Elisenvaara

Весь во снах и тревогах проносился над Свирью март. Побуревшие от обстрелов снега таяли и открывали бесчисленных мёртвых, но эта картина стала привычной и уже не угнетала. Все тяготы зимы воспринимались как постоянство, и потому первое тепло, коснувшееся леса, первое солнце, опалившее нежным жаром лицо, первый ручей, звонко запевший в уздечке льда, оказывались чудесными подарками. С нежной зоркостью присматриваясь к пробуждающейся природе, Антеро ловил себя на бездумном счастье, на охватывающей душу животной радости, которой всё нипочём. Ему снова хотелось улыбаться, болтать и дурачиться, скакать и мотать головой, словно жеребёнку — он сказал бы, что не узнаёт себя, если бы не знал себя слишком хорошо. Как у зверя, у него был всегдашний повод для гордости: он справился, он выдержал зиму, он вытерпел всё и теперь уже не так долго ждать часа доступной всему живому и стойкому награды — тепла, пищи, любви и продолжения того, для чего был рождён. Сам себе Антеро казался неуязвимым. Проведённый дома месяц всё ещё наполнял его довольством и спокойствием. Весной Люти будет трудно управиться с посевами, но ничего не поделаешь, воевать тоже надо — он поможет ей, будучи здесь. У Антеро ничего не болело, он ни в чём себя не винил, ни о чём не переживал и, как птица небесная, пребывал в полной гармонии с собой. Снова он был благодушен и светел, ведь где-то впереди, в сиреневом тумане лежало лето: цветы, ягоды, шёлковая зелень листвы, рыбы и звери, купания, тёплые ночи в росе — это ли не жизнь? Пусть война себе грохочет, от неё никуда не деться, но Антеро не собирался дать ей испортить себе настроение. Бледно зазеленел тихий апрель. Прекрасные сны одурманивали, и каждое утро Антеро просыпался, словно опоенный колдовским зельем счастья. Всегда весной он испытывал душевный и физический подъём, но всё же сейчас он ловил себя на мысли, что ему слишком уж хорошо. Причина, должно быть, крылась в том, что на войне, как ни крути, ему приходилось полегче, чем дома. Дома, особенно весной и летом, работа была нескончаема. Физический крестьянский труд был приятным, весёлым, дружным и праведным, но всё же он выматывал до последнего предела. Редко летом выпадал день, а следом за ним и длинная светлая ночь, после которых Антеро не валился бы с ног, как подкошенный, вынужденно позволяя организму получить требуемый минимум забытья. Эта бесконечная круговерть была залогом жизни, и Антеро не сетовал на судьбу. На войне порой приходилось очень трудно — усталость, нагрузки и моральное напряжение были колоссальными, особенно в первые месяцы. Но к весне сорок второго линия фронта окончательно замерла. Финны больше не предпринимали наступательных действий, русские вяло оборонялись — на юге у них были куда более серьёзные проблемы. Конечно, в любой момент мог грянуть обстрел, враг мог пойти в атаку или собственное руководство могло чего-нибудь отколоть, но всё же множились ничем не занятые дни, когда приходилось сидеть на одном месте, подставлять веснушчатое лицо и белые пряди солнцу, спать, есть, почти не тратя сил — особенно если знаешь, как их не тратить попусту. Блаженное спокойствие ещё не переросло в злую тоску и скуку, и все радовались передышке и весне, копили силы, лечили раны, благодарили бога и таили надежду, что по причине относительного затишья руководство станет чаще давать отпуска домой. Как и прежде, их пулемётную роту бросали то туда, то сюда, люди гибли и получали раны в боях, но всё это было уже не в новинку. Теперь тылы подтянулись, связи, мосты и дороги наладились, улучшилась ситуация со снабжением, снаряжением и провиантом. Кормили хоть и плоховато, но без задержек. Все были рады новым сапогам и форме взамен сношенной. Стали кое-где появляться вошебойки и дезинсекторы, и ещё верный знак — начальство принялось обустраиваться с комфортом в тщательно выстроенных землянках, заводить собак и любовниц. И вот уже благоуханный свет мая сладко кружил голову. Таинственная глубь озёр притягивала, обещая чистоту и высшее из наслаждений — с припёка окунуться в прохладную синь. На лесных полянах, на прогалинах опустевших деревень нежный ветер обдувал цветущие кусты, вишни и яблони. Белые лепестки плавали в лужах, влажная земля в розовых искорках дымилась под солнцем. Трава наливалась изумрудами, горели торжеством, исходили молочным горьким соком золотые одуванчики вдоль дорог и тропинок, птицы скакали по ветвям как сумасшедшие и как блаженные пели соловьи. Антеро чувствовал, что его необычайное счастье слагается из ещё одного, не бывавшего прежде компонента — из волшебных снов, которые, привязавшись к нему зимой, с тех пор каждую ночь ласкали и мучили его, словно неотступные воспоминания о потерянном рае. Смутные образы переливались мягкими гранями умилительного, печального и эротического — здесь бы стыдиться и терзаться чувством вины, но при пробуждении Антеро не мог вспомнить ничего конкретного. С ним оставались лишь лёгкое, не приносящее неудобства возбуждение, восторг и эйфория, которые носили его как на крыльях и истаивали лишь к вечеру, обещая новую скорую встречу. Он почти не разбирал сюжетов, вернее, сразу благополучно забывал их, но каждый раз чувствовал — потому что перед очарованными глазами так и стояло его лицо — что во сне видел Ламмио. Не настоящего, а такого, которого описывал Халленберг в своих стихах. Но и настоящий Ламмио уже не вызывал отторжения. С пришествием весны начальство, видимо, от безделья, снова стало закручивать гайки насчёт дисциплины. Но Ламмио грешить этим почти перестал. Иногда Антеро слышал, что Ламмио распёк кого-то за проступок, чем вызвал среди солдат всегдашнюю бурю негодования и чёрной ругани, но сам Антеро больше не был, как прошлым летом, объектом для его придирок. После той осенней ночи в Петроское они не сказали друг другу ни слова. Прежде Антеро думал, что Ламмио притих и не показывается, потому что опасается нарваться на неприятности. Так, оно, наверное, и было. Но с приходом весны и упрочением положения они стали пересекаться чаще. Ламмио по-прежнему был командиром роты и выполнял свои обязанности. Искал он нарочно встреч или нет, но Антеро видел его. Всегда со спины, издалека, из-за ветвей и деревьев, потому что при малейшем его приближении Антеро сразу опускал лицо, отворачивался, принимался шарить по карманам, закуривал, спасаясь от его красоты, спасаясь от своего безумного тайного соседа. Тем не менее, по сердцу пробегала зыбь. То, что было, и то, что снилось, вспыхивало внутри, смущало и тянуло почти непреодолимо, так и умоляло — хотя бы взглянуть на эту избранную красоту… Но нет. За взглядом последует улыбка, а там не успеешь оглянуться — снова окажешься втянутым в подлое распутство. Антеро держался стойко. Ему всё нипочём, вот именно. Он больше не испытывал к Ламмио плохих чувств — теперь только снисходительность и смутную благодарность за душераздирающие свидания во снах. Может быть, жалость. Может быть, нежность, какую испытываешь ко всем, кто красив и печален… Но поддаваться греховному влечению Антеро вовсе не собирался — хватит с него одного раза. Антеро вёл себя благоразумно, шутил потихоньку, а едва только видел какое-либо начальство, тут же захлопывал рот — теперь ему это проще давалось. Во время их нечастых пересечений Ламмио с насупленным видом проходил мимо и замедлял шаг. Антеро был уверен, что если посмотрит — тут же поймает его взгляд. И что тогда? Нет, Антеро больше его не спровоцирует — как тогда, в Петроское, и не подаст ему никакой надежды. Сильнее всего Антеро хотел сохранить свою чистоту и благочестие, которые дома возвратились к нему. Какая-то пленительная тяга бродила в душе, но он не давал ей воли. Сказки сказками, стихи стихами, пусть в Ламмио много от ангела, от поэтического образа, от прекрасной мечты — но под всей этой красотой скрывается банальная грязь, Антеро видел её. Антеро был неуязвим, покуда находился среди своих товарищей. Даже если Ламмио стоял перед их взводом перед боем или после и произносил какую-нибудь бестолковую командирскую речь, Антеро и тогда мог скрыться за плечами друзей. А кроме того, у Антеро выискался чудесный защитник. Может быть, Ламмио и попытался бы подобраться к нему ближе, окликнуть, заговорить напрямую, но едва только намечалась возможность этого опасного манёвра, как тут же рядом появлялся непосредственный командир Антеро, Коскела. Антеро чувствовал иногда, что Ламмио смотрит на него и словно взывает и просит, словно ищет хоть какую-то лазейку. Так же остро Антеро ощущал его приближение — буквально кожей, шерстью, дыбящейся на белом загривке. Но если пространство между ними сокращалось до расстояния слова, Коскела упрямой скалой вставал между ними и спрашивал, что Ламмио нужно, оттеснял его подальше. На Коскелу весна не влияла. Он был ещё более угрюмым и молчаливым, чем прежде. Вообще Антеро уважал и ценил его, признавая его превосходные достоинства — лучшего командира и пожелать нельзя. Друзьями они не были — Коскела никого к себе не подпускал, разве что, Хиетанен был к нему чуть приближен. Коскела доверял Хиетанену охранять свой короткий сон, принимал из его рук сигарету или кружку, но и с ним говорил ледяным безжизненным тоном. Коскела не проявлял эмоций, вид имел внушительный и грозный, никто не видел улыбки на его бесстрастном лице, но он был очень хорошим, добрым и ответственным человеком — об этом говорили его дела, разумность его действий и справедливость суждений и та ненавязчивая забота, которую он проявлял в отношении окружающих. Половины их взвода, а может и всех не было бы в живых, если бы не Коскела. Он сам был офицером, но офицерского общества сторонился и, вне служебной необходимости, вовсе его избегал. Его связывало смутное подобие приятельских отношений с лейтенантом Карилуото и, раньше, с Ламмио. Ламмио был его командиром и формально Коскела ему подчинялся, но едва только Ламмио пытался самовольно спуститься на ступень ниже и вмешаться в дела взвода — то есть, добраться до Антеро, и Коскела с непререкаемым упорством его отстранял. Ламмио, видно, его побаивался. Антеро, с одной стороны, был благодарен, а с другой, немного досадовал — сам не зная, на что. Всё-таки какие-то отношения Коскелу и Ламмио связывали. Прежде Антеро не обращал на это внимания, но со временем незначительные приметы и улики копились — уловленные взгляды, искажённые интонации, перемены дыхания и выражения лиц. С приходом весны Антеро стал замечать какую-то скрытую, почти ничем не проявляемую и всё же ощутимую враждебность Коскелы по отношению к себе. Антеро был уверен, что ни в чём не провинился, но чувствовал порой на себе его тяжёлый взгляд. И не просто порой, а в определённые моменты. В лесу, в бою и дороге этого не было. В сражении Антеро всегда выполнял самые трудные задания, Коскела полагался на него больше, чем на кого бы то ни было. Антеро никогда не подводил и каждый раз заслуживал его выраженную молчаливым кивком благодарность. Но стоило им оказаться в расположении лагеря, а главное, если поблизости начинал прохаживаться Ламмио, Коскела прямо на глазах мрачнел и занимал оборону. Антеро никуда не ходил один, вообще не отлучался от взвода, но смутно догадывался, что произойдёт, если пойдёт куда-нибудь и, не дай бог, наткнётся на Ламмио — тут главной опасностью будет уже не собственное грехопадение. Проблемы могут быть куда серьёзнее. Не желая самому строить оскорбительных предположений, Антеро как-то раз постарался расспросить Хиетанена. Хиетанен знал Коскелу ещё до войны, по учебному лагерю, и очень его уважал и любил. Хиетанен был несколько недалёк — стоило верно его подтолкнуть, и он разболтался бы. Он долго хмурился, сомневался, но Антеро напомнил о больном — в Петроское у Хиетанена осталась прекрасная комсомолочка, о которой он не раз плакал зимой и теперь, весной, остро по ней печалился. Разбитое сердце было близкой для Хиетанена темой, поэтому он всё-таки поделился, предупредив, что не хочет, чтобы о командире болтали лишнее: до войны Коскелу и Ламмио связывали самые что ни на есть неуставные отношения. Вот такой этот Ламмио подлец — такого человека с пути сбил. Они дружили, их частенько вместе видели, было даже подмечено, что если они ходят в увольнительные в город, то непременно оба, да и вообще было очевидно, как Ламмио его обхаживает. Хиетанен превозносил Коскелу, и потому по доброте душевной находил ему оправдание: у Вилхо вид довольно суровый, да и поведение такое, что едва ли он запросто поладит с девушкой, а Ламмио, хоть и дрянь, но с лица смазлив — вот, видимо, вся и подоплёка. Мерзко, конечно, но когда началась война, Коскела это низкое дело бросил. Больше он с Ламмио не водится. Оступился, с кем не бывает? Вот уж действительно, с кем не бывает. Никогда бы Антеро не подумал такого о Коскеле, неприступном, гордом и мужественном — а вот поди же ты, угораздило как-то. Но ведь и о себе не подумал бы? Значит, что-то в этой красивой лисе всё-таки есть, и не только поэзия. Но и редкостная дрянь… Хиетанен считал, что отношения между Ламмио и Коскелой закончились ещё до войны — если так, вполне можно предположить, что Вилхо и после чувствовал некую причастность. И каково Коскеле было видеть, как эта редкостная дрянь преследует его, Антеро, на протяжении лета и осени? Вполне логично, что Коскела настроен враждебно к ним обоим — ему неприятно, он злится и чувствует себя униженным. Но может, Хиетанен ошибается, и дело обстоит ещё хуже. Теперь припоминая, Антеро с досадой находил, что прошлым летом Коскела выглядел повеселее. Но именно после их длительной стоянки в Петроское его как подменили — он стал мрачным и словно бы обречённым, от него по суткам не слышали ни слова. Зимой он рисковал, вёл себя неосмотрительно в бою, как-то раз на реке полез вытаскивать провалившегося под лёд солдата и сам провалился, потом слёг, больше месяца пролежал в госпитале с тяжёлым воспалением лёгких. Он и после плохо одевался, плохо ел, не спал и будто искал смерти, он настолько себя не щадил, что прямо удивительно, как только пережил зиму, несчастный. Неужели всё это — последствия той пакости, какую Ламмио устроил в Петроское? Чёрт побери, как стыдно, если Коскела знал об этом — о том, как Антеро вляпался… Да и неуютно, а пожалуй и страшновато — что мешало Коскеле поддаться порыву ревности и гнева, воспользоваться одной из сотен возможностей и отомстить, послав Антеро туда, откуда он не вернулся бы? Что ж, мешало главное — то, что Коскела благородный, хороший и честный человек. Да, он оступился, связался с грязью, но он сам-то он разумен и должен понимать, что злодей здесь — только Ламмио… Антеро заключил, что ему ничего не грозит. В Петроское он тоже оступился — по незнанию, но теперь он чистосердечно намерен держаться от Ламмио подальше. А значит, опасаться следует только самому Ламмио — понятно, что его распутное поведение выводит Коскелу из себя. Как, должно быть, Коскеле тяжело находиться у этого мерзавца в подчинении и постоянно с ним встречаться… Но жалеть Коскелу не стоило. Он достаточно сильный, он может за себя постоять и не зря он столь закрыт — едва ли он нуждается в чьём-либо сочувствии. Но эта странная общая беда сближала его с Антеро и вместе с тем ставила по разные стороны. Антеро испытывал лёгкую неловкость и ещё более лёгкое чувство вины и оттого старался обращаться с Коскелой как можно осторожнее — был предупредителен, отзывчив, почти ласков, если ласку можно проявить безупречностью службы, во всём хотел помочь ему, такому славному товарищу по несчастью, и уберечь его от излишних тревог. Эти мысли и запутанные клубки предположений занимали Антеро, но долгие раздумья были не для него. Для него была поздняя весна, ему снились сны в синеющей дымке. По утрам Антеро просыпался счастливым и измученным, в светлой мгле слов, радостного предчувствия и дрожи, но он смахивал всё это, словно пушинки с лица. Ламмио рыскал вокруг, но ему, словно тощей лисице, оставалось только зубами щёлкать. Антеро, посмеиваясь, себя и своих ребят видел невинными ягнятами, а Коскела — их верная охранная овчарка, и всё это было забавно и глупо. К концу весны финнам окончательно стало не до войны. Близился великий, касающийся всех и каждого праздник, всем праздникам праздник — семидесятипятилетие маршала Маннергейма. Уж сколько зубоскальства было в солдатской среде по поводу этого знаменательного события. Дома, в гражданской Финляндии день рождения Маннергейма не вызывал большого ажиотажа, но на фронте из этого раздули великое торжество. Ещё бы, это было очень важно с политической точки зрения — поздравить маршала собирался лично сам немецкий фюрер. А только на фюрера у Финляндии теперь и оставалась надежда, потому к его приезду относились как сошествию с небес божества. Нельзя было упускать такой прекрасный повод поднять боевой дух войск, объединиться, сплотиться, порадоваться вместе, чтобы потом всем вместе помочь братскому народу в его тяжёлой борьбе с заразой большевизма. В войсках по случаю всюду были намечены празднования, парады, построения, речи и раздача наград. Высший командный состав и офицеры просто обязаны были упиться до невменяемости, а также всем простым солдатам было обещано и действительно в должный день выдано на полувзвод по бутылке коньяка — самого дешёвого, но всё же. Уже год как ни у кого не было права открыто напиться, а теперь это прямо-таки приветствовалось. Но бутылки, конечно, не хватит. Поэтому все солдаты изгалялись как могли — добывали, выискивали, перекупали, крали или варили сами. Заводилы из взвода Антеро наметили план заранее. Ещё в мае ловкий Рахикайнен, разработав целую операцию по отвлечению охраны, прокрался на кухонный склад и стащил металлическую суповую канистру — довольно большую ценность, которую потом активно искали, но, конечно, не нашли. В этой канистре, тайком и украдкой, из тщательно собранных, ворованных и купленных у только Рахикайнену известных спекулянтов ингредиентов долго и тщательно по особому рецепту готовили брагу. Ко дню празднования рождения Маннергейма изуверское пойло было готово. Всё это делалось с попустительства Коскелы. Он не одобрял кражи, но прикрыл её и Рахикайнену потихоньку сказал, что и сам не прочь напиться в дым. Он мог бы сделать это в офицерском обществе — у них запас приличного спиртного не ограничен. По слухам, Ламмио, как ему велит положение командира роты, тоже должен был закатить пир, и по этому поводу наприглашал всяких высокопоставленных вояк из других батальонов. Одна мысль о том, чтобы сидеть в подобной компании, была Коскеле ненавистна, и он собирался напиться со своими ребятами. Этого события все действительно ждали как великого праздника. И вот, знаменательный день настал. На фронте было тихо, повезло и с погодой — совсем летний, тёплый и светлый день. В начале июня нежные белые карельские ночи стояли в самом разгаре. Они устроили пиршество на краю лагеря, у берега скалистого озера, недалеко от своей палатки. Чужих не принимали — браги было много, но всё равно переживали, что кому-то не достанется. Сели дружным кругом вокруг костра и сперва распили Маннергеймовский коньяк — по полкружки на брата, совсем ерунда. После коньяка брага показалась невыносимо мерзкой, но зато оказывала сногсшибательный эффект. Очень скоро послышался смех и завелись весёлые разговоры, затем задушевные, споры и снова смех, уже вперемешку с хрюканьем и иканием. У Ванхалы был где-то раздобыт древний граммофон с одной единственной русской пластинкой, «Калинкой-малинкой» в исполнении мужского хора. Под бесконечное повторение этой песни начались дурачества, танцы, переходящие в драки, а драки в объятия и валяния по траве. Скоро всё смешалось среди мха, кочек цветущей черники и переполоха скинутой одежды. Смех перешёл в гогот, разговоры — в стадию рёва и завываний. Кто-то свалился в озеро, кто-то повалил палатку, кто-то прожёг штаны в костре, кого-то громко тошнило в кустах, а самые слабые уже спали вповалку. Сидящий рядом с Антеро Коскела напивался со злым упорством — видно было, что ему требуется очень много, чтобы потерять контроль над собой. Сначала он сидел, без конца курил и пил, не закусывая, стараясь как можно сильнее себя одурманить. Вскоре он оттаял и тоже заговорил заплетающимся языком, а когда эффект проявился в полной мере, стал, как и все, орать и дурить, и Антеро приходилось удерживать его, чтобы он не свалился в костёр. Ванхала, который веселился больше всех, завёл социалистическую песню времён Гражданской. Кто-то, кто мог ещё соображать, зарычал на него, но Коскела, вдруг очнувшись, встал на его защиту. Обнявшись и шатаясь вокруг костра, они стали на весь лес реветь «Варшавянку», причём Коскела по-русски, что совсем уж странно. Впрочем, неподалёку раздавались не менее возмутительные вопли другой предприимчивой компании. Антеро никогда ещё не видел Коскелу смеющимся — это было пьяное, больное и садистическое веселье, но он улыбался, и это делало его лицо на удивление юным, глупым и беспомощным. Антеро был всего лет на пять его старше, но, весь встрёпанный и взлохмаченный, Коскела казался ему несчастным, запуганным и очень опасным ребёнком. Антеро сам уже дошёл до кондиции. В мирной жизни он пил редко, только на каких-то сельских праздниках. Алкоголь действовал на него неизменным образом — Антеро быстро расклеивался, становился ещё более смешливым и беззаботным, совершенно безвольным и бессильным, мягким вплоть до тряпичности. Напившись, он мог только сидеть, желательно с кем-то в обнимку, и рассказывать бесконечные завиральные истории. Этим он и занимался, когда заметил, что Коскела с большим трудом поднялся и, хватаясь за стволы деревьев и заваливаясь на каждом шагу, куда-то побрёл. Хиетанен, уже успевший проблеваться и напиться заново, загорланил ему вслед что-то весёлое, на что Коскела, резко обернувшись и упав, но тут же нетвёрдо поднявшись, так же неразборчиво и яростно ответил. Едва ворочая языком, Хиетанен торжествующе констатировал: «Ну наконец-то, Вилхо отправился буянить! Правильно, пусть покажет этим придуркам, я его удерживать не стану…» Он бы и не стал, потому что его снова скрутила тошнота. Веселье ещё долго сотрясало лес. Брага была выпита, но самые стойкие продолжали куролесить. Ночной мрак сгущался, с озера наползал стылый туман, но оттого лишь уютнее было жаться к теплу оранжевого доброго костра. Под конец в сознании остались лишь несколько человек. Антеро выпил не так уж много — опьянение уже отпускало его, он понимал, что именно ему придётся всех разыскивать по кустам и затаскивать в палатку, и мог сказать, хоть и не очень уверенно, что свои действия контролирует. Он сидел в обнимку с Ванхалой и, борясь со сном, слабостью и смехом, помогал распутать его уморительные сердечные дела с какой-то девчонкой, что не ждала его где-то в Оулу. Из темноты раздались новые, пьяные, но относительно твёрдые голоса, смех и шум продирания сквозь кусты. К костру вышли несколько человек, тоже все весёлые и пошатывающиеся. Это был офицерский состав их роты, почти всех Антеро знал, но были и чужие лица. Держа с разных сторон, самые крепкие тащили что-то большое, тяжёлое и барахтающееся. Они бросили ношу к костру. Не сразу Антеро различил, что это Коскела, крепко связанный ремнями по плечам, рукам и ногам, он бессвязно ронял какие-то фразы и возился, пытаясь высвободиться. В скудном свете Антеро различил, что лицо у него разбито и одежда изорвана. Да, Хиетанен как-то рассказывал про командира, что в пьяном виде он устраивает безобразные драки. Жалко, не доглядели… Но и Коскела, и все незнакомые, и все знакомые, все посторонние, все чужие — все исчезли. Потому что, задрав голову и подняв глаза, Антеро увидел Ламмио — увидел и уже не мог оторваться. Ламмио тоже был пьян, но что за дьявольский промысел — ни малейшего беспорядка в одежде, в отличие от всех вокруг, застёгнут на все пуговицы, идеальная причёска и горделивое победное выражение лица. Но сейчас оно не было строгим и надменным. Черты были мягки и расплывчаты, словно разглажены талым снежком, где-то в уголках губ витала улыбка — изумительная, до единственности редкая и робкая гостья. И такой блеск глаз, что дух захватывало. Глаза Ламмио были переполнены какой-то таинственной, переливающейся через край влагой, и оттого казались чёрными, зеркальными, будто гладь омута в лунную ночь, и отражающееся в них пламя множилось и сияло действительно так, как сияют звёзды. Он не мог стоять ровно, его поводило в сторону, но всё же он собой владел. Он был при полном параде — в рыжих отблесках огня на груди ровно поблёскивали рубиновые крестики наград. Он глубоко и тщательно дышал, словно ему не хватало холодного воздуха, но не раскрывал рта. Весь он был красотой, царственной и властной. Это была не его проформенная, самодовольная и агрессивная командирская уверенность в себе. Это была уверенность в себе роскошного маленького хищника, горностая, которому некого бояться в лесу — прекрасный, шёлковый, стремительный и смертоносный. Сейчас в нём не было ни тени робости и смущения — он не был подвержен той слабости, которую Антеро прежде на него нагонял при редких пересечениях. — Вы почему все пьяны… Что вы пили? — его грубоватый голос звучал даже более резко и решительно, чем обычно, но умение выстраивать фразы подводило. Служебная инструкция обязывала Ламмио к определённому образу действий, но язык у него едва шевелился. То, что вблизи линии фронта все полегли, было не просто нарушением, но могло им всем стоить жизни. Но возмущаться и разводить демагогию Ламмио был явно не в силах. Радостно хрюкнув, Ванхала ответил ему, только что тут был проездом на советскую сторону Карл Густав Маннергейм и всех их угостил, но на это тоже Ламмио не смог отреагировать как полагается. Он лишь махнул рукой, показывая, что вопрос исчерпан, и повёл вокруг осоловелым взглядом, оценивая масштаб бедствия. — Пускай Ванх… Хилетан… Миело… — так и не справившись ни с одной из фамилий, он сам себе кивнул, будто мысленного произнесения должно хватить, — примет на себя командование, пока старшие по званию не проспятся и не вернутся в строй. Этого уложите, — закрыв глаза и чуть пошатнувшись, он кивнул на слабо шевелящегося возле огня Коскелу. — Только не развязывайте его сразу. Постарайтесь его успокоить, пока он не натворил бед, — вдруг вклинился Карилуото, который, по сравнению с остальными, держался достаточно бодро. Он весело улыбался, и когда Ванхала сквозь смех выдавил «так точно принять командование», тоже захихикал, — возьмите себя в руки, ребята! Пошли, Ааро, — Карилуото осторожно, даже сейчас не без пиетета потрепал Ламмио по плечу. Ламмио лишь неопределённо мотнул головой. Склонив лицо, он не отводил от Антеро своих магнетических глаз. Карилуото и все остальные, посмеиваясь и дружески переругиваясь, ушли. Ванхала похрюкивал, продолжая смеяться, Коскела бормотал нелепицу. Потрескивал костёр, секунды бежали, сколько их было? Миллионы. Антеро расслабленно улыбался. Он был счастлив своим благостным безразличием ко всему на свете. Он ничего не хотел, он ни в чём не нуждался. Только смотреть на него. И сделать всё, что он скажет. Он тихо сказал: «Пойдём, Анти», и двинулся в темноту леса. Антеро ещё секундой ранее не думал, что сможет подняться на ноги, но тело рванулось само — неловко и сбивчиво, но с полной готовностью. Он мог сейчас только повиноваться — без опасений, без осознания действий, без понимания, что последует, только собственное имя было законом. Знающий тайну рождения врага сильнее его, а знающий начало вещи, властвует над вещью — урок, усвоенный из вещих сказок. Как подношение, как добыча, Коскела был брошен к его ногам, и Антеро, едва не потеряв равновесие, перешагнул через него. Но тут же краткий проблеск благоразумия заставил оглянуться и наклониться, отдёрнуть его окаменевшее тело чуть в сторону от огня и откинуть носком сапога высовывающуюся из костра головешку, которая грозила опалить Коскеле волосы. Необоримая сила понесла Антеро навстречу темноте. Ламмио не отдалялся больше, чем на несколько метров, и Антеро брёл за ним, цепляясь за берёзы и ёлки, шёл, словно на верёвочке, с потерянной улыбкой, с легчайшем сердцем и полным равнодушием к тому, что будет. Всё заслоняла его чарующая красота, влекущая, лишающая воли и возвышающая. Свет костра скрылся за стеной ветвей, но глаза быстро приспосабливались к мраморному предутреннему свету. Ни в каком мраке Антеро не потерял бы медленно двигающуюся впереди фигуру. Полный оборотов, призраков и взглядов путь — совсем недолог. Ламмио вывел их на берег озера и остановился, для устойчивости прижавшись спиной к стволу сосны. Антеро по инерции следовал за ним, пока расстояние не сократилось до шага, до протянутой руки. Протянув руку, Ламмио поймал его за край расстёгнутого истрёпанного кителя и потянул ближе. Лишь на этом последнем рубеже Антеро, смутно почуяв воющий откуда-то издалека сигнал опасности, упёрся. Лицо Ламмио было так близко, вся его правильная мягкость, миловидная уступчивость черт, глаза — как поверхность глухого пруда в меркнущем сиянии. Чудесный, совершенный и что-то похожее на «мой» крутилось в сознании… Но Антеро не уступал. Он не соображал, не искал доводов рассудка, потому что тот уже отключился. Но глубокий нравственный запрет, который он на себя наложил, стоял непреодолимым барьером — он выстоял в ту самую опасную секунду, когда Антеро был ближе всего к падению. Но эта секунда прошла и настала другая, а за ней следующая. С ночным холодом, с трогательным плачем кукушки над озером, с неимоверной быстротой хмель выветривался, колдовство развеивалось, и Антеро уже почти мог сформулировать спасительную мысль: «Нет». И другую, сложную и долгую: он не имеет ни малейшего желания укладывать этого дивного мальчика на постель мхов — уже хотя бы потому, что в пьяном виде не подвластен страсти. Но Ламмио, не отрывая глаз от его глаз, мягко усмехнулся. Краешек улыбки, виденной всего раз — всесильной улыбки нежной отваги, лучшей из всех, что когда-либо украшали человеческие лица. Коротко вздохнув и набрав побольше воздуха, Ламмио произнёс несколько слов. Пьяная запутанность языка не могла исказить смысла. И затем ещё несколько слов. Тихо, хрипло, почти без выражения. И ещё… И Антеро осталось только признать своё полное поражение. Это было стихотворение, одно из самых дорогих, слишком, слишком знакомое. Впервые услышанное в школе, найденное в городе, увезённое в деревню, зачитанное до скороговорки, выученное наизусть, забытое, снова найденное, снова забытое. Окрасившее всю жизнь, всю судьбу, всю любовь — простые и печальные слова, едва сплетённые рифмой, сами по себе не несущие прямого смысла, но сколько в них красоты и тревоги, сколько долгих, близких и родных ассоциаций раскрывалось, стоило сложить их вместе… Вот и всё. Бороться с не с чем. Антеро не хотел здесь бороться, не мог. Он уступил, на этот раз без борьбы, без естественных мук, без боя, без ужаса и отвращения перед происходящим. Он уступил с обречённой покорностью. Сейчас он был пьян и слаб, и рвущаяся изнутри любовь была намного сильнее его. Она вела его к этому сосновому берегу, она подтачивала его долгие месяцы — овевала снами, наполняла сердце, смущала, толкала и радовала. Она требовала от него — он держался, но больше нельзя оттягивать неизбежное. Антеро уронил лицо и закрыл глаза, отпустил. Отпустил всё, что от него зависело, и уже как будто издалека почувствовал, как Ламмио, срываясь на шёпот, продолжая терзать душу нежнейшими словами, обнимает его, оплетает сильными лапами, весь шёлковый и горячий, тянет в мокрую чернику, в пение кукушки, в туман, в качание волн, в кипрей, в себя, в красоту. Переход был мягок и почти безболезненн. И вот он очнулся. Эмиль спал не так уж долго. Но как же долго, как сильно он ждал этого свидания, этой целой жизни длиной в одну раннюю летнюю ночь.