Elisenvaara

Следующая встреча с Эмилем состоялась летом тридцать девятого. Ламмио на тот момент был увлечён своей военной карьерой. Отношения с отцом были сносными — Ааро ничем его не расстраивал и почти что оправдывал ожидания. С Беатой Ламмио был дружен, но их прежняя тайная близость сошла на нет. Пусть это было лицемерно, но Ааро целиком перешёл на сторону отца и отказался в отношении Беаты от лукавого тона, а на её заговорщические усмешки отвечал ледяной невозмутимостью. Больше Ааро её в свою личную жизнь не посвящал. Да и не было у него никакой личной жизни. С Айно Ламмио тоже был дружен, но между ними, как и в детстве, сохранялась прохладная дистанция. Айно училась в каком-то университете, но, похоже, особых целей в жизни не ставила. Она была удивительной красавицей, вокруг неё вились поклонники, и ей это, несомненно, льстило, но она с отточенным высокомерием никого к себе не подпускала. Собственная телесная тоска терзала ещё острее, чем в юности, но Ламмио держал её под контролем, был осторожен и кое-как перебивался случайными связями. На самом деле, в армейской среде заводить их было даже проще и безопаснее, потому что оба участника понимали, на что идут и чем рискуют, и соблюдали правила. К тому же, Ламмио вполне освоился в казарменных условиях, приобрёл звание лейтенанта и относительную уверенность в себе. По большому счёту, ему было всё равно, с кем перепихнуться и как. Он готов был довольствоваться самыми скромными и легкодоступными вариантами. Иногда быстрее было заплатить, чем уговаривать. В этом плане Ламмио не был честолюбив, он не обольщался, что покорит кого-то своей красотой и обходительностью. Ему не важен был процесс соблазнения или флирта, ему требовался только результат — живой жар открывшегося тела и если не иллюзия любви, так хоть иллюзия любовного акта. Он не заблуждался на собственный счёт, но знал, что обладает привлекательной по общепринятым стандартам внешностью. Это нередко ему помогало, не только в постоянном поиске приключений, но и в службе. Ламмио находился в идеальной физической форме, тщательно следил за своим здоровьем, был помешан на чистоте и аккуратности, так что на первый взгляд он располагал к себе. Первого взгляда обычно и хватало. Был бы у него ещё не такой несносный характер — цены бы не было. Но с этим ничего не поделаешь. С собственными недостатками Ламмио мирился, от мук совести не страдал, ни к кому в друзья не навязывался и не расстраивался, если с ним прерывали общение после более близкого знакомства. Он и сам не хотел ни с кем сближаться. Принятая среди военных форма общения предоставляла ему удобную и комфортную для него роль — самоуверенного и энергичного офицера, отлично выполняющего свою работу. Был период, когда Ламмио пытался бороться со своей зависимостью, пытался игнорировать её или заглушить чем-то другим — хотя бы алкоголем или изматывающими физическими тренировками. Ааро понимал, что это не больше, чем психосоматика, но никакие средства не помогали. От долгого воздержания у него портилось настроение, его начинали одолевать непонятные тревоги. Он не находил сил чем-либо заниматься, всё его злило и раздражало, он становился небрежен в работе и груб к окружающим, он не мог уснуть и ни на чём не мог сосредоточиться, его принимались мучить фантомные боли, и в конце концов он срывался. Куда проще было идти на поводу у своей порочности — как-то упорядочить её и на том успокоиться. Со своей пагубной склонностью Ламмио свыкся и воспринимал её как неисправимый изъян, как болезнь, требующую лекарства. Он почти не получал от ничтожных коротких связей удовольствия, но без них стало бы хуже. И он понимал, что ещё хуже станет, если он столкнётся с тем, перед кем не сможет устоять. В тридцать девятом в учёбе образовался перерыв, и ему удалось организовать себе длительный отпуск. Отпуск Ааро решил посвятить исключительно потаканию своим порокам. Он никак не мог ожидать, что беда ждёт его в родительском доме. Как выяснилось, она обитала там уже довольно давно… В тот день дверь ему открыла служанка и сказала, что у хозяйки гость. Ламмио хотел увидеться с Беатой и без лишних церемоний зашёл к ней. В её комнате он увидел Эмиля. Живого, молодого, настоящего, но несколько болезненного… Осталось только капитулировать. Ааро стоял несколько минут, просто обалдело таращась на него, и почти не слышал произносимых Беатой слов. Объяснения дошли до него чуть позже. Парня звали Эрик Гротенфельт, Беата представила его как кавалера Айно. Конечно, Беата тоже заметила поразительное сходство с Халленбергом — это и её сперва выбило из колеи и заставило вцепиться в Эрика покрепче. Подобной похожести Ламмио не находил ещё не в ком, даже в племянниках Эмиля. Кроме сходства с Халленбергом, Эрик и сам по себе был вполне симпатичным — высокий, стройный, голубоглазый, идеальный. У него был очень грустный, потерянный и измотанный вид. Как объяснила Беата, грустить ему есть о чём: бедный мальчик уже несколько месяцев до крайности влюблён в Айно, а она на него и смотреть не желает. Впрочем, у мальчика была обширная биография — он отдался на милость Беаты и ничего от неё не скрыл. Эрик уже был женат, но молодая супруга недавно погибла от болезни, оставив его с крошечным сыном на руках, большим горем и разбитым сердцем. Эрик остался без денег, без работы, без жилья, да к тому же потерял голову, снова безнадёжно влюбившись — это он воспринимал, как заслуженную тяжёлую кару, он не ел и не спал, болел чем-то нервным, мучился чувством вины и походил на загнанное животное. Если бы Беата не взяла его на попечение, он бы уже сгинул и ребёнка своего погубил. Отец Ааро кое-как терпел этого гостя — лишь потому, что Беата всеми хитростями и уловками умасливала мужа. Беата сняла для Эрика квартиру, пристроила его ребёнка в приют и осторожно пыталась повлиять на Айно, чтобы та не была так сурова. Но Айно ничего не хотела слышать. Эрика она отвергала с такой неприступной холодностью, что Беата только расстроенно вздыхала, но любимую дочь не слишком винила. Как бы там ни было, этот Эрик — далеко не блестящая партия, Айно отклоняла ухаживания и куда более достойных воздыхателей. Он вообще ничего бы из себя не представлял, если бы не его благословенная внешность. Только из-за его внешности Беата с ним возилась и проявляла не свойственные ей чудеса терпения и участия. Эрик же на свою жизнь махнул рукой и не думал ни о чём, кроме как об Айно. Ламмио же не думал ни о чём, кроме как затащить его в постель. Пусть это было подло и вероломно, но Ааро не рассуждал — было только беспощадное желание, которому он не мог противостоять. Но осуществить это оказалось практически невозможно. Ааро и Айно были похожи, но Эрика это не впечатляло. Он лишь иногда взглядывал на Ламмио с глухой усталой благодарностью за его разрез глаз и форму губ, но не более того. Ничем нельзя было Эрика соблазнить или задобрить. Даже если бы его мысли не были всецело заняты Айно, всё равно — он мужчинами не интересовался. Сперва он не воспринимал намёков, которые Ааро упорно ему делал, а когда вынужден был понять, то ответил резким отказом и грубой руганью. Ааро проклинал всё на свете, но ничего не мог поделать. Его словно магнитом тянуло к этому парню — хоть сидеть рядом, хоть просто смотреть на него. Ааро с ума сходил от телесной тоски и невозможности ничего предпринять. Как оказалось, со времён безумной юности его роковая страсть не угасла, а наоборот, многократно разгорелась — только поднеси спичку и весь мир вспыхнет. Лишь один раз он добился успеха, когда подкупил Эрика тем, что повёз его в фамильное поместье Халленбергов в Таалинтехдасе, где Айно проводила каникулы, прячась от навязчивого поклонника. Ни в какие другие моменты Эрик не обращал на Ааро внимания, особенно после того, как раскусил его намерения, которые считал оскорбительными. Но когда они остались вдвоём в поезде, произошло что-то необъяснимое. Необъяснимое, но не неожиданное — не зря же Ламмио озаботился тем, чтобы выкупить для этой недолгой поездки целое купе. Должно быть, в этой злой и прекрасной клетке Эмиль был заперт надёжно — куда прочнее, чем в предыдущих образчиках. Чтобы разорвать охранные цепи, которыми он был скован, нужен был какой-то особый случай, некий толчок, способный разбудить его, крепко усыплённого под грузом сильной воли решительного носителя. Всё это были лишь предположения (всё это были лишь иллюзии, которым Ааро был с юности подвержен), но они нашли подтверждение. Поезд тронулся, Ааро измученно взглянул на него, и вдруг увидел то, чего желал. Эмиль каким-то образом сумел прорваться сквозь все заслоны и преграды. Эрик смотрел другими глазами — затуманенными иной, отличной от его собственной тоской и болью. Не вполне веря происходящему, Ламмио облизнул пересохшие губы и попросил его закрыть дверь. И Эрик, как ни странно, сделал это и уже в следующую секунду был рядом — обнимал Ааро как безумный. Всё было прекрасно и почти не больно. Как много бы Ламмио отдал, чтобы растянуть этот час на всю жизнь. Чтобы Эрик остался таким навсегда — послушным, любящим, счастливым, ласковым и отчаянным, именно таким, какой был необходим. Он был Эмилем в полной мере, недолго, но сладко до умопомрачения. Никогда ещё и ни с кем Ааро не было так хорошо, никогда он не испытывал такого восторга и упоения. Он нашёл то, о чём грезил, обрёл то, ради чего был рождён, и не был рождён, чтобы это потерять. Казалось, всё должно быть именно так: они оба молоды и идеальны, оба соразмерны образцам, и они должны принадлежать друг другу, как завещано судьбой и поэзией, но… Но что-то в этом случае было сломано. И, наверное, будет сломано каждый раз. Стоило двери купе открыться, и пламенная сказка оборвалась. Когда они вышли из поезда, Эрик жестоко избил его. После произошедшего он не смотрел на Ааро вовсе, а если и взглядывал, то с гадливостью. Один вид Ламмио вызывал у него вспышку неконтролируемой ярости. Эрик упрямо требовал, чтобы Ааро оставил его в покое. Больше никакие уловки, никакие посулы не действовали. Эрик не верил ни единому слову, и скорее умер бы, чем снова остался с ним наедине. К Ламмио у него не было никакого сочувствия, совершенно никакого понимания — даже того, что Ааро находится в таком же положении отвергнутого поклонника, что и сам Эрик. Дошло до того, что он стал угрожать физической расправой и бросался с кулаками каждый раз, как только Ламмио оказывался в поле его зрения. Защищаться в драке Ааро никогда не умел, а тем более в этом случае, когда в присутствии Эрика у него перехватывало дыхание. Даже в абсолютной безнадёжности Ламмио не мог отступиться. Но делать было нечего. Когда пришёл срок возвращаться на службу, Ааро вернулся, лелея робкую надежду, что время что-то исправит — что Айно передумает, повлияет на Эрика, и тогда, быть может, он смягчится… Судьба рассудила иначе. В конце осени разразилась Зимняя война. Доведённый до отчаяния своей безответной любовью, Эрик пошёл добровольцем и вскоре погиб. Сыну Эрика, Тауно, не было ещё и года. Ребёнок Эрику, при его драме, был совершенно не нужен. Эрик доверил малыша Беате, к которой успел привязаться за срок своей недолгой каторги. Каким-то чудом Беата умудрилась убедить мужа взять этого мальчика на усыновление. Это был благородный поступок, ведь Тауно оказался полным сиротой, да и отец к старости стал сентиментален и уступчив. Айно не чувствовала себя ни в чём виноватой и имела на то право. Сперва она ребёнка игнорировала, но потом от скуки заинтересовалась им и стала для него кем-то вроде старшей сестры. На Ламмио вся эта история повлияла сильно, но могло быть и хуже. Он извёлся, пока был рядом с Эриком, однако сумел, словно у свирепого тигра из пасти, выхватить небывалую награду — такое утешение, которого хватило надолго. Через несколько месяцев Ааро успокоился и отвлёкся, старательно замотав себя другими связями. В конце концов, даже здесь своё сердце он уберёг — он сгорал от желания, но его тяга не была любовью. По здравом размышлении, Ааро признал — очень хорошо, что Эрик не ответил взаимностью. Чёрт знает, к каким проблемам это привело бы, и до чего бы Ламмио докатился, если бы получил хоть малейшую уступку. Он ни за что не отстал бы от Эрика сам, но Эрика унесла смерть. Не благополучное ли это избавление? Он продолжил жить, служить и терзаться как прежде, ещё более опасаясь новой встречи. Но переменчивая судьба сжалилась над ним. Сжалилась и была потрясающе добра почти целый год. Самое спокойное, славное и безмятежное время во всей его жизни. Золото дней, не омрачённых ничем, кроме будущего, но о будущем Ламмио тогда не знал. Он встретил Вилхо. Что за подарок небес. В первый раз Ламмио увидел его в апреле сорокового, на каких-то учениях — лейтенант, лет под тридцать, довольно солидного и даже несколько грозного вида. Ааро запомнил его, потому что тот весь день таскался следом и заискивающе поглядывал. Ламмио такие вещи улавливал очень чутко и охотно на них отзывался. Ааро даже успел обрадоваться, что что-то наклёвывается — к таким ни к чему не обязывающим связям на одну ночь он относился только лишь положительно и не стал бы отказываться. Но продолжения не последовало. А через пару месяцев этот лейтенант оказался в их батальоне, в их роте. Ламмио при своей отличной памяти на лица сразу заподозрил недоброе. Вернее, доброе. Пусть это было с его стороны излишне самонадеянно — предположить, что ради его персоны кто-то предпринял столько усилий. Но, как ни странно и как ни радостно, да — с первого дня Ламмио почувствовал его осторожное внимание. Ошибки быть не могло, но, собственно, даже если бы этого внимания не ощущалось, Ламмио сам бы подкатился прощупать почву. Как раз тогда он чертовски нуждался в удовлетворении. У него уже давно ничего не было, в этом учебном лагере, где стояла их рота, он не мог найти никого, кто разделил бы его потребности, и он уже готов был волком выть или искать утешений в ближайшем городке — хотя бы за деньги. Но это всегда было трудно, противно и сопряжено с опасностями, так что он долго откладывал. И вот, ему повезло — появился чудесный объект. Натренированное за годы чутьё подсказало Ааро, что здесь он добьётся успеха. Он был несказанно рад. И хоть ничего ещё не произошло, но он уже испытал облегчение. Ламмио присмотрелся к нему и остался совершенно доволен предварительной оценкой. В Коскеле не было ничего от терзающего идеала, но это следовало счесть достоинством, а не недостатком. Чем мужчина ближе к идеалу, тем он труднее и проблемнее, тем больше рисков принесёт знакомство с ним и тем скорее Ааро потеряет голову и начнёт совершать ужасные глупости. Но здесь Ламмио мог полностью контролировать ситуацию. У Вилхо были тёмные глаза и волосы, и во всём его образе было что-то тёмное, напряжённое и мрачное. Никакой ранящей лёгкости и манящей свободы, яркости и блеска — тех задевающих атрибутов школьных звёзд. Он, скорее, чем-то напомнил Ламмио отца — замкнутостью поведения, неподвижностью угрюмого лица и заунывностью речи, степенностью и скованностью движений. Он был высок и широк в плечах, но очень худ, но всё равно создавал впечатление массивности. Во всём этом было своё тягучее очарование, своя сдержанная красота — суровая, твёрдая и несомненная, как у прибрежных валунов северных морей. Это была красота, присущая праведности и недоступности, присущая мощным гранитным соборам. Ламмио никогда не пытался лезть к таким роскошным мужчинам, потому что знал, какой суровый получит отпор: его просто раздавят. Факт его жалкого существования заставит их, разве что, досадливо повести бровью, но не более того. От Коскелы так и веяло достоинством, тихой гордостью, уверенностью и неколебимой силой. Было в нём что-то истинное, разумное и верное, что-то божественное — что-то от высоких храмовых сводов, то есть, как раз такое, к чему тянутся слабые души и неисправимые грешники. Он был молчалив и нелюдим, но стоило понаблюдать за ним хоть несколько минут, и становилось ясно, что это настоящий человек, настоящий мужчина, герой и труженик, в характере которого сливаются простота и благородство, покорность и решимость, бесстрашие и хрупкость. Может, Ламмио всё это лишь поспешно нафантазировал, однако в дальнейшем все его предположения подтвердились. Что самое прекрасное, Ааро чувствовал, что нравится ему. Что ещё прекраснее — Ламмио мог руководить процессом, мог видеть расстановку сил как будто бы сверху, мог наперёд просчитать все ходы. Власть была у него в руках, всё зависело от него. Коскела сам не сделал бы первого шага навстречу, но если правильно его подтолкнуть, если ловко его поманить — он покатится, да ещё как. Ааро тщательно взвешивал и грамотно планировал свои и его действия, и всё шло как по маслу. Это была приятнейшая игра, в которой Ламмио редко доводилось участвовать. Обычно всё проходило впопыхах, с лёгким оттенком презрения друг к другу, с вечной опаской и оглядкой. Но в данном случае очевидной была полная невинность Коскелы в этих делах — он был бесхитростен и выходил из чащи, как большой и сильный травоядный зверь, который никогда никого не боялся и никому не делал зла. Ламмио вспоминалась доводившая его в детстве до слёз история из школьной литературы, рассказ о заготовителях тюленьего жира. Охотники высаживались на льдину, а не ведающие опасности, круглые, неуклюжие и милые тюлени заинтересовано приподнимались и закатывали глаза, смотрели на них с настороженным любопытством, смотрели до того самого момента когда им на голову опускалась палка с гвоздями и вся льдина окрашивалась в блёкло-красное. Но тюлени и тогда не понимали, что надо бежать. Но в том, что Коскела не убежит, Ааро не был уверен, и оттого не спешил форсировать события. Отмеряя по крупицам свои взгляды, движения, улыбки, слова и случайные пересечения, Ламмио словно оплетал его тонким кружевом паутины и безмерно увлекался разыгрываемой как по нотам охотой. Если бы было с кем, Ааро бы даже поспорил — что ровнёхонько за два месяца доведёт этого тюленёнка до кондиции. До того, что Вилхо придёт, куда сказано, и сам подставит голову, сам подложит шею под нож и с доверчивым взглядом влажных тёмных глаз признает, будто это его собственное решение. Два месяца — срок невыносимо долгий, но здесь ожидание того стоило. Заманчивость награды давала силы терпеть. Ламмио чувствовал себя умелым охотником, маленьким хищником, изящным и стремительным горностаем, который нацелился на большую и трудную, но совершенно беззащитную добычу. Аппетит его лишь разгорался. По мере сближения Коскела казался ему всё более притягательным — не настолько, чтобы потерять голову, сбиться с дыхания и на чём-то споткнуться, но ровно настолько, чтобы наслаждаться каждой секундой, ведь каждая секунда будет вознаграждена сторицей. Что за радостью было осторожно подбираться к нему и видеть в его глазах благодарный восторг, видеть себя в его глазах, как в отражении — изумительным, красивым и обольстительным. Глаза у Коскелы были чудные, тёмного, глубокого зеркального оттенка — в зависимости от окружения то серые, то синие, то травянисто-зеленые как болотная топь, то мутно-оливковые. Среди служебных дел с его лица не сходило флегматичное выражение, но когда Ааро оказывался рядом с ним, неизменно вершилось волшебство. Должно быть, нечасто в жизни Коскела улыбался, но Ламмио быстро разобрался, как вызвать его улыбку — с весёлой робостью стрельнуть глазами и картинно уронить ресницы, будто бы смутившись. Улыбка у Коскелы была очень милой, растерянной, какой-то детской, она красила его лицо до того, что его можно было счесть симпатичным. И никто этого не знал, даже он сам. Очаровательнее всего была цепь крупных родинок на его правой щеке, словно россыпь туманного созвездия растянувшегося от виска до подбородка. Это напоминало о морде овчарки — такими пушистыми бугорками бывают покрыты их тёмные пасти. И вообще весь он напоминал немецкую овчарку, умную, мощную и смертоносную, но абсолютно безопасную, что с ней ни делай. И пахло от него дивно — не одеколоном, не всякой маскирующей ерундой, но мужчиной, прекрасным зверем, скользившим в дыму, ночевавшим в росистой траве, пившим из рек, пробиравшимся среди сосен по пути к расставленному капкану. И даже его лёгкая небрежность Ааро нравилась — он был таким естественным, таким настоящим. Всё это было очень занимательно. Впрочем, Ламмио ни на минуту не забывал благоразумии и свои восторги мог разложить по полочкам: ему всё нравится, но не потому, что Коскела представляет собой совершенство. Вовсе нет. Если бы Ааро сам не настроился на охоту, то не разглядел бы в этом человеке особых достоинств. Ламмио ведь вообще не взыскателен к кандидатам в любовники, он способен найти ценность во всём, что ему ни пошлёт судьба. Если бы Вилхо не проявлял взаимности, Ааро от этого ничуть не пострадал бы. Ничего не поделаешь, отправился бы в город на поиски или, если станет невмоготу, вырвался бы домой в отпуск, а там уж договорился бы с каким-нибудь проходимцем. И лишь чтобы самому было не слишком гадко, в любом проходимце нашёл бы, чем заинтересоваться… Но даже при этом разумном расчёте Коскела оказывался лучше любого другого. Ламмио чётко сознавал, что нужно обращать внимание лишь на внешность, лишь на тело, а в душу ни в коем случае не лезть и не пускать, но всё равно Ааро не мог не признать, что и как личность Вилхо его привлекает. Было в Коскеле что-то благородное и великодушное, что-то надломленно жертвенное, чего в самом Ламмио не было ни капли. Должно быть, именно в силу притяжения противоположностей, Ааро тянулся к его душевной целостности, к его не только физическим, но и нравственным здоровью и чистоте, к мощи его характера и воли, к его добродетельности и целомудрию, к его невинности, которой он не лишится, даже если удастся затащить его в койку. Этого Ааро хотел всё сильнее, но усилием воли смирял себя и заставлял не торопиться. Было понятно, что Коскела совершенно неискушён в вопросах любви, более того, он вообще бесстрастен, не подвержен соблазнам и сам по себе заторможен. К счастью, это можно исправить. Ламмио знал, как его растормошить и растлить — как раз такие-то холодные потом и горят до безумия ярко, когда их подожгут. Но, опять же, следовало найти правильный подход и не спешить, иначе добыча сорвётся. Задача была тем сложнее, что недостаточно было просто задурить Коскеле голову, просто очаровать его и загнать в угол. При желании Ламмио мог бы сыграть роль романтического влюблённого и тогда добился бы толку быстрее: подловить его где-нибудь и налететь с признаниями, слезами на глазах, нервной дрожью и жаркими мольбами о «здесь и сейчас» — Коскела уже был доведён до состояния, когда ответил бы на подобный порыв. Смазливая внешность Ламмио располагала к эдаким фокусам. Но он никогда не прибегал к этому способу. Это была бы дешёвая и жалкая мелодрама на один раз, а главное, для Ламмио важно было быть честным. Следовало проделать куда более искусную работу. Ламмио не собирался его обманывать и строить из себя того, кем не является. Нет, Вилхо должен видеть истинную, не очень-то радужную картину. Он должен понимать, что Ламмио — содомит, если не сказать ещё более грубо, и даже не лишним будет сгустить краски — распутная дрянь, эгоист, которого интересует только секс. Это ему не в первой и Коскелу он воспринимает исключительно в развратном ключе. Пусть лучше так, чем Вилхо что-нибудь себе вообразит и решит, что влюбился. Этого следует избежать ради его же блага. Ламмио не хотел причинять ему вред и тем самым создавать себе проблемы. Ааро рассчитывал, что использовать его будет долго и тщательно — чтобы, как минимум, окупилась вся эта затянувшаяся интрига, а для этого нужно было, чтобы Коскела сохранял душевное равновесие… Когда Вилхо, сознавая всё это, всё равно придёт и отдастся — вот тогда это будет победа. Коскела должен ясно понимать, что его используют, и на это тоже должен быть согласен — на установленные правила и недопустимость привязанности. Здесь его ждала награда, о которой он пока не знал. Ламмио собирался не просто им воспользоваться, но и достойно отблагодарить. Без лишней скромности Ааро полагал, что хорош в постели и что умеет доставить мужчине удовольствие. Раз уж Вилхо неопытен, то Ааро не ждал от него многого, и готов был сам чёрт знает как расстараться, лишь бы ему понравилось. А когда ему понравится и он послушно придёт за добавкой, вот тогда можно оттянуться самому. Всё будет честно и взаимовыгодно, к общей радости и без обязательств. Без всякой любви и излишних сантиментов, но со взаимной симпатией. Никто ни в чём не упрекнёт, никто не останется недоволен или обманут, никто не будет страдать. Разве не идеальный расклад? Разве не выигрышное сотрудничество? И всё же немного смущало, что для Коскелы это первые отношения с мужчиной. Он пока храбрится и Ааро ему нравится, но что будет, когда дело дойдёт до постели? Вдруг его гордость не выдержит того, что он сочтёт унижением? Да и потом, как бы Ламмио ни старался, может оказаться, что Коскела для такой любви не создан, и от него ничего добьёшься. Вдруг он смутится, испугается, заупрямится, и всё окажется зря? Не ясно было, как далеко он готов зайти, и вообще готов ли пожертвовать хоть чем-то… Ламмио говорил себе, что следует, дабы не остаться разочарованным, ни на что особо не рассчитывать, но сами его действия толкали его к ожиданиям и большим надеждам. Вообще Ламмио старался избегать чести быть у мужчины первым. В таких случаях всё приходилось объяснять, преодолевать стеснение и внутренний протест, без конца уговаривать и изворачиваться. По итогу первые уроки приносили мало удовольствия. Всё равно такой любовник оказывался зажатым, неумелым и неловким, а у Ааро никогда не хватало терпения, чтобы долго с кем-то возиться. По сути, Вилхо был первым его таким грандиозным проектом, на который тратилось столько времени и душевных сил. Как было бы безмерно жаль, если бы ничего не вышло и ожидания не оправдались… Лишь к октябрю, просрочив все сроки, которые сам себе ставил, Ламмио добился желаемого. Давно уже он обзавёлся подходящей комнаткой в городке, давно извёлся настолько, что сам удивлялся, как продержался столь долго. Наконец, он почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы перейти к решительным действиям. Пришлось разыграть целый спектакль, чтобы вырвать у Вилхо первый поцелуй. Никогда ещё Ламмио так не волновался, никогда возможный отказ так его не страшил — конечно, с учётом того, что Коскела был обыкновенным человеком, не из тех, от взгляда на которых Ааро сходил с ума и бросался в открытый огонь. Но и Вилхо заставил его изрядно понервничать. Пришлось напиться для храбрости, хоть делать этого объективно не стоило. Но всё сложилось наилучшим образом. Поздним осенним вечером под облетающими деревьями Ламмио целовал его, чувствовал его колючие, изрезанные ветром губы, его стеснительную неумелость, его горьковатый, как будто ореховый вкус. Ааро был пьян и чуть было там же, под тополями, на него и не накинулся, но нет, это было бы ошибкой. Пришлось прождать ещё несколько мучительных дней. Перед глазами уже всё плыло. На оговоренное место встречи Ламмио прибыл чуть не за час, а этот паршивец — минута в минуту, да ещё с таким благочестивым видом, что ни одна живая душа не поверила бы, что вскоре будут делать с таким солидным офицером. Когда они остались наедине, Ламмио был на пределе. И всё-таки он исполнил до конца свою роль, прежде чем начать раздеваться. Он делал это с таким облегчением, словно сбрасывал старую саднящую кожу, уже истлевшую на нём. Ламмио сделал то, о чём мечтал много недель — прошёлся кончиками пальцев по этому милейшему созвездию уязвимости на щеке. Стал гладить его волосы, прижимать его лицо к своей груди и каждой частичкой немыслимо тоскующей кожи ловить тепло его учащающегося дыхания. Коскела не противился, но и внятного ответа от него было не добиться. Но Ламимио этого и не ждал. Пока ему было достаточно — бесконечно достаточно целовать самому, скользить губами, прихватывать, пробовать. Ведь в наличии главное — Коскела был живой и тёплый, он дышал, дрожал и бился. Под формой у него нашлась на удивление нежная кожа и тело, отчего-то почти лишённое волос, это производило впечатление беззащитности и хрупкости. Проклятая одежда надёжно скрывала его стремительное изящество, его гармоничное совершенство. Он был замечательно сложён: грациозно и мужественно — уж Ламмио знал в этом толк. Он хотел бы всё это прелестное тело исцеловать и исследовать, ведь торопиться было некуда — вся ночь впереди, но Коскела явно волновался и нервничал. Неудивительно для первого раза. Ламмио не заставил бы его ничего делать, с него хватило бы просто лежать, не мешать и получать наслаждение, но отчего-то именно этого Вилхо не мог. От поцелуев он дёргался словно от боли, пытаясь отстраниться, совершал какие-то резкие движения, и попади они Ааро по лицу, было бы очень неприятно. Он тяжело дышал, едва слышно всхлипывал и дрожал всё сильнее и явно никакого удовольствия не испытывал. В какой-то момент Ламмио даже показалось, что он вот-вот начнёт вырываться. Следовало остановиться и как-то его утешить, но Ааро сам был далёк от спокойствия. Он и сам дрожал и едва контролировал свои действия, а тут ещё этот раздрай и суматошная борьба. Терпения у Ламмио уже давно никакого не осталось, он был близок к тому, чтобы разозлиться, да только чем это поможет? Однако помогло. Изловчившись, он перевернул Коскелу на живот и придавил сверху. Тот сразу боязливо затих, хотя, если бы хотел, мигом высвободился — по своей комплекции и весу он был намного сильнее. Спина у него была очень красивая, бархатная и широкая, на ней уместились бы тысячи поцелуев и нежных прикусываний, и то, что пониже спины, выглядело более чем заманчиво. От лёгкого прикосновения Коскела весь изогнулся и тихо выругался, подтверждая, что он не против принимающей роли. Ламмио это слегка удивило. Обычно Ааро самому приходилось довольствоваться пассивным положением. Оно его устраивало и вообще было ему свойственно. Многим мужчинам это кажется унизительным, но для Ламмио это было легко и даже желательно, ведь так он чувствовал гораздо больше и острее, на грани с болью, на грани с насилием, так он ощущал себя нужным и любимым — хотя бы так. Но при определённых обстоятельствах поменяться местами было для него особенным удовольствием. Дополнительным удовольствием, которое нечасто ему доставалось, но тем оно было ценнее. Сейчас Ламмио подобного не планировал. Он ведь не собирался пугать Вилхо раньше времени и заставлять его делать что-либо неприятное. А неприятно ему будет наверняка — при его-то волнении и напряжённости. Ааро не хотел делать ему больно, и, целуя и вылизывая его спину, несколько раз уточнил, уверен ли он. Нужно было получше его подготовить, но одно это вызывало у Коскелы такую реакцию, словно его режут. Ламмио останавливался и снова спрашивал, почти надеясь услышать просьбу прекратить. Но потом спрашивать бросил. Его раздражение нарастало, а собственное желание было нестерпимым, эта канитель и его измучила, так что он перестал обращать внимание на дёрганья и непроизвольные попытки отстраниться. В конце концов, почему бы и нет? Его обожгла простая мысль о том, что он будет первым — и последним, единственным, как пить дать. С одной стороны, Ааро не хотел его пытать. Но ведь эта деликатность шла не от доброты или жалости, а была всего лишь разумным опасением навредить ему и тем его лишиться его доверия. С другой же стороны… С другой, Ламмио мог найти прелесть во всём, что делал, и была она и здесь. Подобные действия позволяют почувствовать себя мужчиной и самоутвердиться. И потом, природная жгучая тяга доминирования, ощущения своей власти и возвышения… Коскела не сделал ничего плохого, но всё равно тянуло наказать его, отыграться за столь долгое ожидание, хотелось отомстить за то, что он такой правильный и честный. Хотелось его унизить и растоптать, насладиться тем, как он, такой гордый и мощный, принимает и терпит это страдание. Он был таким непереносимо узким, раскаленным и жёстким, что Ламмио и самому было не особо приятно с усилиями вколачиваться в него. Но стоило только начать, добавить побольше вазелина и заставить его принять позу поудобнее. Коскела дрожал, судорожно цеплялся пальцами за простынь, но слушался. Для него это была не игра, не какая-то извращённая практика, а серьёзное испытание, на которое он идёт, потому что… Как смешно, нелепо и безосновательно было бы заключить: «Потому что он любит меня». Но именно эта мысль довела Ламмио до разрядки и заставила испытать такое наслаждение, что он едва не потерял сознание. Впрочем, придя в себя, он поспешно решил, что так накрыло его из-за непозволительно долгого воздержания. Но теперь Ааро был свободен и счастлив. Теперь его переполняли бесконечные благодарность, радость и раскаяние, а вместе с тем и паника, что Косела для него потерян. Этого нельзя было допустить, и потому, хоть хотелось помедлить минуту и как следует прочувствовать пережитое, Ламмио поспешил приняться за исправление ситуации. Он убедился, что не нанёс Вилхо явного ущерба — всё было в порядке. Теперь можно было вымаливать прощение, чем Ламмио и занялся, сам искренне наслаждаясь каждым своим действием. Как изначально и планировалось, Коскела лежал и получал удовольствие, а Ааро внимательно следил за его реакциями, чутко прислушивался и всеми силами старался ему угодить. И у него получилось. Вилхо вскоре расслабился и успокоился. Он рассеянно улыбался, постанывал, доверчиво подавался навстречу, и теперь, обнимая его, Ламмио видел, что всё именно так, как и должно быть. Что всё идеально. Вернее, всё стало бы идеально, если бы Ламмио почувствовал его у себя внутри — именно этим он грезил уже много недель. Именно об этом думал каждый раз, когда обводил взглядом его внушительную фигуру. Когда смотрел в его сумрачные глаза и затаённо и жадно ловил изредка долетающий запах ручного зверя — каждый раз заводился от мысли, каково это будет. Об этом Ламмио мечтал — о его тяжести, о стальных объятьях его крепких рук, о его силе и мужественности, о его твëрдости, которая заполнит всё без остатка и станет искуплением и оправданием… И это тоже сбылось. Это тоже было чудесно, и боли Ламмио не заметил, потому что её полностью перекрыло изумительное ощущение собственной драгоценности, собственной необходимости. Ааро чувствовал себя центром вселенной, и ему было хорошо. Пусть не так хорошо, как бывало с Эмилем, но эту мысль Ламмио легко отогнал. Сейчас она была лишней. Недолго продержавшись, Коскела уснул. Ааро лежал рядом, отрешённо рассматривая его успокоенное и безмятежное лицо и прикидывая, что будет, когда он проснётся — не разозлится ли, не пошлёт ли куда подальше? Впрочем, нет, опасения беспочвенны. Ламмио сделал достаточно, чтобы наградить его, едва ли Коскела испытывал что-то подобное с другими людьми и вряд ли испытает… Хотелось разбудить его и потребовать продолжения, но к Ламмио вернулось благоразумие, и он понимал, что для первого раза получил сполна. А значит, следовало уйти. Оставаться просто так валяться в постели Ааро точно не собирался. Сейчас требовалось разыграть деловитую холодность, чтобы Коскела не подумал лишнего, чтобы он уяснил, что этим их отношения ограничатся. Чувствуя в разнеженном теле приятную истому, Ламмио привёл себя в порядок и неторопливо оделся. Когда был готов уходить, кашлянул, заставив Коскелу проснуться. Очаровательно встрёпанный, Вилхо потянулся к нему, и Ламмио пошёл на небольшую уступку — снял перчатку и погладил его по пятнистой щеке. Что за умница. Позволил поцеловать свою ладонь. Хотя, и этого делать не стоило, потому что собственное сердце как-то странно сжалось. Неужели захотелось остаться, причём не ради дальнейших утех, а ради этих тревожных, полных слепого обожания глаз? Нет. Ламмио вышел легко и решительно и на улице с удовольствием вдохнул свежий осенний воздух. Он чувствовал себя утешенным, чистым, свободным, сияющим и великолепным, не обременённым никакими грехами и зависимостями, без единой проклятой мысли о грязи. Он был счастлив и лёгок как пёрышко. Он хотел быть один, хотел гулять, хотел заниматься своими делами, хотел жить так, будто эта разливающаяся внутри святость — его естественное состояние. В ближайшие несколько дней так и будет — без тревоги, без изъяна. Вот бы всегда таким быть. Но зачем? Когда эти несколько благословенных дней минуют, внутри снова завоет жадное чудовище, но оно — не только беда, но и источник радости и любви. Ему не о чем будет переживать, ведь теперь у него есть спасение. Чудесное, милое, с пятнышками на морде, его самоотверженный герой в строгом ошейнике… Впрочем, не стоит давать волю сентиментальности. Ламмио закурил, улыбнулся тёмному небу, на котором загорались первые звёзды, и зашагал вдоль по заметённой листвой тихой улице.