Elisenvaara

Вскоре Коскела убедился, что беспокойный резервист ему вовсе не враг. Антеро был очень славный и ничего не таил за душой. Через пару дней вся рота знала о его жене и детях, о его Зимней войне, о его ферме в Карелии. Он легко и органично влился в их отряд, стал всем другом и добрым знакомым. Он был настоящей находкой: его неунывающий нрав, постоянная весёлая трепотня и безобидные шутки неизменно разряжали атмосферу подавленности, страха и усталости, в которой они существовали. Сам же Антеро никогда не уставал, никогда не жаловался и не терял бодрого расположения духа. Он был крепким физически, буквально нечеловечески выносливым — на него можно было положиться, в любом деле он работал за пятерых и всё у него в руках спорилось. Как командир, Коскела был им совершенно доволен и не хотел бы его отпускать, даже если бы выдалась возможность от него избавиться. Со своей беззаботной болтовней Антеро косил под дурачка, но вместе с тем было заметно, что он очень даже хитер, сообразителен и по-житейски умён. Но главным его достоинством были его боевые качества. В первом же сражении он показал, что он не из робкого десятка. Как только доходило до боя, его напускное бесхитростное дурашество исчезало, и оставались только лёд, сталь и вспышка. Он становился похож на зверя — быстрого и стремительного, смертоносного и дьявольски везучего. Смотреть на него было жутко, и вместе с тем он был прекрасен, как совершенное оружие: ни малейшего сомнения, ни тени страха и полное отсутствие жалости к врагу. Решения, от которых зависела жизнь, он принимал молниеносно и кидался от одного укрытия до другого там, куда другие и смотреть боялись. Он не действовал очертя голову — нет, каждое отточенное движение было у него просчитано и за долю секунды продумано, каждый выстрел, каждый бросок гранаты, каждый удар — всё достигало поставленной цели. Его осторожность и осмотрительность были точны и казались проявлением безошибочного автоматизма. Он был так ловок, что казался неуязвимым, словно это не он перемещался под огнём, а огонь, обстрелы и вся горячка боя клубились вокруг него. Он не лез на рожон нарочно, не искал опасности специально, но было видно — он от неё не уклоняется. Он действительно был увлечён этим делом. Врагов он воспринимал не как людей, а как мишени, рассыпанные впереди, чтобы он мог размяться. Ему доставляло хищническое удовольствие ощущение своей силы и удали. Едва ли он это сознавал и вряд ли нуждался в жестокости — наверняка дома он был милейшим человеком и добродушным отцом. Но чего в нём не было, так это безобидности, а чего с избытком — дикой свирепости, холодной и смертельной ярости, которая в его благословенном случае никак себя не проявляла в мирной обстановке, зато в бою была верна и неумолима. Коскела не много встречал бойцов, подобных ему, но всё же и сам ему не уступал. Соревноваться было не в чем. С каждым сражением, с каждым тяжело пройденным километром Коскела ценил его всё выше. Таким же было и тихое почтение, которое Антеро к нему испытывал в ответ. Это взаимное уважение не требовало слов и проявлений, кроме самого главного — чувства единения в бою. За несколько месяцев войны Антеро заслужил не одну награду, да и всяко стоил повышения в звании — он мог бы сам командовать взводом или ещё выше, но ничего этого ему не досталось из-за его подчёркнутого неприятия дисциплины и демонстративного валяния дурака. Единственная его проблема была в поведении. Вернее, для него самого это проблемой не было — ему награды и повышения были нужны, как он сам выражался, как собаке пятая нога. Коскела прекрасно его понимал — взрослого человека, отца семейства, оторванного от хозяйства ради войны. Антеро согласен был убивать, драться и сворачивать горы, чтобы защитить и отобрать у врага свой дом, но всё остальное было для него сущей ерундой и пустой тратой времени. Антеро не воровал и не злодействовал, как другие солдаты, но на вид его бунт был самым показательным: он не соблюдал субординацию и любого, кто был выше званием, готов был обсмеять и оплевать. Зная это, большинство офицеров их роты обходили Антеро стороной или же нарочно сбавляли приказной тон в его присутствии, а некоторые, как Карилуото, даже слегка заискивали. Антеро не цеплялся к офицерам сам, но уж если задевали его — он за словом в карман не лез. Больше всех доставалось, конечно, Ламмио. Чуть ли не ежедневно Коскела наблюдал эту бессмысленную и бесплодную борьбу, в которой Ламмио бесконечно проигрывал. Вернее, он-то думал, что последнее слово остаётся за ним, но нет. Ааро становился всё большим посмешищем для солдат, его всё крепче презирали, он всё глубже погружался в яму, которую сам себе с завидным упорством копал. Ламмио и так недолюбливали. В бою его не видали, а Антеро был признанным героем, и потому все, кто сам побаивался и ненавидел столичных чистоплюев-офицеров — а ведь именно они, как известно, развязали чёртову войну и затащили людей в проклятые болота — все становились на сторону Антеро и радовались его славным победам над командиром роты — хлыщом, трусом, занудой, да ещё к тому же извращенцем. На счёт этого, последнего, не очень-то шумели. Коскела чувствовал, что и о нём самом кое-что известно — шило в мешке не утаишь. Некоторые ребята из его взвода догадывались о его связи с Ламмио, тот же Хиетанен был в курсе ещё со времён военного лагеря, но Коскелу уважали, и потому о нём слухов не распускали, тактично прощая ему этот досадный, по их мнению, промах — с кем не бывает. Ламмио же обхаивали со всех сторон. Зачем Ламмио это делал? Зачем постоянно позорился и унижался? Коскела понимал, что дело не только в дисциплине. Были у них в роте и другие смутьяны, но с тех пор, как появился Антеро, Ламмио приклеился именно к нему. Это было до смешного, до горького очевидно: на привалах, на построениях, перед атакой и просто так, где бы ни появлялась возможность им столкнуться, Ламмио был тут как тут — безупречный, чистый, правильный, но уже, увы, не сияющий, а скованный и потерянный, словно побитый щенок, вернее, щенок, понуро несущий себя на битьё. Он заметно потерял прежний лоск и уверенность в себе. Осанки и умения держаться было не отнять, но глаза уже не горели, как прежде. Словно что-то в нём клонилось к земле под неподъёмной тяжестью. Один только идеальный вид офицера вызывал у Антеро протест — он ещё мог бы смолчать, но Ламмио сам находил, к чему прицепиться. И начиналось: замечания, придирки, слово за слово, Антеро пререкался, дерзил, откровенно насмехался, а Ламмио уныло твердил своё и в конце уходил, несчастный, но будто бы твёрдый и оставшийся правым. Антеро всё сходило с рук — Ламмио ничем ему не вредил и даже не озвучивал угроз, хотя другим солдатам раздавал взыскания направо и налево. Ааро словно бы умолял его перемениться, но умолять он мог единственным образом — безликими уставными формулировками и шаблонными фразами, которые Антеро только бесили. Коскеле было неприятно становиться свидетелем подобных сцен, он старался уйти, чтобы не слышать и не видеть этого публичного унижения. Он не раз пытался поговорить с Ламмио, втолковать ему, чтобы он оставил Антеро в покое, что этого старого пса не переделать и что он ценен именно таким, каков есть. Сломи волю человека — и сломается весь человек. Ламмио отмахивался или же покорно соглашался, но всё шло по-прежнему. Как ни было это горько и обидно, Коскела понимал, в чём суть его болезненной пристрастности. Да Ламмио и не скрывал, не отрицал — между ним и Вилхо не было места вранью, увёрткам и недосказанности. На прямой вопрос Коскела получил прямой ответ: да, Антеро привлекает его как мужчина, и ничего с этим не поделаешь. Но своими придирками Ламмио вовсе не пытается Антеро завоевать — скорее уж наоборот. Ламмио ратует за дисциплину, потому что это его должностная обязанность, только и всего… Прежде Коскела был крайне далёк он подобных рассуждений, ни об одном другом мужчине, кроме Ламмио, он не думал, но сейчас приходилось задуматься. Чем эту нелепую тягу можно объяснить? Что в этом Антеро такого цепляющего? Пусть разврат как таковой Ламмио свойственен, но вожделение должно иметь хоть какой-то повод, а Антеро ровно никаких авансов не давал… Единственное, в чём можно было его обвинить, и то, с большой натяжкой, — во внешней привлекательности. Да, на первый взгляд Антеро походил на потрёпанного дворового пса — неряшливый и грязноватый, ему было тридцать семь и выглядел он старше своих лет, да ещё эти вечные ужимки, зубоскальство и низкопробные простонародные повадки. Однако, если присмотреться повнимательней, то за потешной маскировкой можно было увидеть гораздо больше, может быть, то, чего и сам Антеро, по простоте душевной, в себе не подозревал. Да, если бы его отмыть, причесать, заставить не сутулиться, стереть с лица ехидную ухмылку и упросить помолчать минуту, то Антеро мог бы сойти и за красавца, за того самого аристократического поэта из книжки — благородный, как ни крути, совсем не крестьянский профиль, тонкие и характерные черты лица, высокий рост, статность и стройность, выбеленные солнцем волосы, нежно-голубые, светлые до сияющей прозрачности глаза и неуловимое чувство собственного достоинства, диковатой грации в движениях, присущей хитрому и гордому зверю… Что ж, будучи о себе не слишком высокого мнения, Коскела готов был признать, что сам по сравнению с Антеро некрасив или попросту обыкновенен. Во внешности Антеро было что-то интересное, увлекательное, но неужели одно это Ламмио покорило и заставило потерять голову? Коскела понимал, что не имеет права ревновать, злиться или чего-либо требовать. Чего требовать? Чтобы Ламмио не испытывал влечения к кому-то другому? Смешно. Это невыполнимо, даже будь они женатой парой, а они друг другу — никто. Их отношения с самого начала строились на взаимной свободе и отсутствии обязательств. Весь прошедший год Коскела твердил себе, что не должен привязываться и что отпустит, как только Ламмио захочет их отношения закончить, потому что найдёт другого. И вот, нашёл. Нашёл, но это настолько бесперспективно, странно и нелепо, что Ламмио и сам ни на что не надеялся. Казалось, скорее небо упадёт на землю, чем Антеро примет роль командирского любовника. Коскела чувствовал себя не в праве ревновать, но и в самом деле не испытывал ревности, только жалость, досаду, озадаченность и тревогу. А ревность — к чему? Размышляя об этой гадостной ситуации, Коскела вспоминал собственную: как Ламмио его самого соблазнил, как приручил, какую нежную паутину неспешно сплёл, как красиво и разумно всё устроил — как заставил почувствовать себя особенным, как приблизил к себе и как взял, оставив у него, Коскелы, чувство, будто он пришёл и отдался по собственной воле. Да, у Ламмио было тайное преимущество — его сходство с Харьюлой — если бы не это, Коскела не поддался бы. Но всё же тогда, год назад, в мирной обстановке Ламмио нашёл к нему правильный подход — очевидно, Ламмио умел добиваться своего, умел опутывать и очаровывать. Но сейчас он, словно нарочно, совершал лишь ошибки. Где его прежние шёлковые приёмы, покладистое поведение, притягательная ласковость, божественное сияние? Вряд ли он добился бы этим успеха в случае с Антеро — расстояние между ними если не непреодолимо, то куда более обширно, чем расстояние, что было между им и Коскелой. Но сейчас, казалось, Ламмио делал только хуже, делал всё, лишь бы Антеро от себя отвадить, и это с учётом того, что Антеро и сам не желал с Ааро иметь ничего общего. Их сближение виделось абсолютно невозможным. Более неподходящей кандидатуры в любовники, чем Антеро, просто не найти. Ведь самое главное отличие — Коскела был свободен, а Антеро — весь в своей семье и детях. Ему Ламмио нужен, как собаке пятая нога, и даже ещё меньше. Нет ни единой причины, по которой Антеро польстился бы на предложения, которые наверняка счёл бы греховными и оскорбительными. Да, Ламмио красив, но ведь у Антеро наверняка совсем другие понятия о красоте. Антеро словно земля от звёзд далёк от всего того, что представляет собой Ламмио. И разве Ламмио этого не понимает? Понимает. Он от Антеро ничего не добьётся, как ни подъезжай — даже если бы он мог действовать разумно. Коскела хотел бы как-то ему помочь, освободить от этой неуместной страсти, но как? Вилхо несколько раз осторожно напомнил, что Антеро можно бы перевести с глаз долой подальше в другую роту — Антеро отличный боец, но ради спокойствия Ламмио Коскела готов был его лишиться. Но стоило чуть нажать в этом вопросе, и Ааро с раздражением заключил, что сам разберётся. Пришлось отступить. Его тянуло к Антеро, словно каким-то несчастным магнитом, причиняющим только вред и расстройство, каким-то нездоровым влечением, отнимающим жизненные силы, разрушающим гармонию, которой прежде Ламмио был полон. Он стал ещё более несуразен и неловок в общении с людьми, и потому только плотнее заворачивался в шкуру офицера, прятался за уставом и формальностями. Он стал дёрганным, хмурым и нервным, усталость и горе всё яснее отражались на его лице. Он худел, чах и даже казался порой больным. Но виной этому, в первую очередь, был не Антеро, а положение на фронте — Коскеле хотелось в это верить. Вот уж действительно не до глупостей стало, не до любви, не до ревности и подозрений. После быстрого наступления первых месяцев, с приходом осени немецкая армия начала вязнуть. Так же и финская. Это были лишь временные трудности, но продвижение явно замедлялось, планы рушились, бои были очень тяжёлыми, а потери большими. Впереди простиралась долгая зима — финны зимы не боялись, но по всем признакам война грозила стать затяжной, и это всех угнетало. Неприветливая северная земля утопала в распутице. Смывая с пожелтевших трав кровь, лили ледяные дожди, облетающие расписные леса сменялись склизкими камнями и стылыми болотами, туманными в дымке мороси далями, разбитыми дорогами и бесприютными деревнями. Среди боёв и тяжёлых переходов Коскела адски уставал и выматывался. Как и все солдаты, голодный, вымокший, замёрзший и отупевший от грохота он лишь в зыбком и беспокойном, похожем на обморок сне находил короткое забвение. Отдых не восполнял сил, но неизменно в момент пробуждения (если будили не стрельба и не вопли) на драгоценный миг наполнял сердце ею — любовью, которая, несмотря ни на что, только разрасталась и крепла, подменяла собой надежды и веру, которой не было прежде, но теперь она была — в милом образе. Коскеле везло, он не был ранен, не болел, как другие, простудами и дизентерией, и не был, как другие, истощён и сломлен. Он честно выполнял свой долг, свою работу, но люди гибли у него на глазах и тяжесть реальности всё отчётливее давила на плечи. Только короткие встречи с Ламмио его радовали. По служебным надобностям им доводилось часто видеться, в полевых условиях, всегда в присутствии других, но даже такие мимолётные свидания были подарками, которые Коскела с благодарностью принимал. Ему не хотелось думать о плохом, он готов был забыть об Антеро — закрыть глаза на эту странную блажь и сделать вид, что её нет. В чудесные секунды, когда Коскела видел Ааро, когда говорил с ним, сердце знакомо отзывалось на красоту, тянулось к нему, как к исцелению, а от случайного пересечения взглядов пронзалось нежным холодком, тревожным, жалобным и зовущим. Когда изредка выпадала минута перемолвиться с Ламмио словом, Коскела получал то, в чём всё острее нуждался — в его печальной улыбке — той самой, душераздирающей и спасающей душу, знакомой из далёкого, глубокого, как эта осень, детства: «Я приеду» — и сияние рельсов, и вечный путь, и далёкое утешение. Ламмио опускал лицо, ронял угасшие ресницы, с затаённым вздохом подносил сигарету к губам — ещё более манящим и восхитительным, именно потому, что у него они тоже стали сухими и обветренными. Коскела так хотел поцеловать их, что это отдавалось настоящей физической болью. В эти сокровенные мгновения Ламмио был до невыносимости желанным, до спазма в горле необходимым и — впервые, по-настоящему — любимым — вот, каково это. Это грустно. И он всё ещё был рядом. И будет там. Петроской, у них ещё будет этот волшебный город, где их потрёпанный батальон обязательно простоит несколько недель, а может и с месяц. Там они отдохнут, там их всех ждут счастье и награда. Как банально. Несмотря на всю свою усталость и хандру, Коскела так хотел провести с любимым ночь, что готов был лично разорвать на части каждого врага, что стоял между ним и заветным городом… Ночь, или хотя бы несколько часов, но как раньше — в доме, в комнате, в чистоте и спокойствии, за закрытой дверью, на мягкой постели. Коскела нередко вспоминал о том, что случилось между ними в лесу сразу после появления Антеро — но то было наваждение, безумное и неповторимое. Коскела был бы и не прочь повторить, но предложений не последовало, да и хвойный покров был теперь слишком холодным. Всё верно, Ламмио стоил лучших условий, и не воровских минут, а тщательно прожитых часов. И в Петроское это должно состояться. Да, это было всё так же опасно и неразумно, но Коскела ни за что не отказался бы от такой возможности. От прежнего его благоразумия мало что осталось. Он теперь сам страдал той одержимостью и нетерпением, которые год назад удивляли его в поведении Ламмио. Ему теперь казалось немыслимым, как он жил и обходился без любви долгие годы, и как проживёт дальнейшие, если Ламмио вдруг откажет ему. И от этого неотвратимого «вдруг» отделяет лишь тонкая прослойка — тот простой факт, что Антеро на Ламмио наплевать. Только на это и приходиться уповать, ведь иначе… Об «иначе» думать не хотелось. Коскела избегал этой темы, мучительная боль вгрызалась в сердце каждый раз, когда он мысленно касался унизительной шаткости своего положения. Бессмысленно было рассуждать и взвешивать, доказывать, что он способен дать Ламмио намного больше, сделать для него больше, в то время как Антеро — никогда и пальцем ради него не шевельнёт. Этого Ламмио не объяснишь, впрочем, Ааро и так это понимал. Понимал, признавал и соглашался, но всё равно. Хоть раз Антеро одарит его благосклонным взглядом — и всё полетит к чёртовой матери. И придётся ему, Коскеле, остаться ни с чем и выдержать это… Но пока между Ламмио и Антеро зияла непреодолимая пропасть, и Коскела мог довольствоваться зыбкостью своего положения и договором, который был ещё в силе: Ламмио тоже ждал Петроскоя, и в ласке, иногда сквозящей в его глазах, угадывалось обещание и благодарность. А того, чего не угадывалось, Коскела не мог требовать — восторженного вожделения, объектом которого Вилхо был прежде, но не теперь. Тот дар, тот колдовской огонь, в последний раз полыхнув, погас в вечер, когда появился Антеро. Но кроме этого, было ещё простое физическое влечение, которое Ламмио продолжал испытывать и которое оставалось залогом их связи. К концу сентября они дошли до Петроскоя, и даже не пришлось его брать. Дивный город раскинулся в туманной вышине над безбрежной серой далью Онеги — новая столица финской Карелии. Настал долгожданный отдых: сухость, тепло и кормёжка вволю. Солдат разместили в казармах, организовали им сеансы в кинотеатре и неутомительную службу по поддержанию порядка. Бойцов не неволили, и они радостно рассыпались по городу, кто грабя и насилуя, а кто ведя себя вполне прилично. Все с увлечением принялись за мародёрство, спекуляции и местных женщин. Наконец-то появилась возможность отмыться и отчиститься, сменить истлевшую одежду, обработать бесчисленные царапины и мозоли. Коскела хотел лишь одного, и приглашение не заставило себя ждать. Снова Ламмио всё устроил — в этом он был мастер. Коскела сам бы занялся поиском места, но он боялся Ламмио не угодить. Одно его слово — и дальше всё как во сне. Назначенный день и час в сумерках, моросящий дождь и промозглый рыбный ветер с озера, пустынная улица, дом, лестница, полутёмная комната, пронизанная пылью чужих существований — всё было очаровательно похоже на прежнее, бедное и унылое, но именно тем, что было оно прежним — восхитительно. Но Коскела едва ли замечал окружающую обстановку. Он не хотел жить — ему нужен был лишь тот момент, когда он поймает Ламмио и крепко прижмёт к себе. Этот момент пришёл и миновал, от щедрот своих принеся всё, что было обещано: его человеческий запах, его ангельский льдистый вкус, его светлые волосы, его губы в колючих маленький трещинках, бархатную впадинку его позвоночника, его податливую мягкость и отрешённую покорность. Всё пролетело, как нежная буря. В полнейшем упоении Коскела ничего не желал замечать, но заметил после. Придя в себя, он с удивлением обнаружил, что на узкой, едва выдержавшей непростое испытание кровати Ламмио спит рядом с ним — лежит тихонько, не производя ни звука и как будто не дыша. Тут только, опомнившись, Коскела дал оценку случившемуся — Ламмио просто отдался ему, без прежней страсти и требовательности, почти безответно. Произошедшее ему безусловно понравилось — несколько стонов выбить из него удалось и реакции его были естественны, но казалось, что он был таким усталым, что едва мог двигаться. Это действительно было так — он заметно исхудал и ослабел. Коскелу это не огорчило. Он торопливо списал это на войну, нервотрёпку и бессонные ночи. Он и сам был рад возможности спать, чутко и осторожно, урывками, часто просыпаясь и убеждаясь, что Ламмио рядом — тёплый и близкий, непривычно хрупкий, необъяснимо невинный. Этого было вполне достаточно для беспредельного умиротворения, довольства и покоя — его тела и ровного биения его сердца под рукой. Пришла пора подняться и после долгого, как жизнь, поцелуя при дверях разойтись, но уже на следующий день было назначено другое свидание, до которого Коскела осторожно донёс себя, стараясь не сойти с ума. Чем продолжительнее была близость, тем сильнее он увлекался. Целый день он бродил, механически выполнял свои обязанности и слепо говорил с людьми, не замечая слов — душой он не покидал этой затенённой комнаты с видом на озеро и думал только о том, как туда вернётся. Собственная одержимость уже не пугала его — её заслонило ликующее исступление, надрывное счастье, которое полностью завладевало им, когда он после совсем недолгой разлуки видел Ламмио и мог наброситься на него и быть с ним нежным до жестокости. Коскела сполна обретал то, чего так хотел и что, как он считал, заслужил, всё то, чему он у Ламмио же научился прежде и чем заразился — изощрённостью, жадностью, бесстыдной и оголтелой радостью плоти. Ламмио рассеяно улыбался, послушно избавлялся от одежды, отвечал на слова, поцелуи и ласки и усердно выполнял всё требуемое. Его никак нельзя было обвинить в безучастности, но всё-таки перемена была заметна. Коскела быстро разгадал, в чем дело. Прежде Ламмио чувствовал себя хозяином положения, был главным в постели, и это просматривалось во всём. Первостепенной целью любви, которой они занимались, было удовольствие для него. Всё происходило по его желанию и прихоти. А теперь в нём поселилось какое-то неясное безразличие. Словно он уже не знал, зачем это делает, но по природе своей не мог отказаться. Но и этого Коскеле было более чем достаточно. Он не мог бы просить о большем. Собственная удовлетворённость усыпляла его, уговаривая поверить, что всё хорошо. В конце концов, где-то в глубине души он мечтал именно об этом — о том, что Ламмио будет именно таким, послушно отдающимся, терпеливо позволяющим бесконечно себя целовать, простым и тихим, делающим только то, что нравится Коскеле, и не торопящимся выскользнуть из объятий и убежать. Петроской исполнял мечты трудных дней, и Вилхо, ценя это, отказывался терзаться попусту. Он так хотел почувствовать себя счастливым, хотя бы на эти последние несколько дней — потому как понимал, вернее, каким-то тревожным чутьём предугадывал — дни последние. После двух неистовых недель они стали встречаться реже — требовалось уделить время делам и обязанностям. Первое наваждение страсти было утолено, и Коскела, насытившись, немного успокоился или же только уверил себя, что Ламмио прав, попросив о передышке. Он сослался на то, во что Коскеле было трудно поверить, но что было как-то подспудно лестно, смешно и немного неловко — якобы Ламмио таких нагрузок не выдерживает, что ему больно и трудно. Коскела был с ним только лишь ласков и внимателен, но всё же когда доходило до дела, не мог сдерживаться. Помнится, когда-то давно, с другими людьми, с женщинами — совсем в другой жизни — тоже не мог. Но тогда его неуправляемые силы проявлялись в грубости, а теперь, исправленные и излеченные, они находили исход в обожании, в нежной страсти, проявляемой не менее бурно, чем ярость драки. Сил было тем больше, что долгая стоянка в Петроское давала возможность восстановиться. Хорошее питание, крепкий сон, спокойствие и относительное безделье — безделье хуже всего. В дни, когда Ламмио не звал его, Коскела решительно не знал, куда себя деть. Нехитрые городские развлечения не интересовали его, все дела были переделаны, и приходилось выдумывать какие-то заботы, искать, кому бы помочь, чьи бы проблемы решить, чем бы занять голову. Ламмио же в свободное время гулял с Карилуото по городу, занимался чем-то своим — Коскела не хотел слишком навязываться и не преследовал его, хотя и тянуло. Кроме прочего, Ламмио подобрал собаку и взялся её учить и выхаживать. Смешно было испытывать ревность к несчастному псу, и всё-таки время, которое Ламмио проводил с собакой, Коскела воспринимал как отнятое у него. Что самое неприятное, Ламмио продолжал цепляться к Антеро. Впрочем, это уже не было пустым цеплянием: Антеро тоже изводился от безделья, скучал по дому и, видимо, поэтому вёл себя настолько вызывающе и нагло, что Коскела и сам едва удерживался от того, чтобы его не одёрнуть. Но это было бы грубой ошибкой, он не хотел задевать Антеро, ведь это стало бы ударом по собственной репутации понимающего и снисходительного командира, который стоит на стороне солдат, а не на стороне руководства. Коскела сам никогда не делал солдатам замечаний — для этого и так находилось достаточно охотников, а старался воздействовать на них исподволь, своим примером, многозначительным молчанием или же в нужный момент точно отмеренными словами. На одном построении дошло до скандала. К роте обращался сержант, которого Антеро откровенно словесно оскорбил. В разгар пререканий появился Ламмио — ему пришлось вступиться за растерявшегося сержанта, и Антеро, уже раззадоренный, наболтал ещё больших несуразностей, за которые должен был бы отправиться на гауптвахту, а то и под суд. Дело было не в самих его словах, а в том, как он вёл себя и как на это реагировали другие солдаты. Все были на стороне Антеро, весь строй, посмеиваясь, похрюкивая и погуживая, одобрял его хамство, и это напрямую подрывало авторитет начальства в целом. Антеро всё-таки получил взыскание, чем остался крайне недоволен — позже он изловил сержанта и вытряс из него всю душу, но тот уже не посмел жаловаться. После этого Ламмио стал сам не свой. После этого Коскела окончательно его потерял. Но потеря случилась ещё несколькими днями ранее, до злосчастного столкновения на построении, не на глазах у Коскелы, а где-то — его не было рядом, чтобы предотвратить беду. Просто в один день Ламмио совершенно переменился. Его нервозность и отчаяние многократно возросли, он буквально трясся и выглядел как никогда жалким и уничтоженным. Коскела пытался поговорить с ним, но получал неожиданно агрессивный отпор и требование оставить в покое. Произошло что-то непоправимое, и Коскела ничего не мог поделать. Ему оставалось только бродить вокруг, в мрачной тревоге, с тяжёлым сердцем, с разъедающей тоской, со зловещим предчувствием ходить следом, присматривать издалека, чтобы с Ламмио не случилось чего-то ещё худшего. Ламмио избегал его — не прятался, но упорно отворачивался, не смотрел в глаза и напрочь отказывался объяснить, что случилось. Это продлилось несколько мучительных дней. Ясно было, что это конец их отношений — тот самый, который должен был рано или поздно прийти, но Коскела всё ещё не мог отступиться, всё надеялся, сам не зная, на что. Ему было больно, но собственная боль пока не занимала его, он не мог позволить себе слабости и малодушия в такой момент — он всерьёз волновался за Ламмио, но не мог понять, откуда ждать угрозы. Каким-то непостижимым образом Ламмио скрылся от него — исчез на целые сутки, никто его не видел. Коскела беспокоился, не находил себе места, но ещё мучительнее изводился от догадки, которой до последнего не желал давать веры. Где Ламмио и с кем — предположить было легко, но допустить этот факт значило коснуться невыносимой мерзости. И всё-таки пришлось. Вечером уныло бродя по казарме, Коскела наткнулся на Антеро. Тот пришёл с улицы, весь промокший от дождя, грязный и, что странно, один. Обычно он никуда не ходил без Хиетанена и ещё одного своего приятеля — Ванхалы. От Хиетанена Коскела знал, куда они шляются — на квартиру к женщинам — там жили и дети, которых Хиетанен кормил из своего пайка. Хиетанен нашёл в этой квартире свою первую и восхитительно взаимную любовь, купленную за хлеб, тушёнку и сахар, и был этой любовью всецело покорён. Ванхала безуспешно обхаживал другую дамочку, а добродетельный Антеро таскался просто за компанию. Но теперь Антеро был один, и никогда ещё Коскела не видел его таким. На физиономии Антеро вечно витала добрая ухмылка, так и говорившая: «мне всё нипочём», в мирной обстановке он тихо светился от благодушия и снисходительной любви к жизни, каким бы боком она к нему ни повернулась. А теперь на нём прямо лица не было: больше, чем обычно, ссутулившись, сжавшись и скорчившись, стараясь быть незаметным, он крался, ни на кого не поднимая глаз, словно раненый загнанный зверь. Вид у него был такой, как будто его избили и унизили, как будто он стал жертвой насилия, которого никак не ожидал. Коскела не стал его окликать. Отвратительная догадка острее вонзилась в грудь, но ещё больнее вспыхнуло другое опасение, самое страшное, которое Коскела не хотел даже мысленно озвучить. Он поспешил туда, на квартиру, где встречался с Ламмио, понимая, что именно там его найдёт, но до последнего отказываясь предполагать, что увидит… Но самое скверное не подтвердилось: квартира, ключ от которой у Коскелы был всегда при себе, не была залита кровью и Ламмио не был убит с особой жестокостью. Поняв это, Коскела испытал невольное облегчение и почти радость, когда нашёл его лежащим на кровати, целым, хоть и не совсем невредимым. Но кровать — эта проклятая поверхность, подарившая Коскеле столько радости, была смята, перевёрнута и выпачкана так, как бывает только после самой бесшабашной ночи. В комнате царил беспорядок, на столе стояла какая-то еда, бутылка, стаканы и прочие приметы свидания. А главное, Ламмио — встрёпанный, на силу проснувшийся, весь истерзанный и обессиленный, словно его пропустили через дробилку. Он не спешил одеваться. В тусклом свете лампы Коскела увидел, что он весь в синяках, у него были разбиты губы и расцарапана шея, но это не походило на свидетельства драки. То, что произошло здесь, было очевидным, и произошло это много часов назад. Должно быть, всё оставалось таким, каким было, когда Антеро ушёл отсюда, а Ламмио остался мертвецки спать, как спят после физического истощения. Коскела поднял один из стульев, и опустился на него у стола. — Как же так… — нелепый вопрос упавшим голосом. Голова шла кругом. Подмывало спросить, как Ламмио умудрился, какой дьявольской уловкой добился своего? Ведь не напал же он на Антеро, не притащил же волоком, в самом деле? Хотя, кто знает… Но нет, Коскеле не требовалось этих подробностей. Слишком гадко: такое предательство со стороны Ламмио, такая гнусность — ведь это действительно должно было быть насилием в отношении Антеро. Хоть он и в состоянии за себя постоять, но вид, с каким он вернулся в казарму, говорил сам за себя… Коскела чувствовал, как к горлу подкатывает тошнота, как всего его изнутри затопляет, колотит возмущением, истошной жалостью к себе и яростью, от которой один крошечный шаг до мольбы и полного бессилия. — Хорошо, что ты пришёл. Я не собирался от тебя этого скрывать, — Ламмио медленно и трудно, словно каждое движение причиняло ему боль, надел брюки, набросил на испятнанные укусами плечи рубашку, нашёл сигареты, закурил и вернулся на кровать, словно это было место его силы и власти. Вид у него был подавленный, и Коскела не мог понять — это из-за тягости объяснения, или из-за того, что произошедшее принесло ему мало радости. — Значит, он теперь вместо меня? — ещё один бессмысленный вопрос, скулёж беспомощной ревности. Вернее, ревность эта огромна и свирепа, как стая волков, но рвать она будет, отныне и впредь, только его собственное сердце. Коскела хотел, чтобы голос прозвучал ровно, но в нём прорвалась обида, горчайшая, запальчивая. Он понимал, что это лишнее — что может быть глупее, чем обижаться и взывать к им самим выдуманной справедливости? Ламмио ничего ему не обещал. Вернее, всё, что обещал, — выполнил. Его свобода ничем не скована. Ламмио может спать и крутить романы с кем угодно, может выбирать и бросать, когда надоест, — он в праве это делать, покуда находятся идиоты, которые отдаются и покоряются. Обидно было другое — уверенность, что Ламмио совершает ошибку, что по жестокому неразумию, по сиюминутной прихоти лишает их обоих сокровища, которое нужно бы охранять как высшую ценность. От Антеро он не получит и сотой доли того, что Коскела жаждал сложить к его ногам — свою преданность, свою силу, свою любовь, свою жизнь — и всё это бесконечно. И всё это безвозмездно. А значит, нечего и обижаться, что не приняли. — Надеюсь, ты не станешь закатывать сцен, — рассматривая сигарету в своих пальцах, Ламмио пожал плечами. Он был красив, бесчеловечно красив, полулежащим на подложенной под спину подушке, тёплым, знакомым и недоступным как морская даль, измождённым чужой звериной страстью — нестерпимо. Коскела не мог ничего ему сделать, не мог ни в чём упрекнуть, как не мог оторвать глаз от него. Всё было кончено, но ещё хоть секунду до смерти хотелось видеть его таким, ещё хоть одну секунду… — Мне жаль тебя огорчать, Вилхо, честно, но лучше уж сразу всё прояснить. В Антеро есть то, чего нет в тебе. Я не могу иначе. — Ладно. Я понимаю. Вернее, не понимаю, но… Поступай как знаешь, — что-то предательское зажгло глаза, запершило в горле, и Коскела поднялся и поспешил уйти. Нет, он не будет закатывать сцен, не станет унижаться, выставляя напоказ нанесённую ему рану. Только не хватало разреветься. Только не хватало взбеситься — что-то похожее на гнев бурлило на глубине и рвалось наружу, но куда этот бурный порыв направить? Пока Коскела спускался по лестнице, его ослепило короткой ядовитой мыслью — если бы не Антеро, ничего бы не случилось… Но нет, нет. Выйдя на промозглую тёмную улицу и глубоко вздохнув, Коскела прогнал эту пустую ярость. Антеро — жертва, игрушка в лапах манипулятора, а вовсе не злодей. Чёрт знает, как Ламмио уломал его в этот раз, но едва ли удастся добиться толку снова. Антеро очень хороший и добрый человек, у него жена и дети, он превосходный боец, ему можно только посочувствовать, что попался этому алчному хищнику в когти. Что такого есть в нём, чего нет в Коскеле? Внешность? Не просто породистая внешность, но красота, чрезвычайно схожая с видом людей, которых Ламмио никогда не встречал? Смешно… Миина не верила в мистику, но допускала какое-то смутное переселение душ, но это бред. В напечатанном в старой книжке портрете поэта находить причину своего поражения — ещё более глупо и несостоятельно, чем уповать на звёздные гороскопы. Нет, дело в другом. Проблема здесь только в Ламмио и в его ничтожной распутной душонке. Если бы не Антеро, то наверняка нашёлся бы какой-нибудь другой субъект, на котором Ааро помешался бы с тем же тупым упрямством. Но и на Ламмио не получалось злиться. Он совершает ошибку, но это его выбор. Коскела понимал, что должен, как сотню раз твердил себе прежде, смириться и отпустить его. А то, что отпустить так тяжело — в этом Коскела только сам виноват. Значит, и сердиться следует на себя, и лишь самому нести ответственность за своё разбитое сердце... Протяжная мука пронзала его насквозь, так же как пронизывал ледяной ветер, и терзание было так сильно и неохватно, что обещало никогда не утихнуть. Бесконечно жаль было своей недолгой обманчивой любви, своей надежды и нежности, незакатного света, мелькавшего среди лесов и синего мрака ночей, среди труда и смерти. Всё погасло, всё погибло, ушло за стеной берёз. И не с кем спорить, не с кем сражаться — он просто не нужен, просто отшвырнут, как надоевшая вещь, и все его достоинства — ничто по сравнению с развратной прихотью и тайной, ему недоступной. Ревность и уныние, гнев и отчаяние, обледенелый тротуар под ногами и взвивающаяся позёмка — всё свивалось жесточайшей тоской и в мрачном содружестве с режущим озёрным ветром выгоняло-таки на глаза злые слёзы. Заставляло ёжиться от холода, скрывать горящее лицо в поднятом вороте шинели. Но он выдержит. Даже если терпеть и держаться придётся всю оставшуюся жизнь, которая наверняка будет недолгой — у него сил хватит. У него ещё есть гордость, как ни странно, но есть. Он ещё не сделал ничего плохого, никому не навредил, ничем себя не унизил… Ничтожные оправдания, пустые надежды. Ему было очень больно.