую за колонной с громадным капюшоном на голове. Валил снег, не прекращаясь, кажется, только усиливаясь, осыпая мои дрожащие от холода плечи белоснежными хлопьями. Я снова высунула из кармана телефон, открыла книжку и принялась листать немногочисленные контакты.       Папа.       Да, он бы мог помочь однозначно! Я нажала на его номер, даже не задумавшись, но в ответ получила длительные гудки, и почти сразу же, спустя каких-то пару минут, будто на автоответчике, пришло сообщение:       «Алиса, у меня очень плохая связь, мы с Мариной уехали на горнолыжный курорт с друзьями, вернёмся 7 января, и я тебе сразу же наберу! С наступающим тебя, золото мое!»       Остаётся просто смириться, прятаться где угодно и ждать, когда он вернётся. 7 января, через неделю, пока я буду перебиваться, где попало и ждать, ждать, ждать помощи от родного отца, который даже не поинтересовался, что у меня случилось!       За спиной слышится знакомый голос. Тот самый, который запрещал мне покидать зону контроля. Тот самый, который требовал мне в спину, чтобы я немедленно остановилась.       Они найдут. Во что бы то ни стало. Найдут. И она тоже. Закрыв лицо капюшоном ещё сильнее, я зашагала вперед, ускоряя поиски своего спасателя в телефонной книжке.       Настя. Ах нет, она тоже уехала и точно не сможет мне помочь. И как бы сильно я не хотела, просить у нее помощи я не смогла бы. Как и видеть ее отчего-то, зародившаяся на нее ненависть из-за Саши уничтожила во мне всякое желание иметь с ней какое-либо дело, даже когда я рискую остаться ночевать на улице.       Андрей! Да-да, точно он! Просто не может не помочь мне в трудную минуту, что делал уже много десятков раз. Я остановилась на месте, где-то справа за стеной возле того самого третьего входа, в который мы с мамой и заходили. Набрала номер, приложила к уху телефон и принялась ждать, благо, не так долго, как ожидала изначально.       — Привет, Алиса! — послышался бодрый голос на другом конце трубки. — что-то случилось?       — Привет! Андрей, я… — перебив парня чуть ли не на полуслове, отозвалась я. — мне нужна твоя помощь…       — В чем? — как-то будто немного равнодушно спросил друг.       Я закусила губу, не зная, что и сказать такого, чтобы не прозвучать глупо. Хотя вся ситуация и без того была слишком глупой, и стесняться уже было нечего.       — Я поссорилась с мамой, она уехала на месяц, а я забыла ключи дома, и теперь не знаю, куда мне идти… — протараторила я, оглядываясь по сторонам. — Андрей, я могу переночевать у тебя?       — Нет.       Фух, ну слава богу.       Стоп.       — Что? — усмехнулась я, будто мне послышалось.       — Ну, нет, не можешь, Алиса, — точно пожал плечами он, совершенно равнодушно продолжая разговор. — с чего бы вдруг я должен помогать тебе после того, как ты уже полтора года меня отшиваешь, а?       Серьезно? Именно сейчас, спустя уже полтора года, он вдруг решил возомнить себя обиженным мальчиком? Отомстить мне за то, что я не сумела приказать своему сердцу влюбиться в него, да?       — Это глупо, Андрей, сейчас винить меня за это… — буркнула я, едва находя в себе силы, чтобы не зареветь уже в голос.       — Знаю, Алиса, мог бы сделать это и раньше, но, понимаешь, неприятно, очень неприятно, когда тебя полтора года отшивают самыми обидными способами, а потом вдруг просят помочь, будто ничего и не было, — обидчиво заявил парень. — будешь знать.       — Да ты…ты! — воскликнула я, смахивая с щеки слезу. — да пошел ты нахуй, слышишь меня?!       — Ага, и тебя с Новым годом!       Я сбросила вызов, не дав сделать это первым Андрею, и едва не швырнула телефон в стену!       Подумать только! Я поссорилась с мамой и сбежала у нее из-под носа прямо в аэропорту, меня послал собственный отец, даже не попытавшись узнать, с чего вдруг я звоню ему тридцатого декабря, послал человек, который любил меня, на которого была единственная надежда! За мной гнались сотрудники аэропорта, искали по всему зданию и территории, чтобы посадить по серьезной статье, а я стояла одна на улице под жутким снегопадом и смотрела куда-то вперед, умирая от невыносимой боли и горячих слез.       Вокруг столько людей, совершенно чужих, незнакомых. У каждого своя жизнь, свои заботы. Кто-то всей семьей летит отдыхать и смеётся сейчас, везя за собой чемоданы с широкими улыбками. Кто-то опаздывает на рейс, бежит и кричит детям ускоряться. Кто-то в строгом костюме крутит в руках документы и спешит на деловую встречу заграницей. И никто из них даже не знает, как мне плохо. Не видит дрожь в руках, красные от волнения щеки. Не знает, что под капюшоном скрывается синий след от пощечины, оставленный днем.       Что вместо сердца — кусок металла, который зазвенел на входе в зал ожидания.       Звенит телефон. Мама звонит третий раз, не прекращая попытки найти. Вибрация мобильника через сумку электрическим разрядом проходит по рукам, взрывая мозг.       Не брать. Не брать. Не брать.       Как же сильно сейчас не хватает Саши рядом. Его глупой насмешки, ухмылки тонких губ и удивленно лица. Прищуренных глаз в попытке не рассмеяться ещё сильнее с моей нелепости, того, как он обнимет меня за плечо, прижмет к себе и спасет от всех бед одним своим добрым взглядом.       Идти вперёд, не оглядываясь, не поднимая головы, не думая ни о чем. Просто идти как можно дальше, к выходу с территории в сторону парковки с такси.       Идти! Сбежать! Спрятаться!       Услышать за спиной до боли в груди знакомый голос.       — Алиса? — прокричал, и вызов на телефоне сбросился. — иди сюда!

Как правило, мысли сдаться приходят за шаг до успеха…