Игра в деловые отношения

Не выходи из комнаты; считай, что тебя продуло. Что интересней на свете стены и стула? Зачем выходить оттуда, куда вернешься вечером таким же, каким ты был, тем более — изувеченным?

***

      Когда-то давным давно в обычном городском роддоме, второго января ровно в 23:58 на свет появилась очередная жизнь. Она росла в скромной квартире, она училась всему с первого раза, она любила своих родителей и была любима ими. Она взрослела, не по годам умнела и отличалась от всего мира.       И так вышло само собой, что она всегда была одна.       Такая милая, добрая, хорошая девочка нравилась, конечно, всем. Ею было удобно пользоваться, крутить во все стороны так, как хотелось каждому, кому она встречалась на пути. И в детском саду, чтобы игрушки убирала, и в школе, чтобы домашку давала списывать, и даже дома, в кругу своей семьи, выполняла поручения старших родственников быть всегда паинькой.       И так вышло само собой, что она научилась всегда быть одной.       Закрылась, намертво заперев на замок свое доброе сердце, а ключик спрятала так, чтобы ни одна живая душа не нашла. Молчала, не обращала внимания, ходила одиночкой, сама решала свои проблемы, сама в себе хранила все тайны, чувства и эмоции.       И так вышло само собой, что кто-то попытался нарушить ее одиночество.       Приятный парень, старшеклассник, ворвавшийся в ее жизнь незаметно, не по ее воле совершенно, снес замок на двери в ее доброе сердце, вырвал его, согрев сначала, но не рассчитав силы. Сжег. Самым отвратительным, болезненным способом, оставив от него лишь лохмотья и пепел.       И так вышло само собой, что она теперь уже пообещала себе навсегда остаться одной.       Сколько комплиментов она слышала от посторонних молодых людей — ни одного ни приняла. Сколько признаний в любви от одного и того же одногруппника, готового на невозможное ради нее одной — она проходила мимо. Ей больше не нужно было это, она приняла окончательное решение любить саму себя и быть любимой самой собой же — этого было достаточно. Ни компания друзей, с которыми можно было бы просто приятно провести время, ни подруга, которая только о себе и говорила, ни кто-то более близкий ей больше не нужны были.       И так вышло само собой, что она вдруг сама перестала хотеть быть всегда одной.       Она влюбилась. Впервые по-настоящему узнала, что это такое, когда даже два часа сидеть одной в ожидании своего любимого человека — сущий кошмар. Она узнала, какого это, когда ты действительно кому-то нужен, когда кто-то думает о тебе ежесекундно и знает, что она думает о нем также часто. Он спас ее от одиночества, он фактически защитил ее своим крылом и пообещал всегда быть рядом, любить и думать только о ней одной.       И так вышло само собой, что, сука, хотя бы одно свое обещание он выполнил.       Я икала уже гребаных сорок минут без перерыва и надумывала даже вызвать скорую, потому что это уже нихрена не было смешно! Кому-то, видимо, заняться нечем было, сидел и думал-думал-думал-думал, как отвратительно красиво он растоптал мое сердце.       На тумбочке, на самом краю, стояли три пустые чашки из-под чая, и в них уже росла новая жизнь — такая же одинокая и никому не нужная, покрывающая стенки белесым налетом. Одеяло пропахло старым свитером, из которого я не вылезала уже, дайте-ка подумать, в-душе-не-чаю какой день подряд, на полу срач развелся такой, что стыдно было бы пригласить гостей.       Ну а что я сделаю? Так вышло само собой.       Помимо потрясающего настроения, переполненного весельем, бодростью и полным удовлетворением от самой себя и собственной жизни, я ещё и заболела, и теперь в разы сильнее хотелось пойти и просто повеситься. И то вариант этот был не из лучших, потому что мне даже завещание оставить было не на кого, вот черт.       Ах, да! Я научилась ругаться матом. Пока только в мыслях, но получалось уже очень хорошо. Научилась с кровати, лежа спиной к мрачной комнате, закидывать очередной скомканный носовой платок в мусорку под столом. Научилась ногой дотягиваться до выключателя и дышать под двумя слоями одеяла. Привыкла к темноте до такой степени, что глаза уже не воспринимали даже свечение экрана телефона, который, к слову, уже третий день точно лежал разряженный в ноль где-то на полу под одеждой.       И так выходило само собой уже две недели подряд.       На дворе расцветал март. Снег уже практически растаял, кое-где только ещё лежал тонкий покров белых кристаллов, и то те блестели водой на свету яркого, но пока не греющего солнца. Каждое утро, ровно в пять часов, под моим окном начинала петь одна и та же ранняя птица, явно свившая себе гнездышко на ветке голого дерева. Такая же одинокая, впрочем, как и я, и мы с ней уже почти стали подругами.       Две недели подряд я не вылезала из своей квартиры, да что там квартиры — комнаты, да что там комнаты — кровати, и всё понять никак не могла, за что мне все это? Разве я заслужила того, чтобы вторую неделю без сил лежать пластом на постели охрипшей, больной и уставшей? Температура каждые два дня поднималась до предела, и я почти думала, что вот-вот умру, но неожиданно градусник, будто издеваясь надо мной в шутку, показывал тридцать шесть и шесть, и вызванный мамой врач разворачивался обратно в поликлинику. Я уже не могла пить таблетки, и они будто начали сами прибегать ко мне с кухни и запрыгивать в рот, или это уже были галлюцинации. А про чай я вообще молчу. От этой болотной гадости из лесных ягод с банкой размороженного малинового варенья времен моей прабабушки меня просто уже тошнило.       И если бы все было так просто. Если бы я просто болела и пыталась любыми способами поскорее вылечиться и набраться прежних сил! Нет. Я делала все возможное, чтобы болеть дальше. Открывала на ночь окно, совершенно не заботясь о том, что до самого утра дрожала, как осиновый лист, от холода и натягивала шерстяные носки почти до ушей. Таблетки, микстуры, травы впихивала между матрасом и корпусом кровати, чай выливала в горшок с цветком, отчего тот уже практически превратился в пальму по размерам, и не вставала даже по физиологическим нуждам. Лишь бы не держаться на ногах.       Я просто лежала на кровати, свернувшись калачиком, ежиком, эмбрионом и всем таким, кого сложно было бы размотать, и смотрела в одну точку на стене, изредка выводя глазами узоры. У меня не было ни сил, ни желания, ни повода, чтобы заставить себя подойти к окну и посмотреть на животрепещущую улицу. Не было возможности даже, я бы сказала, а зачем оно мне надо?       Чтобы увидеть, как там, за толстым слоем грязного стекла, всем хорошо? Как по своим делам едут бесконечные машины, как прохожие снуют туда-сюда по тротуарам, а на детской площадке резвятся довольные окончанием зимы дети? Или встретить глазами какую-нибудь новоиспеченную парочку влюбленных, идущих себе вперед по жизни, держась за руки и души друг в друге не чая?       Любовь — это гадость, которую следует выплюнуть, как только она попала в рот, иначе потом только хуже будет. Иначе потом по сердцу лезвием, нож в спину, подножка на ровной дороге и всё такое.       «Так вышло само собой, я просто взял и разлюбил»       А ты страдай, Алиса, мучайся и убивайся мысленно. Ты терпи и думай-гадай, как жить дальше и жить ли вообще.       Три месяца — как вся жизнь. У меня в голове не укладывалось, сколько это времени! И что нужно было сделать для того, чтобы за такой, казалось бы, маленький срок так сильно влюбить меня в себя, чтобы я сейчас не ощущала ничего, кроме пустоты во всем теле.       В тот день, когда мне пришлось выслушать его слова, я думала, что не доживу до следующего. А какой смысл ожидать чуда от новых суток, если предыдущие перечеркнули всю последующую жизнь? Я стояла возле ставшего родным подъезда тридцать минут, как прикованная к покрытому льдом асфальту, и тупо смотрела вперед, не различая ни людей, ни машины, ни-че-го.       И дело было не в горячих слезах, что массивной рекой стекали по моему лицу, оставляя дорожки замерзшей на контрасте температур от горечи жидкости и холода воздуха боли. Дело было в том, что в тот день мир перестал существовать для меня. Я разучилась видеть то, что меня окружает, одна. Без него.       Без него я села в машину к матери, тут же прижавшей меня к себе без лишних вопросов. И я была крайне благодарна ей за то, что она впервые не стала лезть не в свое дело, расспрашивать меня, что случилось, видимо, зная, что я не готова буду ей отвечать.       Без него я влезла в душ у себя дома и сорок минут без перерыва драила все тело, всю кожу, руки, ноги, шею, волосы мочалкой, лишь бы смыть те следы, которые он оставил на мне своими поцелуями и словами.       Без него я всю ночь вжималась лицом в мокрую от слез подушку, стягивая каменными пальцами все постельное белье в один ком, будто в меня вселился дьявол, и я стала проклята. Им же.       И без него я существовала уже третью неделю, позабыв, что это вообще такое — жить.       И я уже устала, но продолжала думать, почему он так поступил со мной. За что? Что я сделала не так, что он вот так просто взял и разлюбил? Увидел меня с другим и не стал вмешиваться, понял, что не любит, раз не приревновал и ещё две недели скрывал от меня правду, терпеливо дожидаясь, когда я стану более менее свободна от учебы и смогу выслушать его и…понять?       Понять. Я ничего не понимала до сих пор. Это все казалось каким-то продолжительным сном, из которого я никак не могла вырваться. Будто впала в кому и две недели чувствовала себя овощем, ещё и видела не самые приятные сновидения о своей жизни. И лучше бы я и правда оказалась в коме.       Было ли мне все ещё больно? Нет. Да, мне было катастрофически больно, как никогда раньше. Я и не знала, что расставание может оказаться таким болезненным, но ещё сильнее его подкрепляло то, что меня просто бросили. После всего того, что сделали и что сделала я.       Мать родную послала, чуть в тюрьму не села, отца его из Питера притащила, со своим едва не поругалась, чтобы что? Чтобы мне сказали:       «Спасибо, Алиса, тебе за всё, но я тебя больше не люблю»       И не любил, наверное, просто пользовался. Наивной дурой, посчитавшей, что его двойки, отработки, поцелуи, спасения, приглашения и совместная жизнь что-то значат. Не для него точно. Все ради секса? Или возможности почувствовать себя снова молодым? Почему тогда я, а не Настя, крутившаяся вокруг него юлой весь семестр. Решил из скромной девочки со своими жесткими принципами сделать больную на всю голову идиотку?       У него это отлично вышло, ещё пару дней, и мне пора было бы съезжать в психушку. Но мама бы не отпустила, вот черт…       — Алиса, ты выпила чай? — послышался голос откуда-то, непонятно, откуда.       Точнее сначала я услышала открывающуюся дверь и тихие шаги, но упорно сделала вид, что сплю без задних ног, чтобы никто ко мне не лез, но маму даже это не остановило.       — Я знаю, что ты не спишь, — цокнула женщина языком. — и чай не выпила…сколько эта кружка стоит у тебя на тумбочке? Тут уже плесень, гадость какая!       — Мам, это не плесень, а чайный гриб, и мы с ним отлично ладим. — простонала я, сильнее зарываясь в одеяло.       — Такими темпами я скоро поверю в то, что ты этим грибом наелась! — строго заявила мать, усевшись на мою кровать. — ты уже бредишь.       Никто, как обычно, не спросил у меня, готова ли я принимать у себя в комнате гостей, даже не считая того факта, что моя комната по юридическим правам принадлежала моей маме, и я не имела права не пускать ее туда, где она являлась хозяйкой. Ну, по крайней мере, она сама так говорила каждый раз, когда я просила ее выйти.       — Староста твоей группы звонил… — ни с того ни с сего, как бы просто так, без единого умолка, поставила меня в известность мама. — спрашивал, почему тебя уже две недели нет и когда ты придешь…       — Нет, потому что умерла, не приду никогда, потому что нахрен оно мне не надо, — буркнула я, закатив глаза. — надеюсь, ты так и ответила.       Я прекрасно знала, что рано или поздно мое отсутствие на занятиях хотя бы кого-нибудь торкнет. Но чтобы так рано… С учетом моего «необщения» с одногруппниками, они должны были заметить, что меня нет в вузе, как минимум на вручении дипломов.       — Алиса, ты пропустила уже три зачета и две недели занятий! — строго заявила мама, стянув с моего лица одеяло. — как ты собираешься это все потом отрабатывать? Тебе же ни сил, ни времени не хватит!       — А я не буду ничего отрабатывать, — пожала плечами я, снова спрятавшись под одеялом. — дождусь, когда меня с позором отчислят за пропуски, и продолжу прогуливать в кровати.       Мама ничего не ответила. Лишь закатила глаза, что я почувствовала всем своим вялым телом, и подперла голову рукой. Неделю назад в такой позе она просидела на моей кровати больше часа, молча и рассматривая меня сквозь одеяло, и сейчас я уже начала считать минуты, чтобы успеть поймать ее новый рекорд.       — Ну и кому ты этим лучше сделаешь? — выдержав недолгую паузу, поинтересовалась она. — ну отчислят тебя, ну будешь ты дальше лежать на кровати и умирать, и что? Я вечно обеспечивать тебя не смогу, когда-нибудь все равно состарюсь и умру, а у тебя не хватит денег даже мне на памятник.       — Не дави на жалось, а… — тяжело вздохнула я, перевернувшись на другой бок. — зачем тебе памятник?       — Ну как зачем? Я уже две недели терплю в своей квартире плесень в твоих чашках!       И то правда, будь у меня силы, я бы даже рассмеялась с ее шутки. Зная перфекционизм мамы, ее любовь к чистоте и порядку во всем, тем более в том, что касается санитарии, гигиены и здоровья, ей прямо сейчас нужно было поставить памятник при жизни. Как жаль, что у меня уже нет на него денег.       — Алис, ну хватит лежать, правда… — устало потрясла меня по плечу мама. — ты не лечишься уже две недели, не встаешь, не выходишь из комнаты, я переживаю за тебя. Тебе надо покушать хотя бы, ты очень сильно похудела, не ешь ничего вообще ни на завтрак, ни на обед, и я уже молчу про ужин. Также нельзя! Это неправильно — так убиваться из-за какого-то идиота…       — Он не идиот.       Не знаю, почему, но вмиг стало так неприятно и обидно слышать подобные слова, хоть и в адрес человека, из-за которого я сейчас была не собой. Я и сама его уже всеми возможными унизительными словами прибила ко дну, но позволять кому-либо другому так высказываться на его счет не могла.       Наверное, потому, что все ещё любила его и была благодарна за тот потрясающий месяц, который он мне подарил.       И ненавидела до такой степени, что даже слушать ничего о нем не хотела.       — Когда я посчитаю нужным, я вылезу из своей комнаты и заживу заново, но сейчас мне это не нужно! — выскочив из-под одеяла, я уселась напротив мамы, отчего у меня даже голова закружилась из-за непривычного положения тела. — как и твои переживания, советы и забота! Меня все окружают любовью, а потом кидают, и ты ничем не отличаешься от него, потому что ни разу за месяц от тебя не пришло ни сообщения и волнения о том, где я и как живу…одна в городе не в своей квартире!       Злость мигом окутала мое тело, как загоревшийся пожар. Мне даже стало страшно за саму себя, потому что руки колотило в диком желании оттолкнуть мать не только словами, но и физическими действиями, лишь бы она больше не лезла ко мне со своими попытками что-либо сделать.       Да, я рассказала ей обо всем, что произошло в тот день после нашей с ней встречи и моего звонка с просьбой забрать меня домой. Мне пришлось, потому что я знала, что она любыми пытками выведет меня на чистую воду или попытается узнать все сама. Но где-то в самой глубине души я вдруг ощутила, что, как только мой рот закончил без умолку рассказывать про него и все хорошее, и плохое, что было с ним связано, мне будто стало легче.       До этого все три месяца общения с ним и месяц отношений я ни разу не делилась никакими, даже самыми отдаленными подробностями ни с кем, просто потому, что было нельзя. А теперь мне было дозволено все, ведь у нас с ним уже ничего не было, как и нас с ним, собственно.       — Ладно, я поняла. — вздохнула мама и ушла из комнаты.       Она выслушала меня, не встревая в мой монолог ни разу за те часы, что я сидела с ней на диване и говорила, говорила, говорила. Она не стала осуждать меня, ругать, напоминать, что она так и думала, чем все закончится, и пытаться обвинить меня в чем-то, нет! Она поддержала, она поняла меня, она сказала, что все будет хорошо, и мы со всем справимся, и мне стало так легче, что даже сейчас стыдно за то, как быстро и резко я ее послала.       Я уже не обижалась за то, что весь месяц она не писала и не звонила мне дабы узнать, где находится ее дочь, сбежавшая от нее аэропорту. Наоборот, я была готова сказать ей спасибо за то, что не мешала, не пыталась вернуть меня к себе и не лезла в мою личную жизнь, а дала мне возможность месяц чувствовать себя взрослым, самостоятельным человеком.       Но сейчас я не готова была так просто наладить с ней отношения. Нет, я была настолько вымотана и выведена из себя, что еле сдерживала эмоции, срываясь каждый раз, когда она пыталась мне помочь. И она снова все понимала и совершенно спокойно отходила в сторону, давая мне возможность быть одной, как я этого и хотела.       А хотела ли на самом деле?       Как же сильно я скучала. Просто хотела увидеть, прикоснуться хотя бы на секунду, хотя бы кончиком пальца. Мне так не хватало его, прямо здесь и сейчас, чтобы сел рядом, взял мои руки и просто держал в своих тёплых ладонях. Я все ещё не верила, что больше такого не будет, и умоляла саму себя привыкнуть к новым ощущениям одиночества, но никак не выходило.       Как и у мамы, видимо, оставить меня в покое после того, как я сама ее об этом и попросила.       Дверь открылась непривычно громко, практически влетев в стену с характерным ударом, что я даже напряглась, ненароком подумав, что ко мне в гости наведалась не мама, а бригада скорой помощи, но признаки жизни я так и не подала. Продолжила лежать лицом к стене, укрывшись одеялом с головой и прислушиваясь к шуршанию пяток по полу. Что-то явно босое и тяжелое надавило на край кровати, отчего я даже слегка скатилась по рельефной плоскости, но не повернулась.       — Мам, я же просила… — только заныла самой себе под нос, в ответ получив молчание.       И мама, совершенно того не постеснявшись, даже не спросив моего разрешения или хотя не предупредив меня, улеглась рядом, прямо за моей спиной, прижавшись к телу чем-то очень мягким. Я немного напряглась от подобных действий и ощущений, сначала промолчав в ожидании продолжения спектакля, но не выдержала. Заранее закатила глаза, дабы всем своим видом показать, как сильно я недовольна нарушением своих личных границ, но едва не обмерла от страха. Не мама…       Прямо перед моим лицом, на моей личной подушке лежал огромный медведь. Плюшевый, бежевый с ярко-розовым бантом на шее и головой, большей моей раза в три точно! А за его внушительными и кривыми ушами торчал до жути знакомый, человеческий нос, который я точно прекрасно знала, но не могла вспомнить, кому он принадлежит, от того и стало в разы страшнее.       Неужели…       — Доброе утро, солнце!       А, нет.       — Ты бы хоть куртку снял, щас же мама тебя вместе с ней в окно и выкинет. — закатила глаза я, придавив голову медведя к подушке, чтобы открыть себе больше доступа к лицу отца.       — Перебьется, я, считай, помог ей, — улыбнулся папа в ответ, щелкнув меня по носу. — две недели белье твое постельное не меняла, потому что ты не даешь, а теперь даже у тебя появился повод. Если ты, конечно, не хочешь заразиться каким-нибудь лишаем или подхватить чуму.       Господи Боже мой… То ли он шутил про чуму, то ли всерьез считал, что мог принести ее на своей уличной куртке. Но отчего-то даже смешно стало, он как всегда умел подбодрить меня, даже когда я уже практически висела на люстре с петлей.       — Этот медведь принёс тебе меня в подарок! — гордо заявил отец, схватив игрушку за лапу и помахав ею передо мной.       — Может, наоборот? — как бы невзначай поинтересовалась я, и мне показалось, что на лице промелькнула короткая ухмылка.       — Как тебе больше хочется, — пожал плечом папа. — останусь либо я, либо он.       И почему только этот человек не пошел работать клоуном в цирк? С виду серьёзный дядька с бородой и вечно хмурыми бровями, на таких широкоплечих амбалов я всегда боялась даже смотреть. А на деле — ну он же просто душка!       — Но если ты выберешь меня, то в качестве бонуса получишь ещё и кое-что, что ждёт тебя на кухне! — радостно заявил он, выпрыгнув из кровати и смахнув за собой одеяло.       Резко стало холодно, я настолько привыкла эти недели лежать в тепле и мягкости постели, что сейчас поежилась и сложилась в позу эмбриона, намеренно показав отцу, что не поведусь на его детские манипуляции.       — Медведь мне нравится больше, он хотя бы молчит и не пытается вытащить меня из кровати. — твердо заявила я, отвернувшись спиной.       — Вот так, значит, да? — вдруг отозвался папа, выдержав длительную паузу, и снова улегся рядом со мной.       И я прекрасно помнила его упрямство и упорство в своих целях, поэтому понимала, что он так просто не сдастся. Будет вечность лежать в верхней одежде на моей кровати, ещё и пихаясь, чтоб подвинулась, но так просто не встанет. Да и я тоже не встану, мало ли что произойдет — только если пожар, и то не факт. Так и сгорю тут, лежа в своей крепости, захваченной поправившимся драконом.       — Когда я был мелкий, я устроил забастовку, — заговорил мужчина, закинув ногу на ногу и весело ей болтая. — меня заставляли ходить после школы на дополнительные занятия, а я хотел на тренировку по футболу…       Неугомонность этого человека, порой, поражала меня. Собственно, в такие моменты я как раз и понимала, в кого пошла сама.       — Неделю не вылезал из комнаты, соорудил у двери крепость из подушек, чтоб никто ко мне не лез… — вздохнул отец, как бы намекая на что-то. — и тогда все решил хороший такой отцовский подзатыльник…       Намек оказался понят, я закатила глаза, но с места не сдвинулась. Намеренно продолжала лежать в одной позе и ждать, когда ему надоест терпеть мое игнорирование, он сдастся и уйдёт.       — Нет-нет, я ни на что не намекаю, тогда время другое было, да и ты девочка, а я девочек не бью, — будто читая мои мысли, в шутку начал оправдываться папа. — но у меня есть свои способы отцовского воспитания.       Он замолчал, а я замерла в ожидании и легком страхе от того, что он сделает дальше. И правда, не по себе даже как-то стало, я не так часто общалась с ним, чтобы знать все его способы воспитания детей, и мне совсем не понравилось тихое шуршание на моей спиной.       — Поэтому… — намеренно сделал паузу он. — щекотка!       И в следующую секунду на меня обрушилась туша мужского тела, блокируя все конечности ради того, чтобы защекотать меня до смерти. Что-то, а это я действительно боялась, кажется, больше всего на свете, будучи человеком с очень чувствительной кожей и до оглушения громким смехом. А папа не останавливался — он только сильнее и размашистее пихал меня во все бока, шею и живот, как ребенок смеясь с моей реакции.       — Ну перестань! — завопила я в очередной раз, выкручиваясь, как змея, в отцовских руках. — щекотно же!       — На кухне тебя ждёт антищекотка! — рассмеялся отец в ответ, с явным намёком открыв мне доступ для побега.       Делать ничего не оставалось, да и умереть от щекотки не особо-то и хотелось, стыдно как-то было перед патологоанатомом, так что я воспользовалась моментом и мигом вскочила с кровати, выбежав из комнаты. Да так, что едва не снесла с ног стоящую у моей двери маму, которая тут же сделала вид, что она вообще не при делах и не ждала, когда я выйду наружу. А мой идеальный нюх и окаменевшие за две недели ноги неожиданно принесли меня на кухню, где, посреди маленького стола, стоял огромный букет свежих пионов и ярко-желтый торт в форме солнца.       — Вау… — вырвалось из моего открытого в удивлении рта.       Сзади послышался шорох и совсем тихие упреки от матери, мол, желтый цвет — символ расставания, и оправдание отца, что желтый цвет — символ солнца, то есть меня, но я даже не понимала, что они говорят. Я стояла в ступоре и залипала на такой неожиданный и приятный сюрприз от отца, некогда по полгода не звонившего мне даже на пару минут.       — Ты почти лишилась всего этого, хорошо, что я нашел способ вытащить тебя и оказался молодцом! — гордо заявил он, обняв меня за плечи. — это тебе, солнце, все можешь съесть сама!       — Даже цветы? — шепнула я будто самой себе, не отрывая взгляда от пионов. — спасибо…       Я всегда любила внимание к себе, и подобные сюрпризы крайне сильно радовали меня даже в самые сложные времена. Будучи достаточно одиноким ребенком в силу отсутствия друзей и разводящихся родителей, мне всегда не хватало банальной заботы и любви от родных мне людей, и сейчас я ощутила, как заметно приподнялось мое пробившее дно настроение.       — Спасибо в карман не положишь, так что на старости лет подашь мне стакан воды, — усмехнулся отец, обойдя меня стороной. — я очень рад, что ты наконец-то вылезла и очень соскучился по тебе.       В отцовских голубых глазах промелькнула нотка тоски, а ресницы отчего-то заблестели, и я сама еле сдержалась, чтобы не расплакаться при виде тоскливого мужского лица. Папа обнял меня так, словно впервые в жизни ему позволили сделать это по-настоящему крепко, со всей той любовью, что он упустил за несколько лет. И сейчас я снова убедилась в том, что даже несмотря на наши редкие встречи, он все равно остаётся самым понимающим и близким мне человеком.       — Так, отставить сопли! — театрально смахнув слезу, вдруг заявил он. — я все-таки строгий папа, поэтому сейчас ты садишься есть, и это не обсуждается!       Я закатила глаза, уже собравшись развернуться и сбежать обратно в комнату, пока папа отвлекся на коробку с тортом, но он ловко схватил меня за воротник свитера и потянул на себя, отчего я едва не потеряла равновесие и засмеялась от неудачной попытки снова впасть в спячку.       — Я не хочу есть! — топнув ногой, заявила я.       — Ты отказываешься от этого торта?! — а папа схватился за сердце, наигранно падая в обморок. — в жизни не поверю, что человек, в пять лет схомячивший пятикилограммовую коробку конфет за один вечер, отказывается есть этот торт!       Да, и такое тоже было, после чего я загремела в больницу на пару дней с отравлением, зато очень счастливым шоколадным ртом!       — Мне жалко его есть, он слишком красивый… — вздохнув, отозвалась я.       — У тебя уже есть птица под окном и чайный гриб в друзьях, но они не испортятся через два дня, а этот торт может, — закатил глаза папа, откуда-то разузнав о моих странных наклонностях. — я ничего не хочу слышать, Алиса, ты не ела две недели и сильно похудела! Я буквально недавно видел тебя, ты выглядела совершенно нормально, а что сейчас? В тебе…       Дальше я слушать не стала. Как только промелькнуло напоминание о нашей последней с отцом встрече в квартире, где я не так давно планировала провести всю свою жизнь, вмиг закололо сердце, и я снова вспомнила все то, что забыла на десять последних минут.       В тот день мы до трех часов ночи сидели на кухне за обеденным столом, пили чай и без умолку болтали. Я, он, его отец и мой. И он так хвастался моему папе своими достижениями, так хвалился тем, что я появилась в его жизни, и обнимал меня, чтобы показать моему отцу, что я действительно много значу для него, что сейчас я снова отказалась верить в то, что все так глупо и неожиданно закончилось.       — Алис… — заметив мой ступор, обнял меня папа. — он того не стоит. Не твой человек, раз так вышло само собой, это нужно просто принять и жить дальше.       А как жить дальше, когда из тебя эту жизнь вырвали? Я не знала и боялась спрашивать, чтобы лишний раз не выслушивать слова поддержки и обещания, что все обязательно наладится и станет ещё лучше, чем прежде.       — Я понимаю, сейчас тяжело, но, поверь, скоро ты забудешь о нем и будешь помнить только опыт этих отношений… — улыбнулся отец.       — Ещё скажи, что я должна быть благодарна ему за этот опыт… — съязвила я, закатив глаза.       — Должна не должна — это не мне решать, но, в какой-то степени, возможно, да, — пожал плечами папа. — твои первые серьезные отношения многому тебя научили, в следующий раз ты будешь…       — Заранее предугадывать, когда меня разлюбят и бросят? — выгнула бровь я, почувствовав слезы на глазах.       Не знаю, почему меня снова срубило на эмоции, но я не смогла совладать с самой собой и уговорить хотя бы сейчас забыть обо всем и провести время со своим родителем. И второй тоже, внезапно вошедшей на кухню и обнявшей меня со спины.       — Кровать я перестелила, окно открыла, чашки убрала… — похлопала меня по плечу мама как-то чересчур по-доброму. — давайте уже пить чай и есть торт!       Папа радостно захлопал в ладоши и ринулся к ящику с приборами, а я села за стол и схватилась за голову, будто желая выдавить из нее все мысли о нем. Даже имя его не могла в мыслях произнести, не то, что представить в голове образ, но как назло он снова возник из ниоткуда, сел передо мной за стол и подмигнул.       «…мне не стало больно, не стало обидно, ни-че-го… Не возникло желания оттащить его от тебя ради себя и…тебя…»       А мне было больно! Невыносимо противно, когда чужой мне человек полез ко мне целоваться, а ты просто стоял в стороне и смотрел.       »…Я сам тогда не понял, почему так вышло, поэтому пошел в бар и напился, думал, что так станет легче, я выдохну, отвлекусь и обдумаю ещё раз…»       А я не поняла, какого черта потратила почти полгода своей жизни на тебя и не думала своей головой, что все это окажется впустую!       »…И я понял, что…что просто не люблю тебя, я сдался, я не смог защитить тебя от него…»       Две недели врал мне в лицо, избегал, прикрываясь, что все в порядке, что ты просто устаешь на работе и не хочешь отвлекать меня от учебы!       »…Я хотел проводить с тобой время, хотел видеть тебя каждое утро в своей постели, каждый день в своей квартире, хотел преподавать у тебя биохимию, хотел, чтобы ты была рядом, и хочу до сих пор!..»       Продолжать издеваться надо мной, выставлять полной дурой в моих же глазах, делать посмешищем, чтобы потом так легко признаться и надеяться, что я все пойму?!       »…Но я не люблю тебя, солнце, я просто привязался к тебе…»       Как же сильно не хочется верить в это…       »…Прости меня, прости, пожалуйста, за то, что я такой…»       …и прощать…       Под удивлённые взгляды родителей я схватила вилку в кулак, воткнула в самый центр торта и пихнула огромный кусок, вырванный одним махом, как мое сердце, прямо себе в рот, чтобы тот больше не мог даже в мыслях говорить на эту тему!       Я устала! Устала думать о нем! Устала слышать его голос в своей голове! Устала видеть его во снах и вспоминать, как приторно горько он тогда бросал меня, держа за руки! Как он посмел только?! Я делала ради него все, я терпела его перепады настроения, я ждала его до глубокой ночи с работы, я рисковала своей репутацией и учебой ради его ублажения, а он! Он!..       — Алиса? — послышался обеспокоенный голос матери со стороны, пытающийся перебить поток моих мыслей. — Алиса?!       Я поперхнулась, только сейчас придя в себя и обратив внимание на то, что запихиваю уже который подряд огромный кусок торта в рот, таращась в одну точку на столе.       — Извините…       И даже сейчас он умудрился выставить меня полной идиоткой!       — Если хочешь, я могу прямо сейчас пойти и набить ему морду… — пожал плечами папа.       — Или прямо этим тортом запустить в его бессовестную ро… — подхватила его мысль мама.       — Замолчите оба! — но я ещё более бессовестно перебила их предложения, стукнув вилкой по столу и тут же виновато угомонившись. — не надо ничего делать, я прошу вас…       Зная своих родителей, я прекрасно понимала, что они способны на всё. Два злейших врага в моем одиннадцатом классе сплотились против моего первого молодого человека и сделали что-то невозможное, но буквально через неделю он забрал документы из школы и переехал в другой город, что очень сильно удивило меня, но никак не их. Я тогда сразу поняла, что они явно что-то сделали или сказали ему, и даже была им немного благодарна, а сейчас категорически не хотела, чтобы они лезли в мою личную жизнь и что-то там предпринимали!       Повисло неловкое молчание, я продолжала уже спокойнее есть торт, а не напихивать им полный рот за обе щеки, совершенно не обращая внимания на сидящих напротив меня родителей. А вели они последнее время крайне странно, будто действительно уже убили кого-то и тщательно скрывали этот факт, и я даже знаю, кого и почему.       Маму вообще будто подменили, она и выглядеть стала гораздо лучше и женственнее, нежели раньше, и вести себя значительно спокойнее. Не так давно она моего родного отца ко мне же ближе, чем на километр, не подпускала и запрещала с ним общаться, а сейчас сидела с ним за одним столом и даже не разу не упрекнула ни в чем, как это происходило раньше. То ли они оба с ума сошли, то ли из последних сил держались, чтобы меня не расстраивать.       Я на секундочку подняла взгляд вверх и тут же заметила, как резко мама отвернула голову от отца, безуспешно сделав вид, что она даже не замечает его рядом и просто жует себе десерт в удовольствие. Папа же на такое ее действие только ухмыльнулся, но, заметив, почему она так себя повела, сам опустил голову чуть ли не в тарелку и заковырял по ней, уже совершенно пустой, своей вилкой.       — Все в порядке? — нахмурилась я, разглядывая покрасневшие лица родителей.       — Да, а что такое? — тут же отозвалась мама, заморгав глазами так, словно сама удивлена своему поведению и моему вопросу.       — Вы просто…странно себя ведете. — пожала плечами я в ответ.       Мама повторила мои действия, взглянув сначала на меня, будто не понимая, о чем я вообще говорю, а потом и на отца, взгляд на котором она и задержала. А он на ней — так пронзительно и подозрительно.       — Ну… — кивнув головой в мою сторону, но смотря на маму, поджал губы отец.       — Что ну? — выгнула бровь она ему в ответ.       — Надо, Свет… — снова кивнул он, сжав вилку в кулаке.       — Нет, не сейчас… — отрицательно покачала головой мама.       — А когда?! — возмутился папа.       — Потом, попозже, но не…       — А может, уже сейчас, а? — закатила глаза я, напомнив о своем существовании. — я тут как бы тоже есть и как бы уже поняла, что вы что-то хотите мне сказать.       Мой голос вынудил родителей в унисон повернуть головы в мою сторону и напуганно заглянуть в глаза так, будто они вообще первый раз меня за этим столом сейчас увидели. Я же сделала вид, что крайне спокойно жду продолжения их многословного разговора, хотя, на самом деле, уже напряглась, предположив миллион различных вариантов из слов в своей голове.       — Если вы решили нанять мне психолога или психиатра, или сдать меня в психушку, или позвать его в гости на разговор, или ещё кучу всего, против чего я точно встану в позу, то лучше молчите. — строго заявила я, нисколько не шутя.       Мало ли, что они там напридумывали. Мне не хотелось испытывать на себе ни один из предложенных мною вариантов, но, казалось, ни с одним из них я не угадала. Даже близко.       — Алис, в общем-то… — замялся отец спустя несколько секунд очередных переглядок с матерью. — чем раньше ты узнаешь, тем правильнее это будет по отношению к тебе…       Сердце скрутило в тугой кнут, которым я с удовольствием избила бы себя до смерти, лишь бы ничего не слышать сейчас. Такие же слова, которые я выслушивала две недели назад, сейчас ударили меня в голову, заставив уже не на шутку испугаться.       — В жизни всякое бывает, знаешь, в некоторые события трудно поверить, некоторые кажутся очевидными, в общем-то… — начал отец, поглядывая на меня исподлобья.       — Да, и ко всему нужно подходить с позитивной точки зрения, во всем искать свои плюсы… — резко подхватила чужие слова мама, но, заметив мой взгляд на себе, тут же также резко замолчала, опустив голову.       — Кто-то умер? — нахмурилась я, уже не зная, что и подумать.       Судя по лицам родителей, умереть должна была я. От той новости, что они готовили для меня, так и не находя сил, чтобы сказать сразу: быстро, коротко и ясно. Нет, они снова замялись, причем оба, поежились на стуле и взглянули друг на друга, потом снова на меня и так несколько раз до тех пор, пока я не прокашлялась, намекнув на окончание своего терпения.       — Так вышло само собой, что мы сошлись.       Лучше бы кто-то умер. И этим кем-то оказалась я. В действительности. Прямо сейчас. Сидя за столом со своими разведенными через суды и алименты родителями.       — Вы сделали что? — намеренно акцентировала внимание на том, что нихрена не поняла, я.       Вообще абсолютно. Будто мой мозг неожиданно выключился, и ему не замену пришел тот самый тупизм, который я уже испытывала две недели назад.       — Мы встретились в горах, куда я приехала через неделю после того, как улетела в Омск, со своей сестрой… — вздохнула мама.       — Что ты забыла в горах? — все еще пребывая в ауте, зачем-то спросила я.       — Ну, мы спонтанно решили отвлечься от всех проблем, напились немного и так и полетели…случайно… — пожала плечами мама, удивив меня в разы сильнее.       — А я туда не случайно попал. Три месяца назад я лишился половины своего бизнеса и денег, соответственно, и моя жена сбежала с нашими детьми к своему более обеспеченному любовнику…. Я просто хотел отвлечься от всех проблем…вот… — подытожил папа, положив свою ладонь на руку мамы.       И только сейчас, при виде этого многозначного жеста, я, кажется, и поняла, что именно они имели в виду под своей немногозначной фразой «мы сошлись». И глаза сами поползли на лоб от немого шока, удивления и всего прочего, что вмиг нахлынуло на меня, заставив молча раскрыть рот.       — Проснулись старые чувства, я понял, что так и не отпустил твою маму с тех самых пор, три недели за ней бегал, даже со сноуборда навернулся, она-то профи в лыжах, а я нет… — ухмыльнулся папа, резко сделав серьезное выражение лица и кашлянув. — в общем-то как-то так. Мы сами ещё не поняли, как так вышло…       Так вышло само собой.       А система явно дала самый мощный сбой из всех ожидаемых, вынося окончательный приговор:       Сломали девочку безжалостно и незаслуженно.       — То есть… — заикнулась я на полуслове, выронив вилку из руки. — вы теперь снова вместе?..       Снова. Ключевое слово в моем шоке и неверии в весь этот сущий бред.       — Да. — уверенно заявил отец, приобняв маму за плечи.       Я даже не знала, что в этот момент проскочило в моей голове, потому что длиннющее «пи-и-ип» перекрыло и слух, и зрение, и разум остатков моего и без того вытрепанного за последнее время мозга. Я не знала, что и думать, смотря на довольное и счастливое лицо отца и такое же, но напуганное и смущенное лицо матери.       — Сошлись… — покачав головой, опустила ее я и медленно встала со своего стула. — они сошлись…       Пара шагов, и маленькая кухня заполнилась моим звонким смехом, режущим слух и накаленные до предела нервы. Я поверить не могла, нет! Я бы никогда не смогла поверить, что мои родители когда-то могли бы сойтись! Снова.       — Алиса…ты чего… — заволновалась мама, попытавшись встать со своего стула, но я не дала.       Резко угомонив свой истерический смех, я буквально придавила ее обратно к стулу за плечо и нависла сверху, смотря в напуганные тёмные глаза и охреневая, что в них смогла зародиться прежняя любовь.       — Вы снова вместе после того, как пять лет не вылезали из судов? — охрипшим от смеха голосом задала я больше риторический вопрос. — как орали друг на друга матом, били посуду и пугали меня до усрачки своими угрозами убить друг друга?!       Терпение лопнуло уже окончательно, от моей нервной системы, казалось бы, способной выдержать даже расставание с любимым человеком, не осталось ни пепла, ни даже следа от него. Все. Она сгорела до конца, она оставила меня один на один с кучей полного бреда, творящегося в моей жизни последнее время, будто решив испытать меня на прочность и наблюдая со стороны, как я вынесу столько проблем. Теперь уже одна.       — Люди меняются, тогда было другое время, другие причины нашего развода… — пожал плечами отец, будто надеясь, что его слова смогут смягчить ситуацию.       Но смягчить ситуацию не помогло бы уже ни-че-го. Даже добродушный взгляд отца, умоляющий меня сесть за стол и успокоиться, не давить на него и не выводить из себя маму. Которая так легко взяла и забыла все то, что творилось между ними десять лет назад, когда она проклинала его всеми самыми ужасными словами.       И я отошла в сторону, отвернулась от них, лишь бы не видеть и не злиться ещё сильнее, но предел оказался пройден. Слишком долго я держалась, больше сил не было.       — Пять гребанных лет вы орали за стеной, пока я забивалась в угол и боялась даже плакать от страха! Вы таскали меня по судам каждый второй понедельник месяца и спрашивали: «с кем ты хочешь остаться, Алисонька?», а мать орала: «что значит, с кем?! Ты не умеешь воспитывать детей, я не отдам ее тебе ни при каких условиях!», а я сидела там, как дура, и думала, кого из вас обоих больше люблю! — орала я, срывая глотку, но так и не поворачиваясь к ним лицом. — ты три года запрещала мне даже переписываться с ним и проверяла мой телефон, а ты даже близко к дому не подъезжал, чтобы лишний раз не выслушивать вечные упреки, а теперь вы просто взяли и сошлись?!       — Алиса, успокойся, пожалуйста, это наше с твоим отцом дело, ты не права… — отозвалась мама, встав со стула, что я услышала по скрежету ножек по полу и ощутила прикосновение к плечу.       И тут же отдернулась, отпрыгнув как можно дальше от ее бессовестных попыток доказать мне что-то.       — Ах, я не права?.. — сорвался голос, отчего даже горло начало ныть болью. — наверное, так же, как и ты, когда во всех своих ухажерах искала схожести с папой и бросала их из-за них со скандалами?! И ты, папа, когда грозился при очередной встрече придушить эту змею?!       Наверное, я сказала слишком много лишнего, о чем должна была пожалеть, но ни капли стыда во мне не проснулось. Родители переглянулись друг с другом, явно не желая сейчас выяснять отношения и разбираться в подробностях моих слов, просто молча пялились на меня будто в немом шоке, а я смотрела на них в ответ и никак не могла поверить, что они действительно сошлись.       — Вы просто…охренеть… — схватившись за голову, рассмеялась я в истерике. — совет да любовь вам, дорогие мои и любимые родители! Спасибо, что предупредили так заранее, а не на своей второй свадьбе, на которую я даже шагу не сделаю!       Едва задев их плечами, я сорвалась с места и рванула в свою комнату, чтобы наконец-то остаться одной и прийти в себя, но как назло в комнате творился настоящий хаос и разобранная до мелочей постель нисколько меня не привлекала.       — Алиса, солнце, ну ты чего так резко-то… — вбежал в комнату отец, пытаясь поймать меня за руку. — мы как лучше хотели, думали, ты обрадуешься, что…       — Что? Обрадуюсь? Да я счастлива! — но я ловко выкрутилась и продолжила хватать со всех поверхностей нужные мне вещи. — мои родители своим разводом разрушили семью, испоганили все мое детство, пока мои сверстники хвастались семейными поездками и праздниками, а я сидела и стыдилась сказать, что в мой день рождения мы семь часов торчали в суде, а потом с очередным скандалом разъехались по домам и забыли забрать мой подарок из пункта доставки, я, конечно же, спала и мечтала, как вы снова сойдетесь!       — Ну прости нас, пожалуйста, за то, что тогда было, мы были молодые и глупые, а сейчас все обдумали и клянемся, что такого больше не произойдет, честно… — перебила меня мама, спрятавшись за спиной отца.       Такого больше не произойдет! Конечно, потому что только в страшном сне я могла увидеть их снова вместе, не веря, что в реальности такое может случиться даже на секунду. Но реальность сейчас стояла передо мной, и глаза их светились от счастья, только поджигая злость внутри меня, и я судорожно выдохнула, сжимая руку в кулак.       — Мы снова станем семьей, нормальной, полноценной семьей, любящими родителями, переедем ко мне, начнём все сначала… — тараторил отец, но мозг накачали водой, и только шум ее всплесков в ушных раковинах звенел.       Я яростно помотала головой, кажется, выгоняя из неё все мысли и осознание происходящего, но те засели глубоко внутри, разрывая нервы в клочья. Противно теперь не от них — от самой себя стало, потому что обвели вокруг пальца, всю правду скрывая, и вот так вот просто, как должное, вывалили в тот день, когда, казалось бы, уже ничего хуже произойти не могло.       — Знаете, что… — рыкнула в сторону родителей я. — засуньте свои извинения и клятвы туда же, откуда снова достали свою любовь. Мне по горло хватило обещаний о счастливой жизни от человека, который извинился передо мной за то, что разлюбил меня и хочет бросить, потому что так вышло само собой!       Так вышло само собой, что я стала обманутой уже тремя самыми близкими мне людьми, видимо, считающими себя хорошими и честными, раз все-таки нашли силы признаться как можно раньше, а не в последний момент. Что он, выжидающий две недели, чтобы бросить красиво, в день всех влюбленных, что и они, выбравшие не самый подходящий момент.       Истерический смех перемешался с безысходностью, выплескиваясь из моего организма с двойной силой. Кажется, я и вовсе сошла с ума, хватаясь за голову и проговаривая что-то нечленораздельное дрожащими губами в порыве злости, что сама даже уже не понимала. И они, как один, испуганно наблюдали за происходящим в полном недоумении, не зная, что делать.       А я знала прекрасно и без них. Попятилась сначала назад и, как только спина коснулась стены, рванула вперед, пробежав между новоиспеченной семьей в прихожую.       — Алиса! Куда ты?! — материнский голос сзади разразил голову громом.       Молниеносно напялив на ноги обувь, кое-как всунув руки в куртку, я выскочила из квартиры, так и оставив дверь открытой. А сзади послышались тяжелые шаги и громкий всхлип.       — Пусть идет, отвлечется… — произнёс отец в пустоту за моей спиной. — ей нужно побыть одной.       Мне нужно просто сдохнуть, чтобы отвлечься и остаться одной раз и навсегда.

***

      Тяжелый воздух последождевой, весенней Москвы завис в тропосфере заметными каплями тумана. Через него идти равносильно пробираться сквозь дремучие дебри в глубине джунглей, где нет ни единой души, кроме дикой животности, водящейся вдалеке от человеческих глаз. Температура и вовсе упала до предела, ртуть в градусниках жителей города вероятно пробила землю насквозь, и чёрная вязкая жидкость текла теперь себе по тротуарам, скрываясь за решетками в асфальте.       Неторопливо люди вылезали из автобусов после рабочего дня, шагали по дорогам, расходясь в разные стороны — кто куда — в кафе на встречу с друзьями, в магазины за ежедневными покупками, по домам. Город кишел человеческими голосами, звонками мобильников, крикам ранних птиц. В марте те обычно отсиживались в укромных местечках, редко показываясь наружу, но сегодня день определённо подходил для выхода в свет, чтобы им самим убедиться, что мокрый снег тает в огромные глубокие лужи. Сегодня ночью Московская служба очистит дороги от воды и приведёт город в порядок для следующего дня — такого же бессмысленного, зато чистого.       Я медленно шагала по тротуару, смотря себе под ноги и не замечая булыжников на пути, о которые заляпанные уличной грязью носы ботинок спотыкались через шаг. Мне точно не мешало бы сейчас напиться где-нибудь в баре дешевым алкоголем, чтобы забыть этот день, как страшный сон, и забыться вовсе. Как забыли обо мне.       Даже сейчас, переходя через проезжую часть, меня никто не замечал. Ни маленькая девочка, отважно прыгающая по лужам, ни пожилая женщина, устроившая себе вечернюю прогулку, ни даже ее лохматый пудель на поводке. Я одна в этом сером тумане уже давно утонула, стала такой же незаметной, как висящие в воздухе капли.       И прежне более менее хорошее настроение утекло вслед за ручейками воды, стекающими в городскую канализацию. Теперь настроения не было совершенно, будто я родилась без эмоций.       А может, к черту все это? Вон там, впереди, машины мчатся, всего лишь через ограду перелезть и шагнуть под одну из них, и все, пустота вокруг заполнит рвущийся от боли организм. Жаль, конечно, что пустота уже и так внутри зародилась, и какие-то там мысли, чувства и эмоции пропали.       И почему-то уже и самой стало плевать на саму себя, а горло пересохло настолько сильно, что мозг послал импульсы в ноги, и они ускорили шаг куда-то вперед, в такую же пропасть, из которой мне едва удалось выбраться, но пришлось снова упасть.       И так неожиданно на глаза попался магазин. Ну так, случайно взгляд загулял по стенам многоэтажек и остановился на огромной вывеске, незнакомой мне в силу того, что в нем мне ещё не приходилось бывать. И да, я купила себе бутылку вина, а что мне ещё оставалось делать? В одних спортивных штанах, нихрена уже не греющем свитере и летней куртке, схваченной первой в коридоре впопыхах. Нужно было хотя бы согреться, все остальное я уже и так сожгла.       Успокоилась. Немного отвлеклась на улицу и размышления о прохожих чужих мне людях, хотя легче, кажется, и не стало вовсе, но теперь появился стимул шагать бодрее, чтобы не попасться на глаза какой-нибудь патрулирующей район полиции и сесть за распитие алкоголя в общественных места, да ещё и после запрещенного для него в целом времени.       Паршиво было осознавать, что сейчас даже никто не ищет меня. У всех своя жизнь, свои дела и заботы, мало ли, куда взрослая девочка отправилась в половину двенадцатого ночи. Маме с папой сейчас вообще не до меня, у них второе дыхание, понимаешь, открылось, любовь проснулась из ниоткуда, и, кажется, на полном серьезе, раз она пустила его в свой дом.       Саша? Ах, Ворон… Александр Викторович наверняка тусовался где-нибудь со своими друзьями, празднуя свободу и полное равнодушие ко мне! Гадина, какая же просто сука! Я слов других подобрать не могла, пнула свою уже пустую бутылку вина ногой в торчащие из земли палки, называемые кустами, и выругалась, кажется, на всю улицу.       Голова шла кругом, перед глазами стоял образ Ворона, ведущего меня за руку домой. Так он ещё и осуждал меня за то, что я напилась и теперь еле ногами перебирала по ровной дороге, шагая хрен пойми, куда. Качал головой, тяжело вздыхая, и все повторял:       «Ну как же так вышло, Алиса?»       А так вышло само собой.       Просто я люблю чертовски сильно, и так вышло само собой, что иду теперь в известном мне направлении.