Сплетающие осколки

«Марко… Стой… Не уходи… Не бросай…» — Жан ощутил холод. Ему казалось, что с него сорвали одеяло и прямо в трусах кинули в снег. Вздрогнув, он окончательно проснулся. И немало удивился этому. Осмотревшись, Жан увидел каменный потолок высоко над головой, перегородки из штор на палках вместо стен, и лежал он на кровати с белыми простынями. Солдат понял, что оказался в медпункте. «Невозможно. Меня же титан сожрал. Какого?..» Жан рухнул обратно на подушку и попытался сбросить остатки сна, смешавшегося с реальностью. «Я умер, — пронеслось в голове, — точно умер, не может быть, чтобы я…» Он не успел закончить мысль, как одна из штор отдёрнулась, и в его маленькую «палату» зашла девушка со светло-рыжими волосами. Жан не знал её имени, но помнил, что она из исследовательского отряда под командованием Ханджи Зоэ. Однако, увидев открытые глаза пациента, она тут же выбежала обратно, и не успел Жан опомниться, как в палату ввалилась толпа людей. Командир Смит, майор Закариас, майор Ханджи и её заместитель, капитан Леви и почему-то священник в длинной чёрной рясе. Они встали вокруг него полукругом. Наличие пастора вызвало в воображении сюрреалистическую картину нахождения в гробу, а вкупе с собранием из присутствующих это подготовка к отпеванию. Первым начал говорить командир Смит:       — Жан, мы рады, что ты проснулся и понимаем, что тебе необходим отдых, но нам необходима информация…       — Ты его видел?! Вблизи?! Ты слышал его голос?! Оленья голова настоящая?! А ручные титаны?! — Ханджи резко перебила его.       — Остуди пыл, четырёхглазая, — перебил её Леви. Жан пару раз моргнул: «О чём они говорят?» И ответил честно:       — Я не понимаю, о чём вы спрашиваете.       — Чёрный солдат, — объяснил священник, — ты с ним общался?       — Нет, — покачал головой Жан, — я не… я даже не понимаю, почему вы вообще думаете, что мне что-то известно.       — Учти, что сокрытие информации — это трибунал, Кирштейн, — напомнил Леви.       — Я правда не понимаю, сэр, — повторил разведчик. Глаза Ханджи потускнели, и она сама как будто сдулась; тем временем, молча понаблюдав за лицом Кирштейна, Эрвин приказал:       — Расскажи всё, что помнишь, начиная с последнего момента.       — Я… — Жан задумался, воспоминания не были приятными. — Как и было приказано, мой отряд прочёсывал лес в поисках «Чёрного солдата». В какой-то момент мы наткнулись на десятиметрового титана, и командир Лунн с напарником решили с ним разобраться. У них получилось, но внезапно со спины подошёл ещё один титан, больше предыдущего. Он сразу раздавил двух моих товарищей, я попытался убить его, но не смог увернуться из-за стоящего вплотную дерева, и гигант меня схватил. Я помню, как он бросил меня в рот, левый бок обожгло болью, и я упал в горячую воду, — Жану стало дурно, он не хотел это вспоминать, но не мог остановиться, — было мокро и жарко, а окружали меня только части других людей: руки, ноги, кишки, головы. Словно я попал в котёл с супом для людоеда, — Жан почувствовал приближающийся приступ рвоты, но, к счастью, Моблит успел подставить ведро.       — А потом? — спросил Эрвин, когда Кирштейн закончил блевать.       — Потом не помню, — последовал прямой ответ, — я думал, что умер, но оказался здесь, — закончил рассказ чудом спасенный. Взрослые молча переглянулись. Разочарование или недоверие отпечатались на их лицах. Неожиданно священник обошёл командира и встал практически вплотную к левому боку больного.       — Жан, верно? — обратился он. — Я — пастор Кристоффер, и я хотел бы сказать тебе, что ты выжил не благодаря чуду, тебя спас «Чёрный солдат», и поэтому мы были уверены, что ты что-то о нём узнал, — мягко объяснил священник.       — С чего вы взяли? — ощетинился Кирштейн.       — Опусти взгляд ниже, сопляк, — ответил Леви. Жан послушался его и ужаснулся. Его левая рука была перебинтована обычными тряпками, но другие раны — две длинные борозды расходящейся плоти — были зашиты не обычными нитками, а переливающимися фиолетово-красным чёрными веревочками. Их цвет постоянно менялся вне зависимости от окружающего освещения. Словно свет вообще не касался их.       — Я… я… — шокированный Жан не мог выдавить связные слова. — Я не… понимаю.       — Что ж, не думаю, что стоит смущать раненого ещё больше, — твёрдо заявил Эрвин.       — Но! Нити! — возмутилась Ханджи. — Их надо изучить!       — И что? Выдернешь из сопляка эту грязь, и он разойдётся по швам, — заметил Леви.       — Верно, пусть сначала поправится, — поддержал коллегу Смит.       — Простите, а моё УПМ было со мной? — внезапно спросил Кирштейн уже уходящих людей.       — Нет, — ответил Эрвин, — тебя принесли без него. Моблиту пришлось насильно выталкивать из палаты возмущённую Ханджи, остальные удалились сами, оставив Жана одного в глубоких раздумьях. Кирштейн был уверен в своей смерти. Отчасти он был к этому готов. Он пошёл в разведчики, чтобы сделать что-нибудь правильное, чтобы защитить своих товарищей и чтобы Ма… кости им гордились. Произносить то самое имя, даже про себя, было больно. Воспоминание о том дне вызывало нестерпимую боль в груди. Жан всегда желал богатой и сытой жизни, так хотел попасть во внутренние стены, что сосредоточился только на этом. Он видел перед собой только стену Сина. Когда он сражался в Тросте, то думал не о выполнении своего долга, а мечтал о скором окончании этого ужасного дня. В ту ночь, сразу после битвы, придя в казарму, Жан сразу рухнул в постель и заснул. А когда проснулся и повернулся на другой бок, обнаружил, что соседняя койка пуста. «Наверное, просто уже встал», — подумал тогда Жан. Его сосед — жаворонок, каких поискать. Но на завтраке его сосед снова отсутствовал. «Хмм, наверное, уже побежал выполнять долг, мистер «Я совершенный солдат». В тот день началась уборка Троста. И погибших было столько, что времени задумываться ни о чём просто не было. Трупы, трупы, трупы. Везде и повсюду. Жан и сосчитать не мог, сколько тел он перетаскал за этот день. И если солдат Гарнизона Кирштейн лично не знал, то каждая нашивка Кадетского корпуса отзывалась уколом в кишки. Однако и вечером кровать рядом с Жаном осталась пустой. Весь второй день Жан просто напоминал себе, что его слишком правильный сосед мог, игнорируя сон, помогать в лазарете на другом конце города. На третий день Жан решил, что если его сосед не объявится, то он сам отправится на поиски. Но он нашёлся. Его друг лежал, прислонённый к стене на обычной улочке. И лежал уже давно. Жан увидел серую кожу, запавший глаз, смотревший в никуда, почерневшие веснушки и вывалившиеся внутренности. Сизые кишки в луже забродившей крови, гнили, и личинки, пожирающие его лучшего друга — Марко — такая картина отпечаталась в его мозгу. Это тело было квинтэссенцией смерти, напавшей на Трост. Поверить, что умер человек всего на одно место ниже него в десятке лучших, Жану было сложно. Тем более такой бесславной кончиной. И, несмотря на прошедшее время, это воспоминание вызывало боль и жжение в глазах. В тот момент он всё потерял. Он так сосредоточился на себе и своей цели, что упустил друга из виду, и тот погиб. И Жан даже никогда не узнает, как, ведь никто не видел, как умер Марко. Но вслед за тем воспоминанием последовало следующее: когда он снова оказался в мёртвом Тросте. Кошмар и раньше заставлял его просыпаться с криком. Но сейчас всё было по-другому. Возвращение его в тот момент ощущалось реальным. В который раз он возвращался в тот проклятый день и шел по ненавистной улице. Он знал, что его ждёт, но не мог остановится. Но… На том самом месте никого не было. И тогда Жан осознал, что умер. Умер и попал в кошмар, свой личный кошмар. Где он проведёт вечность, даже не встретившись с тем, ради кого и сражался. Он сидел, глядя на то самое место, ощущая лишь отчаяние и безнадёжность бесконечное количество времени. И внезапно прямо перед его носом появился Марко, живой и целый, как ни в чём не бывало. Сложно описать чувства, испытанные Жаном. Смерть Марко, похоронные костры, поступление в Разведкорпус, две экспедиции, собственная гибель. Всё оказалось сном. Этого никогда не было, это была просто иллюзия его переволновавшегося мозга. Злость. Жан рассердился на Марко, решив, что тот виноват в возникновении этих жутких галлюцинаций, а ведь уборка началась три дня назад, а этот пятнистый исчез без следа, бросив всю работу на Кирштейна. Облегчение. Всё в порядке. Всё в порядке: и Жан, и Марко. Вот-вот они закончат уборку и исполнят мечту — вступят в военную полицию. Жан будет сытно есть, а Марко носить белые сверкающие доспехи, как всегда и хотел этот большой ребёнок. Нужно только закончить уборку. Но внезапно Марко задал странный вопрос. Бодт никогда ранее не был настолько прямолинеен и непререкаем. Пришлось ответить. Но почему-то, когда Жан упомянул Микасу, Марко словно спятил и начал смеяться, как сумасшедший. Жан понял, насколько хороша Микаса ещё в первый день в Кадетке, и время от времени повторял это вслух. Но Марко никогда так не реагировал. Будто это и не Марко вовсе. А потом тот выдернул из черепа Жана невидимое стекло и… Начался ад. Самый настоящий. Даже вечность возле места последнего пристанища Марко несравнима с этой болью. Агония от потери друга навалилась на него неподъёмным грузом, ослепила, обострила чувства в тысячу раз. Ему казалось, что он умирает, снова и снова. А потом, прямо на глазах Жана, Марко частично рассыпался пеплом, и это стало последней каплей. Кирштейна словно наяву кинули в тот самый погребальный костёр, бесконечно сжигающий его дотла, а оставшиеся после сгорания угли уже не будут Жаном Кирштейном, а лишь его выгоревшей, бездушной оболочкой. Эта боль казалась бесконечной. Вдруг его лица коснулось что-то одновременно твёрдое и мягкое, и начался новый кошмар. Из тела его лучшего друга разливалась слизь. Чёрная, словно ночь. Поначалу Жан испугался, но человеческие остатки его товарища выражали озабоченность, напоминая заботу друга во времена болезней Жана. Это было так знакомо. И он тянул, звал к себе. И кто такой Жан Кирштейн, чтобы от этого отказаться? В тот момент Жан и понял, что всё, случившееся с ним ранее, неважно. Марко мёртв, как и сочащаяся из его тела всепоглощающая слизь. Но и Жан тоже мёртв. И, лишь принимая это, он наконец-то обретет покой в объятиях своего погибшего друга. И, когда Смерть спросила: «Жан, доверяешь ли ты мне? Согласен ли ты пойти со мной?» — он без промедлений ответил: «Да». И оказался здесь. Вместо вечного покоя он снова вернулся в ад наяву, где он опять разведчик, титаны жрут людей, ему придётся продолжать страдать и беспокоиться о жизнях товарищей, а Марко… Жан всхлипнул. Раненый разведчик постарался очистить голову от печальных мыслей и просто поспать. «Может, после крепкого сна станет лучше?» — понадеялся Жан, заранее зная ответ на этот вопрос.

***

Проснулся он, почувствовав, что кто-то уселся на его кровать. Разлепив веки, увидел Райнера, сидящего прямо на краю кровати.       — О, ты проснулся, — раздался радостный бас.       — Наконец-то, — послышался раздраженный голос из-за спины, и, повернувшись, Жан увидел Эрена. За спинами этих двоих, изображая молчаливые тени, стояли Бертольд и Микаса, не сказавшие ни слова.       — Что вы здесь делаете? — поинтересовался раненый, стараясь скрыть раздражение, удивление и радость от присутствия «старшего брата».       — Тебя навещаем, разумеется, конемордый, — кажется, Эрен тоже пытался что-то скрыть в голосе.       — Если что, я в порядке, — заявил Кирштейн и заметил, что взгляд Йегера остановился на его ранах, — рука побаливает, но швы не болят.       — Прям волшебство, — радостно сказал Райнер, глядя на чёрные нити.       — Ты их чувствуешь? — неожиданно подал голос Бертольд. Неожиданно, потому что тот вообще крайне редко говорил.       — Да нет же, говорю, вообще не чувствуется, — повторил Жан и сам удивился сказанному. Раны были безумно длинными, и после них явно останутся шрамы. Кирштейн погрустнел от этой перспективы. Но он совсем не чувствовал швы, они не болели. Неожиданно Райнер потянулся рукой к нитям, но Бертольд его остановил:       — Райнер, не надо! — Тот на секунду замер и как будто очнулся ото сна.       — Я просто хотел проверить, крепки ли они, а то мало ли, вдруг порвутся — и вместо одного Жана у нас будет два? — сказал он и рассмеялся. Жан ощутил дурноту, перед глазами опять проплыл тот самый образ.       — А «Чёрный солдат», — спросил Эрен, — ты видел его?       — Нет, я уже сообщил командованию, что ничего не помню.       — Не понимаю, — покачал головой Йегер, — я своими глазами видел, как он спасал ребят из отряда Леви. А сейчас оказался на стороне титанов?       — Но при этом спас Жана-разведчика, — подметил Райнер.       — Наверное, есть причины, — медленно и тихо проговорил Бертольд, — вот бы нам узнать их.       — Да, это бы нам точно сыграло на руку, — кивнул Райнер.       — А где остальные? — сменил тему Жан.       — Ужинают, — пожал плечами Эрен, — я предлагал сходить всем вместе, но они отказались. Жан расстроился, но такая реакция товарищей из 104-го была вполне привычной. Даже сейчас у Кирштейна было странное ощущение, что Райнер и Бертольд пришли не к нему, а к его чёрным швам. Эрен, ну, Жан удивился его приходу, учитывая их отношения. А вот Микаса… Жан поднял голову и взглянул на девушку. Она была такой же как и всегда. Красивая, идеальная и смотрящая только на Йегера. Она пришла только из-за Эрена. На самого Кирштейна она и взгляда не бросила. Жан опять захотел расстроиться, но вдруг понял, что его это не волнует. «Странно, — всю жизнь образ девушки, являющийся парню во снах, вызывал у него трепет. Микаса же соответствовала ему один в один. А сейчас пустота. — Наверное, я просто головой сильно ударился», — решил Кирштейн. Ребятам хотелось задать ещё пару вопросов, но их остановил приход командира Смита. Все, кроме Жана, тут же встали, выпрямились и отдали честь. Кивнув им, Эрвин произнёс: «Приятно, что вы беспокоитесь о товарище, однако сейчас вам стоит пойти на ужин», — его голос был мягок, однако каждый в помещении почувствовал, что это не совет, а приказ. Юные разведчики тут же покинули палату, а Эрвин взял стул и сел вплотную к Жану.       — Кирштейн, — его голос звучал тихо, но твёрдо, — вынужден сообщить, что мы, — он имел в виду Разведкорпус, понял Жан, — не сможем долго держать в тайне твоё «чудесное возвращение», слухи распространяются, как пожар. И Военная полиция в твою потерю памяти не поверит, скорее посчитают, что ты с солдатом заодно.       — Но… я… — осёкся Кирштейн, — а вы? Вы мне верите?       — Хмм, — задумался Эрвин, — либо ты и правда не помнишь, либо ты очень хороший актёр, однако доказательств, что ты не связан с титанами, нет, как и обратного. Так что мы будем разбираться. А тебе я советую начать продумывать речь для военного суда. Глаза Жана округлились, а Смит, встав со стула, покинул палату. Кирштейн почувствовал злость. Он принял смерть, взявшую облик Марко. Ему было хорошо. Он испытывал счастье и покой, недоступные ему, ну, с того самого дня. А теперь благодаря «Чёрному солдату», Кирштейн мало того, что выжил и потерял то самое УПМ, так ещё и попал в опалу как подозреваемый в предательстве человечества. «Ну спасибо, Черныш, — буркнул Жан, — удружил».