Elisenvaara

Потом опять забелели снега. К декабрю всё завеялось зимним пологом, острым и сладким, чистым до скрипа стал воздух, небо на много дней накренилось просевшим до земли потолком свинцового оттенка, лес опустел и наполнился, жил невидимо и неслышно. Щелчки трескающихся стволов гулко отдавались в ровном падающем шелесте, заметавшем убитых и повивающем живым шапки и головы седой печалью — печалью, ровесницей самому миру. Антеро любил зиму, как бы тяжела и долга она ни была. Их батальон разметался по лесам в районе Свири. Это была уже не ясная и трудная победоносная война лета и осени. Наступление всё замедлялось и грозило вот-вот окончательно и, видимо, навсегда остановиться. Пройти дальше не хватало ни сил, ни людей, ни ресурсов. Идти дальше никому и не хотелось. Все удовлетворились бы Свирью как новой финской рекой, так похожей на родные холодные реки, а дальше — пусть немцы разбираются. Союзники стояли под Москвой и не могли её взять, но это ещё не значило, что дело их проиграно. Где-то здесь, под пушистым покровом петляла линия фронта. Белое пространство было столь обширно, что сотни и тысячи людей, обозы, лошади, автомобили, пушки — всё истаивало в белёсом тумане, всё тонуло в неохватном вязком безмолвии. Оставался только ты на лыжне, твой сосед впереди и позади идущий, и смертельный враг за холмом. И финны, и их противники были одинаково белы в маскхалатах, одинаково заиндевевшие скитались, ища смерти или счастливого случая первым заметить врага, шли порой одной и той же тропой, плутали, пробиваясь по пояс, теряли друг друга в метели. Это белое действо сметало все карты, директивы и сводки, носилось по полям и болотам, как сонм потусторонних сил, стучало, ухало, наносило сугробы, задувало овраги, наполняло воздух обжигающе свежим благоуханием и колюче кусало лицо морозной пылью. В порывах метели, в её безумном сухом хлестании чудилось что-то грозное, куда более величественное, чем преходящее людские дела. Война теперь состояла в том, чтобы дойти, куда приказано, и не сбиться с пути. Устроить засаду врагу и не попасться в чужую засаду, удержать фланги, отразить наступление, отбить атаку, а после пойти в неё, в неизвестность, самому, чтобы отобрать, протопив кровью, десяток метров снега. Снег снова станет спокойным и равнодушным, не принадлежащим никому пространством, как только ночью заметёт следы побоища, успеха и поражения — словно и не было ничего. Где свои, где чужие, где Свирь, должная быть границей — всё белым бело. Питались скудно, все полевые кухни завязли где-то на изволоке за Петроскоем. В условиях постоянного перемещения и перемешивания нечего было и думать о крыше над головой, об отдыхе и возможности просушиться. Лишь иногда повезёт притулиться к походной печурке или костру, вздремнуть, пока не поднимет злой холод, в палатке, погрызть мёрзлых консервов, выпить талой воды. Антеро переносил все тяготы достаточно легко. Запас сил и внутреннего тепла был ещё далёк от истощения. Никуда не денешься от грязи, от вшей и голода — этого не исправить, а значит, следует принимать как данность и на её основе жить, коротать день за днём, а наградой и радостью будет хотя бы чистота пейзажа. Как и его товарищи, Антеро зарос, загрубел, запаршивел, так плотно притёрся к истлевшей неснимаемой одежде, что она стала шкурой, в которой из грязи зародился жар жизни. Этой толстой тяжёлой шкурой, как кожей, он ловил резь ветра и редкое тепло зыбкого солнечного света. Таким же единым организмом Антеро стал со своими собратьями, в чьём обществе проводил несчитанное время — с тем избранным кругом проверенных друзей, в надёжности которых не сомневался, как в себе самом. Трусливые, слабые, никчёмные, одинокие уже отсеялись — затерялись в снегах прошлого, погибли, стёрлись. Рядом остались близкие, научившиеся понимать друг друга без слов, мыслящие одинаковым образом, единые в любом мнении, настолько понятные, что поссориться с таким другом абсолютно невозможно, потому что видишь и знаешь его насквозь, и жалеешь, и благодаришь, как себя. Это только на время войны, а до и, если повезёт, после — без навязанной тягостной спайки у них не найдётся ничего общего, и когда придёт срок, они разойдутся, вспоминая, но не нуждаясь во встречах. Но пока они жили одной жизнью, одними заботами, никого не могло быть роднее и лучше: Хиетанен — замечательный, отзывчивый парень, Ванхала — смешливый и добродушный увалень, Коскела — угрюмый, неколебимый и великолепный, Рахикайнен — изворотливый и ловкий как дьявол, бессловесный Сусенен — Антеро любил свою походную семью особым стайным чувством, так же как и мимолётных, позабытых товарищей предыдущей войны. Антеро не мыслил себя без них, так же как прежде не воспринимал себя в отрыве от кровной семьи. С тоской Антеро замечал, что за прошедшие полгода отдалился от дома. Письма иногда доходили, но не давали ощущения душевной близости — расплывшиеся строки о делах и детях не приносили радости, а только усугубляли печаль. Такое же происходило с ним и на Зимней войне, но та была коротка — едва почувствовав, что становится чужим оставленному дому, Антеро домой смог вернуться. Теперь прежний срок миновал, и каждая метельно промелькнувшая неделя подменяла частички его сознания. Новые впечатления, неизбежное развитие вслед за сменой времён года, свидетельства пережитого, ложащиеся зарубками на тело и разум — незаметные перемены вершились каждый день, и когда этих дней набирались сотни, они пеленой, а затем и стеной выстраивались между прошлым, принадлежащим дому, и настоящим, принадлежащим вьюге, усталости и понурым лицам друзей. Ощущая, как образ дома ускользает из его снов и мыслей, Антеро всё острее хотел повидать семью. Возможность была только одна — совершить что-то героическое и вдобавок получить рану — тогда наградят, отправят в госпиталь и отпустят хоть на пару недель. Все помыслы Антеро были заняты этим, так что он даже отбросил прежнюю задиристость и старался вести себя тихо, чтобы не раздражать изредка встречающееся начальство. Да и без того его неунывающий весёлый нрав несколько угас. Не было охоты болтать на трескучем морозе и у слушателей не нашлось бы улыбок. Всеми завладевали мрачность и глухое раздражение — на затянувшуюся войну, на недостатки снабжения, на то, что от зимы никуда не деться, её нужно просто пережить — как волку, свернувшемуся в снегу, меж тем как она ещё так необозримо долга впереди, что страшно подумать. Несколько раз в их батальоне устраивали показательные расстрелы для отказавшихся пойти в атаку, для трусов и дезертиров, уставших, замёрзших и сошедших сума. Потом на построении где-то на затерянной в лесной бесконечности поляне вещали о долге и боевом духе, и батальонный командир Сарастие заканчивал мольбой, произнесённой суровым охрипшим голосом: «Надеюсь, больше этого делать не придётся». Ламмио Антеро видел редко и только издали. Не его следовало винить в расстрелах — до крайних мер доходило, только когда солдаты действительно были виноваты. На дисциплину и внешний вид теперь тоже стало наплевать. Начальство заседало где-то в натопленных землянках, а в заснеженных лесах на краю гибели от мороза и пули некому было делать замечания. То, что произошло между ними в Петроское, перестало иметь значение. Антеро уже не злился и не испытывал отвращения — ему было всё равно, он отгородился равнодушием и лесными далями и почти не вспоминал. И всё же случившееся оставило горький осадок, привкус предательства и измены, и залечить эту рану можно было только возвращением домой. Антеро тем больше рвался, что Люти без него решилась на переезд. Она много раз писала об этом в письмах, но они терялись и запаздывали, а когда одно, посвящённое этому важному вопросу, всё-таки дошло, решение было уже принято. Их дом в Ялкале, откуда им пришлось бежать в тридцать девятом, по-прежнему принадлежал им. В ноябре дальние родственники Люти, являвшиеся также их дальними соседями, решили возвращаться в свою деревню. Как многие и как сам Антеро, они поопасились ехать летом — война была ещё близка и ничего не было ясно, но осенью положение финнов упрочилось. Дождавшись снежного пути, они отправились, и Люти выдалась возможность ехать с ними. Это было трудно, холодно и мучительно — снова грузиться, тащить несчастную живность, вселяться с тремя детьми в пустой, разорённый недолгими захватчиками дом. И всё-таки Люти умудрилась вернуть в уцелевший хлев живыми старую лошадь, отощавшую корову и нескольких героических птиц. В редких письмах она писала, как тяжело ей приходится. Кое-кто из смекалистых, вернувшихся ещё летом соседей помогал ей, но эта помощь только и позволяла, что не околеть с голоду. Старшая дочка, одиннадцатилетняя Сиркка была хорошей помощницей, но и это мало давало. Дом остро нуждался в хозяине. Идя по лыжне, таща сани с пулемётом, Антеро думал лишь о своём. Отвлекался на бой, но как только выстрелы и крики умирающих затихали, снова беспокойную голову затопляли терзающие мысли, и он без конца прикидывал, как бы взялся и сколько успел переделать полезного, жизненно необходимого хотя бы за неделю. А за две? А за три — он, пожалуй, поправит хозяйство, и удастся дотянуть до весны. А четыре — за глаза хватит… В начале января выдалась возможность заслужить высшую награду. Враги затеяли какое-то непонятное наступление, бродили группами вдоль того, что у финнов считалось линией фронта. После нескольких относительно крупных сражений и беспорядочных отступлений войска перемешались. Антеро в небольшом отряде отправился в обход, а когда вернулся, не нашёл своего полка и никого из знакомых. Неподалёку русские прорвали оборону, но оказались вновь оттеснены. Потери были с обеих сторон большими, всюду на снегу истекали кровью тела, и все только и говорили, что вот-вот русские, перехватившие инициативу, двинутся в ещё одно наступление. Меж тем как финнам уходить с позиций было никак нельзя. Антеро разыскал хоть сколько-то толкового офицера, вынужденного по собственному усмотрению руководить обороной на этом участке, и прямо сказал ему: «Если тебе нужен по-настоящему первоклассный парень — он перед тобой». По его приказанию Антеро отправился закрывать фланг, на месте он оказался вдвоём с пугливым парнишкой из своего взвода, годящимся только на то, чтобы заряжать магазины. Глубокой ночью русские пошли в наступление. Верно занятая позиция и своевременные и умелые действия Антеро помогли избежать беды. Много часов он пробарахтался в снегу, в серебристом свете луны буквально в одиночку удержал фланг, сам был ранен в голову и притом имел свидетеля своего подвига. Запомнивший и оценивший его по достоинству лейтенант обещал, что предпримет все усилия, чтобы его наградили. Так Антеро добился своего — ценой самой тяжёлой и долгой ночи в своей жизни, ценой примороженных пальцев и пули, сбившей шапку и прочертившей в волосах над ухом рваную полосу. Удача не изменила, но ему долго потом помнилось то жуткое состояние, в которое он впал, когда был на пределе — какой-то истерический припадок сосредоточия сил, дьявольской злобы и безумного желания разорвать всех и каждого. Невыносимая боль и ужас заставляли его кричать, реветь, словно зверь, и он не переставал стрелять и сеять смерть, пока глаза заливало собственной вязкой кровью, непроглядно чёрной в лунном сиянии. Домой его отпустили на целый месяц. К счастью, отпуск начался после того срока, который Антеро потратил на швы и перевязки в полевом госпитале — рана была не слишком серьёзной, и не пришлось терять ни дня. Он отправился на попутных машинах и пешком, дорога вокруг Ладоги казалась совсем недолгой теперь — несколько дней белоснежности, несколько ночей торопливого сна где придётся. Болела и стреляла рана, отдаваясь рябью в левом глазу, кружилась голова и равновесие сохранялось с трудом, но всё же с каждым пройденным километром становилось светлее и легче. Боль отступала. Очнувшейся душой, с тихим восторгом и умилением Антеро встречал родные места, которые не видел два с лишним года. Они были бесконечно ему дороги — отвоёванные, защищённые, снова свои. Пусть они так же, как и любые другие, заметены и непроницаемо белы, но именно эти леса и болота Антеро любил, узнавал по неясным приметам, валунам и деревьям, и так был им рад, что уже забывал о смерти, оставленной за спиной, и, совершая над собой усилие, улыбался редким встречным с прежним благодушным приветствием. Нежнейшее упоение захватило его, когда путь объяли городки и посёлки, в которых он бывал и названия которых ему говорили о многом. Валкесаари, Куоккала, Ваммельсуу, Лаутаранта, Оллила, Тюрисевя — всё звучало как музыка и ласковым прикосновением к сердцу возвращало золотые дни. Захватывающие путешествия юности до дальней деревни, на лодке вниз по реке Сестре, тропы тайных лесных озёр, вся молодость с поездками по хозяйству и в гости, родители, дети и Люти, драгоценные крупицы привычной жизни, незначительные события, имена и лица — всё вспоминалось приятно и легко, ни на кого не таилось обид, все были родными, понятными и печальными — потому что все исчезли… Так он шёл, надёжно обутый в хорошие, снятые с убитого советского майора валенки, шёл по с детства известным, кем-то ему в помощь пронизанным лыжнёй тропинкам, без гостинцев, голодный и грязный до невозможности, пошатывающийся от усталости, но счастливый как никогда. Вдыхая воздух родины, Антеро зорко ловил каждый поворот, за которым раскрывалось ещё больше сокровищ. Близился дом. Родной лес стоял весь серебряный, весь в безмолвном обворожении инея. Сквозь облака струилось солнце, лишь бледный образ дневной звезды, верный знак — не вполне мир осиротел. Но и от намёка и знака искрились в тишине нежно и мелко переливающиеся алмазы. Снег жил своей тончайшей жизнью и загадочно, как знамения, отражались в этой жизни редкие стрекотания длиннохвостых сорок. Блеск полей очаровывал, зеркальный накат дороги поскрипывал под ногами, режущий ветерок, ослепительность горизонта, далёкий лай — он дома. И ни войны, ни груза за плечами, ни боли в ногах, ни в голове — словно так Антеро с ними и родился и привычно шагал, неся только своё благодарное лёгкое сердце. И дома всё было хорошо. Люти добрая, измождённая и чуть постаревшая, заметно подросшие дети, тоже осунувшиеся, худенькие, сопливые, но таковы они все в эти грозные годы. Дом был уже вполне обжит, но всё хозяйство вопияло о спасении. Нужно было без промедления браться за дела — только сбросить поклажу, сменить на голове побуревшую повязку и съесть кусок хлеба. Сперва за самое важное — раздобыть дров в лесу и сена у соседей, поправить печь, подковать лошадь, починить дверь и крышу в хлеву… Привычная круговерть захватила с первого же часа вплоть до свинцовой синевы сумерек. А вечером баня. Пол почти провалился и труба была неисправна, приходилось топить по-чёрному, но отмыться было невероятным удовольствием. Антеро не сразу оттаял. Возвращаясь домой и узнавая родной лес, он был счастлив, но накопленные за военные месяцы стужа и мрак только пряталась глубже, как тени по углам подвала. Под напускной весёлостью и улыбкой, которой он сам себя старался убедить, Антеро ощущал иногда, на выдохе, как сквозит по костям смертный холод. Но это пока ещё можно было исправить: как следует прогреться в бане, исхлестаться до алых царапин веником, обжечься, переполниться паром — и вылечиться. Люти приберегла кое-что из его старой, ветхой, но восхитительно чистой одежды. Потом ещё был праздничный ужин картошкой и принесёнными консервами, которых удалось всякими ухищрениями накопить несколько банок. Дети никак не могли от отца оторваться, и лишь когда Антеро стал падать от усталости, вняли матери и согласились разойтись по углам. Настала долгожданная тихая ночь, тёмная, хрупкая как хрусталь и тоже невытравимо родная на этом заветном куске земли. Излечение было ещё возможно: эта ночь, в которой некого бояться, легко заслонила другую, ту, что поскорее хотелось забыть — идиллический лунный пейзаж и усеянное трупами, которых Антеро сам уложил туда, поле, и тяжёлая, душащая, холодная кровь, густо залепляющая глаза… Это прошло, исправленное сном, долгим, беспробудным, чистым и благостным, рядом с тёплым биением сердца жены и сопением детей в своём доме. Утром Антеро улыбнулся, когда вышел на покосившееся крыльцо и окинул цепкими, блестящими, аквамариновыми в ярких отблесках снега на солнце глазами огромный пласт предстоящей работы. Быстро полетели счастливые и беспокойные дни, дело спорилось. Антеро ловко со всем управлялся и на третьей неделе уже мог дать себе передышку. Мог распределить дела по значимости и выкроить пару часов, чтобы повозиться с детьми и вместе с тем передохнуть, и потом снова взяться за тяжёлую работу. Он шутливо разговаривал со старшей, своей любимицей, Сирккой, изумительной, на его взгляд, красавицей и умницей, пошедшей в мать. Мастерил санки и лыжи для шестилетнего сына Сакари и, держа на коленях и гладя по белым волоскам младшую дочку, обменивался с хлопочущей на кухне Люти утешающим и печальным взглядом, без слов вспоминающим тех ребят, кого в житейских передрягах сохранить не удалось. Люти по-прежнему была для него прекраснейшей из женщин, просто потому, что это была она. Целомудренная ласка среди улыбок, простая и скромная, как и в юности немного стыдливая и торопящаяся отвести глаза любовь всё загладила. Не в чем было признаваться, не о чем жалеть. Никто никого не предал. Сам факт того, что Антеро вернулся живым, делал его недосягаемым для упрёков, даже тех, какие он сам себе мог бы предъявить. Что бы он ни делал на войне — все грехи, убийства и зверства, как и вся боль, и все подвиги были ему отпущены в тот миг, когда он переступил порог дома. Так Антеро чувствовал и был согласен — дома он должен быть безгрешен, чист и добр ко всем и к себе — ради спокойствия любимых. Как-то солнечным чудесным утром руки дошли до того, чтобы съездить в Терийоки и совершить многочисленные хозяйственные покупки. По накатанной санной дороге ходу чуть больше часа. Старенькая чёрная кобыла-трудяга была привычна к монотонному перебиранию копыт, но и её раззадорил ясный блеск солнца. Антеро взял с собой Сиркку. После возвращения домой она не покидала их маленькой деревни — мало ли кто ещё бродит по этим дорогам, и для неё это было целое приключение. До Зимней войны она, также как и Антеро в детстве, хорошо избегала здешние дороги, но с тех пор прошло больше двух лет, и она так выросла, что теперь проезжала этими путями как будто впервые. Купить удалось далеко не всё, и деньги вышли быстро, но Антеро был очень рад проехать по милым улицам, навестить сызмальства знакомый городок и взглянуть на старую сонную подругу — на бело-золотистую пустынную даль залива. Он хотел показать дочери любимую кирху — известное и редкое для здешних мест произведение архитектурного искусства, но с сожалением нашёл, что от неё мало что осталось. Тут же попавшийся словоохотливый прохожий втянул в беседу, в красках поведал, какие это были скоты — кирху осквернили и разграбили, колокольню разрушили, над входом приколотили табличку «кино», затащили внутрь рояль и на алтаре повесили экран. Антеро согласно кивал, сетовал на безобразие и в конце разговора подтвердил, что показал этим безбожникам, почём фунт лиха — больше они сюда не сунутся. Больше мы им не позволим. Сейчас нет возможности восстановить колокольню, но что было по силам, то поправили. Внутрь Антеро заходить не стал — не на что смотреть, да и сам одет неподобающе. При отсутствии веры, он питал почтение к родным символам и объединяющей идее, к глухой и строгой красоте этого здания. Без угловатой башни церковь выглядела осиротевшей, большое круглое окно над входом было заколочено, но это ничего. Оттого лишь с большей нежностью припоминался скромный обряд своего венчания и ещё дальше, глубже, в цветущее разнотравье смутных детских грёз: витражный пыльный луч, спинки скамей, вздох органа, «Снятие Спасителя со креста», наполняющий душу благоговейный интерес, преклонение перед тайной, передавшееся от значимости момента и взрослых. «Мы это исправим, починим, отстроим…» — Антеро действительно верил, и понимал, чем придётся расплатиться. Своей жизнью, здоровьем, временем. Пускай. Если он за что и воевал, то за это — за холодные стены, за это окно с витражом и башенку, которых нет теперь, но которые будут, и за ясный взгляд дочери, с которым она когда-нибудь в эту кирху войдёт для своего венчания. А может и не войдёт. Её дело. Никто неволить не станет. Но помнить она будет — хотя бы об этом зимнем дне, когда отец ненадолго вернулся с войны и повёз её кататься. Антеро погладил её по меховой шапке и предложил посмотреть ещё школу. Здание уцелело, но занимала его другая служба. Сейчас не до школ. Люти, как умела, сама учила Сиркку читать и писать. С грустью Антеро подумал, что вот он в свои дремучие года в начале века худо-бедно учился, а его дочь едва ли знает, каково это. Школы, конечно, где-то работали, но некому было возить туда Сиркку. Но со временем и это наладится. Все разрушенное восстановится и вернётся на круги своя. Глядя на свою школу, на заметённый палисадник и заставленный ящиками двор, Антеро не позволил себе вздоха. Не так уж много она для него значила — он не помнил уроков, не сохранил лиц и имен одноклассников и учителей. Но кое-что было. Сам вид его девочки, одетой бедно, но опрятно, разрумянившейся, весёлой, с выбившимся из шапки, искрящимися на солнце волосами. Было ли это? Зыбкое до пленительности воспоминание о далёком, таком же светлом зимнем дне, когда он, презирающий школу хулиганистый мальчишка, здесь на дворе увидал такую же красивую и сияющую девочку. И думал о ней несколько дней и недель, и исправно посещал занятия в надежде на встречу и приветственный бросок мягко слепленного снежка. Но та девочка не появилась вновь, или солнечный луч не прорвался сквозь облака, чтобы вновь её озарить. А потом это забылось. Но открылось и ещё кое-что в том же марте — стихи. Стихи в этой школе, которые учитель читал в классе вслух, — некоторые из них, особые, так нравились Антеро, что у него от восторга сжималось сердце и на глаза наворачивались слёзы… Ему припомнилось, что позже, после Гражданской, на заре своей юности он нашёл источник этих стихов в Виипури. Как звали того волшебного поэта? Нет, не припомнить фамилии — кажется, как-то по-шведски? — нет, вылетело из головы. Но ведь тогда Антеро добыл несколько книжек этих стихов. Да, и потом перечитывал и находил в них… Что-то похожее на мечту. На секунду, когда души касается догадка о другой жизни, красивой, праведной и цельной, такой, какой она должна быть. И жизнь такова, но только где-то вдалеке, за стеклом поезда, в горящих окнах чужого дома и в этом ускользающем мгновении — почти не отличимая от собственной, и всё-таки иная. В стихах Антеро находил то, чего больше нет в его усталой душе, но оно здесь, запечатлено, как хрупкий цветок среди зимних страниц — в круглом окне над дверями кирхи, во дворе школы, в туманной дали залива, в покрытых сиянием льда веточках ив на его берегу и в свежем солнечном ветре, уже самонадеянно помышляющем о весне… Где сейчас эти книжки? Забрал ли Антеро их с собой, когда они бежали в тридцать девятом? Кажется, да, забирал, а Люти, вновь собираясь в дорогу, едва ли взяла их — разве что, в качестве растопки. Но может быть, одна из этих книжек на протяжении двух лет оккупации так и пролежала, тихо истлевая, припрятанная на чердаке дома, который снова — его дом? Неясная приятная тревога сжала сердце. Последние полгода Антеро не позволял себе думать о своей тайной истории. Она была как-то связана с Ламмио, и Антеро не хотел раздумывать и разбираться, как. Именно его тяга к прекрасному привела его в ту проклятую квартиру в Петроское, где Ламмио им воспользовался. Ламмио был составной частью этой поэзии — неожиданно нашедшейся в ней отравой, грязью, спрятанной среди лепестков, лезвием среди роз. Ну да бог с ним. Он далеко. Больше Антеро ошибки не совершит. Меж тем как его любовь, загадочная мечта его детства здесь. Антеро решил сделать небольшой крюк и заехать на господскую дачу, с которой были связаны самые нежные воспоминания его детства. Сиркка была рада, что путешествие продолжается, по накату лошадь бежала весело и солнце по-прежнему сияло, не подозревая о существовании вечера… Дача стояла пустой и заброшенной. Антеро не мог вспомнить, когда был здесь в прошлый раз. Не мог же он, столько лет живя неподалёку, никогда не навещать обитель своего детства? Но память не предоставляла ответа. Трудно было определить, сколько дача пустует — два года или десять. Окна выбиты, двери сорваны, кое-где выступающие из снега стены тронуты пожаром, косяки и подоконники изорваны пулями, а хозяйственные постройки и то, что было прежде верандой, растащено, видимо, на дрова. Но хребет крыши ещё стоял. И за тонким сосновым перелеском открывался тот же дивный вид — тёмно-зелёная линия мыса и голубая вечная даль. Антеро рассеянно бродил вокруг в нетронутом снегу. Минутами ему казалось, что он узнаёт окно, угол дома или край террасы, но скорбное запустение тут же развеивало догадку. Разве здесь он был? Десятки лет назад, будучи совсем иным существом, здесь ходил, светло тоскуя, любя, ясно чувствуя что-то, что мог назвать только красотой. Он старался нарисовать в воображении полузабытую картину: белый вечер, ветер в соснах, тюль на окнах и чудесное лицо друга, того печального господского ребёнка, который ему так нравился… Нет, ничего. За сохранившимся перечислением вещей не вставало их дивных образов. Должно быть, разучился. Они вернулись домой засветло, и Антеро снова взялся за дела. Но странное, восхищённое и грустное чувство не покидало. Он часто останавливался, разгибал ноющую спину, тихонько вздыхал и прислушивался к себе. Что-то было не так, как вчера. Что-то потустороннее снова затеплилось в нём. Ложась вечером спать, Антеро ощущал, как далёкий, идущий изнутри гул, что сокровенное близится. Он засыпал так внимательно и чутко, что почти сразу осознал, что видит сон — такое бывало с ним редко. Мозг завёл ему долгую добрую сказку, и всё то, что он силился вспомнить, ровным потоком к нему принесло. Господская дача, какой она была для него — белая, изящная, словно парящая среди сосен над заливом. Музыка, какой она была для него — удивительная, трогающая до глубины, пускающая по предплечьям мурашки. Стихи, какими они были для него — заставляющие содрогнуться, выгоняющие слёзы на глаза — Антеро не разбирал слов, но испытывал их влияние. И тот недолго обитавший на даче доверчивый ангел — прелестный и хрупкий сторож небес, к которым и Антеро знал дорогу. Но таким ли был он? Горделивый подснежник, ледяной, тонкий и светлый, был ли он похож только на себя, или теперь изменчивая память наделяла его ещё не оформившимися, но ясно узнаваемыми чертами врага? Но утихший гнев подменила такая же тихая благодарность. Они похожи, как розы из одного куста. Нежны как водяные лилии, ягнята на склонах горы галаадской — нет ни одного меж ними с изъяном. Снилось и дальше, глубже — незатемняемое мгновение первого лета, звёздной осени, синих от черники пальцев, можжевельника в лиловых бусинах ягод, пуховых болот и чёрных рек. А какими бесконечными были зимние ночи! С той же вьюгой, что поёт и поныне за снежной пажитью. Как ласковы были сказки бабушки, как загадочны её песни, обличения и заклинания — её слов Антеро тоже не мог разобрать, но чувствовал их, знал, о чём они: о древних временах на суровом многохвойном севере, о рунопевцах, кузнецах и сеятелях и об их отчаянной любви — ровеснице самому миру. Переборы слов, мотивы и образы оказывались на удивление соразмерны стихам — это Антеро и сквозь сон понимал и, послушно им следуя, возвращался в школу, на новый круг, в Виипури и в Петроской и снова сюда, в свою мирную постель. Он поднялся утром с гудящей головой и после завтрака и первостепенных забот полез на тёмный глухой чердак — поискать чего-нибудь полезного. Ему не было нужды давать себе отчёт, он действовал по наитию, как птица. Словно что-то вело его, в углу, среди пыли, тлена, хламья и сухих осиновых гнезд он отыскал ящик с рухлядью, которую не взяли при отъезде, но и бросить просто так не смогли. Ящик был снят и вытащен на морозную явь улицы. Под тряпками, рамками и старыми календарями нашлось распавшееся на клочки и страницы месиво. Первое же выхваченное слово вернуло Антеро с земли. Он осторожно собрал останки книжки, которую, как припомнилось, именно потому и бросил, что она ещё много лет назад стала жертвой шкодливого щенка и изорвалась. Сохранилось так мало — несколько десятков страниц, скукоженных от влаги, заплесневелых, слипшихся, едва читаемых, и всё же это были они — его стихи, самые лучшие, самые трогательные, его личные, его собственные. Сохранилась и обложка со следами молочных зубов и автором на ней — Эмиль Халленберг. Ну конечно. Снова колючий холодок пробежал по сердцу — Ламмио тогда назвал такое же имя. Не могло это быть совпадением, он что-то знал об этом…. Ну ладно. Некоторые тайны лучше оставить неразгаданными. Собрав и уложив уцелевшие, рассыпающиеся в пальцах страницы, Антеро вернулся к делам. Несколько раз он весомо сказал себе, что не стоит читать, не нужно бередить сердце. Там, в Петроское, это довело его до беды. Теперь опасности никакой нет, и всё же не стоит ворошить красоту, под которой скрывается грязь… Так думал он и проводил последние, быстро убегающие дни отпуска. Так он думал, но околдовывающая прелесть слов манила его всё сильнее. Чудо, тайна и магнит, ночи были переполнены нежными снами о детстве, и целый день подхваченные обрывки прекрасных фраз дразнили сознание и просили быть сложенными. Достаточно прочесть — вернутся мифы и сказки, как сам он — домой. В ещё один светлый морозный день Антеро сказал Люти, что всех дел всё равно не переделаешь и что хочет немного отдохнуть. Прогулку, к которой его тянуло, легче было назвать охотой, чтобы не беспокоила совесть, не дозволявшая безделья. Прогулка его не была бесцельной, он понимал, что его зовёт, какая загадка его тревожит и куда он пойдёт. Всё туда же, как бегал лесной тропинкой в детстве — на заметённую сугробами господскую дачу в Куокалле, чтобы ещё раз взглянуть и отыскать то окно, под которым он сидел в своих снах, прислушиваясь к нестройной, полной ошибок музыке сердца — так играл её, обучаясь, друг летних дней. Снова Антеро бродил по снегу вокруг дачи, вглядываясь и прислушиваясь. Не составило труда пробраться внутрь дома, но там он ничего не нашёл — всё было давно разграблено, разрушено и заметено. Но в одной из просторных комнат с множеством двёрных и оконных проёмов он наткнулся на проломленный остов того, чем было пианино. Наверное, то самое. В сердцевине груды из осыпанного пеплом грязноватого снега выступали поблёкшие кости разрозненных клавиш. Их ли касались пальцы того волшебного ребёнка? Антеро сам их коснулся — лишь холод, тлен и видения. Тропинка до маленького водопада на ручье, водные блики и брызги, и тени яблонь, стена юных берёз, вечный путь по весеннему лесу — закончен, осталось отворить в окно в апрель… Опомнившись, Антеро сообразил, что со своих детских ассоциаций перескочил на строки стихов, которые жили в нём, записанные на изнанке сердца, а не на истлевших листках. Смотря из комнаты, он приметил окно, под которым должен был сидеть тогда, в своём детстве, во время музыкальных уроков. Антеро вышел из дома и подошёл к заветному окну снаружи. Летом здесь было удобно мечтать, а сейчас наметено по пояс. Устроившись рядом на обломках досок, Антеро скинул с плеча ружьё, снял варежки, расстегнул куртку и достал прижатые к сердцу, расправленные, аккуратно вложенные в защиту двух картонок страницы. Чтение зачаровало его. Пленительная магия слов ничуть не ослабла. Как в юности, одну и ту же строку он повторял про себя, всем сердцем стараясь постичь её тайну, суть её прелести, но она, лаская душу, ускользала. Слагаясь из прекрасных строк, перед глазами проплывали стихотворения, царственно и кротко, печально, в отчаянии и в трогательной надежде. Почти нигде Антеро не мог уловить сюжета — только переплетённые перечисления вещей, но, одно за другим, стихотворения слагали картину бытия — того красивого, чужого, недосягаемого, ощутимого лишь в мгновении. Стихи повторяли эти мгновения до протяжности долго. Антеро старался понять, но ощущения и образы затопляли его, погружая, пронизывая, заставляя изумляться, преклоняться перед мудростью и талантом и вместе с тем чувствовать этот талант таким ясным, словно он исходит из собственной мудрости… Вот и всё. Прочитал. Пришло время подняться, благодарно спрятать страницы, утереть слёзы, вскинуть ружьё на плечо и пойти, разгоняя застывшие ноги, обратно к дому, но самым долгим путём, по глубине пронизанного тропами, заселённого призраками леса. Так Антеро охотился, будто бы искал лисиц, белок и зайцев, и ничего не находил, кроме сияющего снега и позвякивающих под белой шубой ручьёв, кроме своего сердца, которое не спрашивало его, честного солдата, хозяина и семьянина, как ему биться, а билось по извечным тайным законам, тем самым, что в далёких местах под Свирью владели другим — непонятным, отталкивающим, но непоправимо манящим и близким. Также как близки Антеро были слова поэта о нём. Ведь это всё о нём — о Ламмио. Вот в чём дело. Ночью снова одолевали сны. Осознав, что спит, Антеро узнал повторяющийся сценарий и смог относительно здраво его оценить. Тот же сон снился ему прошлым летом, когда он только отправился на войну — перед первой его встречей с Ламмио. Сон можно прочно забыть, но если через года вновь увидишь его, сразу узнаешь. Сосновый перелесок перед дачей, сиреневые блики на стёклах веранды, летящие по ветру лепестки и всё в сумерках. И музыка. На этот раз музыка была такова, что Антеро мог разобрать аккорды и узнал их — то же играло в Петроское. И слова стихов — сейчас они были отчётливы и не таили смысла, сливающегося с реальностью сна, в котором звучали: вечер на берегу, гаснущие золотые лучи, запах песка под прибоем, полёт чайки и хрипловатый голос патефона в лазоревом воздухе. И человек, которого Эмиль любил — вернулся из долгого странствия. Вот и сюжет: Халленберг любил мужчину, с которым судьба сводила и разводила. Кто-то внутри пожал плечами и грустно усмехнулся: что ж, в данном случае мужеложство не является чем-то скверным. Кто может его судить, если Халленберг — мучительно тонкая душа — из другого мира, из его собственного мира стихов и сказок? Человек, из которого Халленберг черпал неистощимые сокровища — каким-то непостижимым образом это Ламмио. Только не такой, каким Антеро знал его, а немного моложе. Тише, слабее, скромнее и чище. Доброе солнце холодной весны, сама душа родной Финляндии — кто-то другой, живший во времена Халленберга и в них оставшийся. Переменчивый образ лирического героя как тёплый вечер и его текущие друг за другом часы: тот господский ребёнок — ускользающее вдохновение и неясное обещание ранних сумерек в пронизанном лучами лесу; настоящий любовник весенних дней — совершенство, которое Халленберг после долгих поисков обрёл и потерял — блеск зари над водной гладью; и теперь Ламмио — словно сгущающаяся туманная мгла, словно вздох о лучших временах, напоминание, возрождение, сотканное из противоречий, ошибок, распутства, тьмы и красоты. Красота, под которой скрывается грязь — таково было чувство Халленберга. У него одно с другим неразрывно связано: тяга к жизни со влечением к смерти. Этими своими сверкающими — паутина в полночной росе — нежными сетями Халленберг опутал своего любовника. Как только грязь касалась его, она становилась благословением. Тот поддался по неизъяснимой благости и ответил на любовь по простой доброте, ведь ему ничего это не стоило, но сразу — как во всех стихах — скрылся под надёжным крылом смерти. С него взятки гладки. Но кому-то придётся ответить за его побег и принять на себя его благословение. Проснувшись, но ещё не спустившись на землю, открыв глаза, упорно разглядывая низкий серый потолок, Антеро долго думал. Понимание медленно вращалось, сливаясь в его сознании, словно кольца, которые крутятся вокруг планет. Халленберг — у него внутри. Это не просто любовь к поэзии, это частичка разума и сердца — того, чем Халленберг творил и чувствовал. Откуда она в Антеро взялась? Наверное, причина в том, что Халленберг когда-то бывал на этой даче и описал её между страниц и строк — а Антеро впитал это родство, принял тайного соседа и оттого видит мир сквозь него. Халленберг любил молодого человека, с которым у Ламмио одно лицо — тонкий лебедь в чёрных водах Туонелы. Ламмио получил его внешность, вобрал его суть, но вместе с тем впитал погубившую предшественника любовь и грязь, которую прикрывала красота Халленберга. Как бы ни была возвышена поэзия, у Халленберга, как у любого простого и ведомого мужчины, как у любой яркой птицы, как у сомнительного автора, не обладающего собственными идеями и нравственными идеалами, искусство имело одну банальную цель — очаровать, завоевать, заполучить и обладать любимым. Это отразилось, как в искажающем зеркале, в Ламмио. В Ламмио — ответ на страсть Халленберга. Халленберг жаждал его, а Ламмио хочет быть ему отданным. Как воплощённая в реальность мечта, Ламмио ищет его, чтобы вручить ему то, что Халленберг изобрёл… Наснится же всякой ерунды. Поднявшись, Антеро взялся за сборы. Он пробыл дома достаточно. Ему не хотелось уходить, но он подталкивал себя мыслью, что если он не защитит родные места, то нечего рассчитывать на других защитников. Он возвращался теми же дорогами, отдохнувший, чистый, чуть поправившийся и совершенно потерянный. Откровения утра снова ускользали от него. Снова он пытался и не мог ухватить истину, не мог сопоставить расползающиеся факты, потому что фактов не было — сплошные нелепости. Но он уже не мог злиться на Ламмио и считать его своим совратителем. Прячущаяся под красотой грязь по-прежнему была совершенно чужда Антеро — и всегда будет, но в глубине души укоренялось понимание, что вины Ламмио в произошедшем нет. И было даже как-то жаль его, словно собрата по несчастью или счастью, по судьбе, ведь то, о чём говорил Халленберг, околдовало и связало их обоих. Антеро благополучно вернулся в свой полк, отчитался командиру, наболтался и нашутился с товарищами — никто из близких не умер, пока его не было, вот и хорошо. Вновь долго синели звёзды, в лунные ночи тихо сверкал голубеющий снег, мир был скован безмолвием, но вышел срок молчать. Антеро снились всё более яркие и увлекательные сны, что-то таинственное бродило в душе, возрождалось, грозя весной, росло, слышалось только ему одному, наполняло лес и палатку воспоминаниями о далёких днях, никогда с ним не бывших — о любви и потере, и, как Халленберг написал, хотелось сесть в этой светлой ночи в волшебные, увитые лентами сани с коврами и по белеющим полям улететь вместе с тем, который… Он не искал встречи с Ламмио. А может, искал. И нашёл — там же, среди снегов и ранних мартовских сумерек. Среди начальства и офицеров его круга, среди сосен, роняющих первые хвойные слёзы. Антеро шёл мимо по своим делам и не смотрел по сторонам, но, почувствовав его пронзительный взгляд, тут же угадал его и нехотя остановился. Ламмио был всё так же хорош и идеален — в зимнем обмундировании не менее прилежен, чем в летнем. Тревога на его лице, растерянность в ищущем взгляде, смутно знакомый робкий укор. Такой же взгляд был у другого мальчика — у жертвы, нашедшей спасение в смерти. Антеро едва коснулся рукой шапки — не то что бы отдавая честь, но приветствуя и прощая, проявляя ту крупицу благосклонности, какую заслужили все, кто околдован. Ведь Антеро это ничего не стоит. Щедрости хватило ещё на то, чтобы едва заметно кивнуть, отвести глаза и уйти своей долгой дорогой.