Elisenvaara

Он всё ещё чувствовал Антеро внутри, и ему было хорошо. Ламмио засыпал, просыпался со счастливой улыбкой и снова отдавался в объятья драгоценного светлого сна. Он был неподвластен никаким земным узам — голоду, холоду, смерти, гнетущему притяжению земли, обязательствам службы и собственной пагубной страсти, он был так свободен, лёгок и чист, словно и не существовал вовсе. Пролежать бы так всю оставшуюся жизнь, в блаженстве и опустошении, покачиваясь на волнах удовольствия, минута за минутой убеждаясь, что для этого-то свидания всё затевалось. Ради этого они жили и ждали. Эта магия развеялась бы, стоило двинуться, но и тогда, он знал, неповторимое счастье свершившегося, найденного и обретённого останется с ним, в глубине. Прекрасное чувство не растает, этого благотворного заряда хватит надолго… А тут ещё нагрянул Коскела со своим праведным гневом. Ламмио не было совершенно никакого дела до него сейчас. Для Коскелы не могло найтись места в этом благостном хрупком коконе, ограниченном комнатой, кроватью и упругой грудной клеткой. Ламмио лишь рассеянно припомнил, лениво отметил про себя, что уже много дней его игнорировал, а теперь, вот, Вилхо заявился сюда и сам всё увидел… Что ж, тем лучше. Ламмио был безмятежен, его не обеспокоила мысль, что Коскела может разозлиться и начать дурить — устроить скандал, драку или навредить себе или кому-нибудь. Всё нипочём. Ааро был полон бесстрашия и равнодушия. На своей убогой постели, где так любил, где ещё сохранялось тепло, он был оторван от бренной земли с её глупой ревностью, болью и ничтожными притязаниями бывшего любовника. Да, теперь это в прошлом. И всё же стоило одеться — не показывать ему своей наготы, ведь его тянет к ней, даже сейчас, Ламмио улавливал это в его обескураженном взгляде. Закурить — всё ещё под тяжестью его ищущих, умоляющих глаз. Следовало вернуться в мир и сбросить преследователя с хвоста, начать бороться за свою свободу и свою неволю, за своё счастье. Тело всё ещё прошивали мелкие разряды наслаждения — если бы не это, Ааро не был бы так смел и уверен в своей правоте. Не стоило обращаться с Коскелой так дурно, рвать так резко и жестоко — он этого не заслужил, но ничего не поделаешь. Чем хуже, тем полнее он уяснит, что всё кончено. Ламмио не стал прибегать к утешительным словам и сожалеющим интонациям, чтобы как-то смягчить ситуацию. Он был всего лишь честен. В прошлом-то прошлом, но Ааро слишком хорошо себя знал, чтобы делать разумные прогнозы и выводы: он до последнего не желал выпускать Вилхо из когтей, и в будущем, когда остынет, снова захочет в него вонзиться, просто по привычке, как бы там с Антеро не сложилось. А значит, ради Коскелы же, следует его обезопасить, отрезать дороги назад, разбить ему сердце, если такова цена, но отвратить его от себя, чтобы впредь лишить себя возможности снова его мучить. Он славный, но, в конце концов, что привязывает Ламмио к нему, кроме собственной порочности? Следует воспользоваться моментом свободы от всех пороков, и хоть раз побыть по-настоящему великодушным — разрушить всё раз и навсегда. А заодно и избавиться от него, убрать с дороги помеху. Коскела имел самый что ни на есть трагический вид, но выражение его лица почти не менялось. Стал бы он плакать, ругаться или требовать — Ламмио ответил бы лишь безразличием и лёгкой досадой. Но Вилхо почти ничего не сказал и сразу унёсся. Из-за этого горестного побега, из-за недосказанности сердце всё-таки кольнуло жалостью. Ааро не рассердился, хоть неудобство и смутное чувство вины нарушили его душевную неприступность и внутреннюю гармонию… Время текло, тепло таяло, тучи шли с горизонта. На чистое небо набегала печаль, вместе с возвращающимся осознанием одиночества. Но пока ещё Ааро верил, что поступает как должно. В чём его уличить? Он сам напридумывал себе какой-то любви, привязанности, настроил планов, но, к счастью, хватило ума с Коскелой этим не делиться. Ламмио впустил его своё сердце, был с ним чересчур ласков и слишком многое ему и себе позволял, но формально, если здесь можно говорить о форме отношений, всё осталось, как было задумано: без обязательств и оснований для требований, упрёков и обид. Пришлось подняться с постели, проститься с наивными иллюзиями и снова начать жить. Вернуться в промозглую реальность, в разорённый, полупустой, но полный горя и страданий город, в каменистый берег и пронизывающий онежский ветер, в летящую озёрную льдистую резь, в стылую серость ноябрьских дней, что побежали совсем по-прежнему, будто и не случилось ничего знаменательного. Унылые дела службы, прогулки с Сампо и с Карилуото, и — не прошло и трёх дней — гораздо скорее, чем Ламмио рассчитывал — счастье развеялось. В груди медленно нарастал прежний холод. Привычная телесная тоска ничуть не беспокоила Ламмио, но на душе становилось тяжело и грустно. Достаточно просто доискаться до причин: осознание своей ошибки и смутное чувство вины, и гнетущая тёмная неопределённость будущего, в котором всё то же — смерть и война, и не жди утешения. Ламмио не жалел о том, что сделал с Антеро. Для него это было чудом, большой радостью и подарком судьбы. Какими бы последствиями его действия ни обернулись, будь у него выбор, он поступил бы также, и знал, что также поступит вновь при первой возможности. Но следовало признать, что, с точки зрения сближения с Антеро, с точки зрения наивных иллюзий, этот шаг был неразумным и загубил всё дело, хоть дело и так было проигрышным. Антеро, как и любого другого на его месте, следовало приручать постепенно и уж точно не накидываться на него вот так сразу. Действовать следовало иначе, но, увы, в его случае Ламмио не мог мыслить рационально. Как теперь исправлять ситуацию, Ааро не представлял. Расположение ролей и сил осталось прежним. На взгляд Ламмио, ничего ужасного не случилось, но Антеро считал иначе. Он завернулся в сотню защитных слоёв и, надёжно обложившись приятелями, забился в жёсткую серую глубину своей рычащей стаи. На Ламмио он не поднимал глаз, не воспринимал его слов и вообще шарахался от как чёрт от ладана. Прежде до Антеро было сложно добраться, но тогда он хотя бы не прятался. Он то и дело сам лез на рожон, ехидно улыбался и азартно поглядывал, проявлял внимание, пусть посредством насмешек и дерзостей, но теперь он умолк. Теперь Антеро нарочно скрывался, отворачивался и всеми силами и уловками избегал малейшего пересечения. В таком поведении ощущался не страх, но стыд, неприятие и ожесточение. Ламмио чувствовал, что стал ему отвратителен, что окончательно вышвырнут из его мира, в котором и прежде держался на самом краешке. Оставалось скромно надеяться, что время это исправит. По крайней мере, Антеро никуда от него не сбежит — только если к врагам в лапы или под крыло смерти, но туда ему нет пути. Как оказалось, Ламмио недостаточно жестоко себя проявил. Его честности, откровенности и великодушия было мало. Коскела главного не уяснил и предпочёл и дальше тянуть мучительную для себя канитель. Даже удивительно: Ламмио так ужасно с ним обошёлся, а ведь Вилхо был таким гордым, ранимым и хрупким внутри, однако его привязанность оказалась сильнее. Она была так крепка, что требовала продолжения пытки. Тут требовалось терзаться долго и вдумчиво, получать всё новые и новые увечья, всё глубже погружаться в пучину страдания, и Коскела, похоже, избрал именно этот путь. Несколько дней он скрывался, видимо, где-то отлёживался от первого потрясения. Перетерпев боль и как-то проглотив нанесённое оскорбление, он снова возник рядом, молчаливый и подавленный, но спокойный, будто окаменевший. Он вёл себя сдержанно, сохранял привычный угрюмый вид, с Ламмио говорил ледяным тоном, так, словно их не связывает ничего, кроме служебного знакомства. Но это была лишь видимость. Сам факт того, что он упрямо крутился поблизости, говорил о его настрое. Куда бы Ламмио ни пошёл, наталкивался на него. Куда бы ни направился — Вилхо шёл следом, как защитник и конвоир. Если Ааро нуждался в какой-то помощи — тоже был под рукой и отзывался быстрее и охотнее, чем к тому призывала субординация. Он снова вёл себя безупречно, не навязывался, не лез с объяснениями, не приставал, но молча реял вокруг, словно грозный орёл, отгоняя всех, кто пытался к Ламмио приблизиться, даже по делу. Как и в первый раз, Вилхо опять принёс шею под нож и голову с мрачно блистающими глазами под шипастую палку. Он не обманывался, он всё понимал и сознавал унизительность и бесправность своего положения. Ламмио к тому моменту растерял запал и уже не мог решительно прогнать его. Ааро несколько тяготился его обществом, но больше не находил в себе сил, чтобы его оттолкнуть, потому что сам снова нуждался в поддержке. Ламмио чувствовал, что каждым своим словом, каждым движением, одним своим видом действует на Коскелу душераздирающе. Что ж, хочет над собой измываться — пускай. Как иначе? Даже после такого беспощадного удара отколоться сразу невозможно. Нужно дать связывающим нитям ослабнуть и уж тогда разделяться — если получится. Но получится ли? По душам они не говорили. Оба понимали, что стоит озвучить свои позиции, и положение ещё усугубится. Вилхо лишь иногда, когда они оставались наедине, хмуро вглядывался в него — выжидательно, пристально, нервно сужая глаза и словно роняя с ресниц злые искры. Ламмио прекрасно понимал, чего ему надо. Под внешней невозмутимостью Коскела бился, как птица с выломанным крылом. Он, наивный, надеялся на раскаяние, которое всей душой хотел бы принять. Ламмио достаточно было повиниться, покорно признать, что ему жаль, что он досадно ошибся, что он, купившись на внешность и поддавшись слепой страсти, сделал глупость и оступился. Но, главное, больше этого не повторится — это Вилхо хотел услышать более всего. Коскела принял бы любое оправдание, и всё стало бы как прежде. Как настоящему мужчине, Вилхо не нужно было прощать. Он бы просто забыл о произошедшем, мужественно изгнал бы из сердца обиду и горечь и никогда впредь не упрекнул. Более того, Коскела даже и в показательном раскаянии, фальшивом или искреннем, не нуждался. Ему достаточно было убедиться, что Ламмио получил, что хотел, и теперь оставит Антеро в покое. Но и на это он зря рассчитывал. Ламмио не собирался ему врать и играть по его правилам. Он не мог сказать, что этого больше не повторится, потому что знал — повторится. Должно повториться. Если Ааро о чём и мечтал, так о бесконечном повторении. Антеро не стал менее привлекательным. Запретность и недоступность делали его только заманчивее. Это Коскела со своими добровольными страданиями на его фоне поблёк и стал совсем не интересен. Но его присутствие и помощь были кстати, когда через пару недель пришло приказание покидать Петроской. Их батальон выдвигался на Свирь, снова на линию фронта. Ламмио был рад, что ему есть, на кого положиться. Было много возни, забот и организационных проблем, в том числе и та, которой Ламмио опасался — дисциплина упала до такого уровня, что некоторые солдаты руганью отвечали на прямые приказания старшего по званию. Только большими усилиями удалось всех поднять, снарядить и рассовать по грузовикам. Впереди простиралась мрачная бездна войны в белом снеге. В Петроское Ламмио и сам отвык от полевых условий, а теперь тяготы возвращались, обещая ещё больше опасностей и невзгод. Тем ранним утром, руководя отправкой, изнервничавшийся и уже уставший, Ламмио впервые со дня их свидания столкнулся с Антеро. Тот был со своим взводом, состоящим сплошь из хамла и бандитов, но сам Антеро не сквернословил напоказ, как все вокруг. Сонный, нахохленный, спрятавшийся в поднятый ворот шинели и как будто печальный — понятно, печалиться есть отчего. Для самого себя неожиданно, Ламмио поймал его задумчивый взгляд. В морозном воздухе повисло что-то общее, сожалеющее, словно вздох о лучших временах, неуловимо близкое, связавшее их не той ночью, но ещё раньше, много раньше… В синеватых предутренних сумерках, овеянный белыми снежинками и предстоящей долгой дорогой — куда-то она приведёт? — он стоял, такой милый и одинокий. Сердце предательски сжалось, перевернулось в груди и потянулось к нему, глупое, бедное — подойти и подставить шею под нож или лоб под руку. Всё-таки этой малости — его случайно не отведённого взгляда хватило, чтобы неубиваемый, бессмертный и хрупкий росток нежной надежды взметнулся в душе. Надежды на что? Но сердце уже ударилось жарко и радостно, само себя боясь, боясь, что вот-вот Антеро глаза опустит и отвернётся… Так и есть. Топчущийся рядом Коскела — никуда от него не деться — заслонил Антеро. Ресницам стало тяжело и холодно. Ламмио с тоской подумал о том, что сейчас кто-нибудь набьётся ехать с ним вместе в автомобиле и всю дорогу будет трепаться. Ужасно. Ааро хотелось поглубже насладиться своим изумительным страданием. Было в этой любовной муке что-то чарующее и возвышающее — должно быть, не зря Коскела так за них цепляется… Ламмио предложил ему поехать вместе. Так спокойнее. Так надёжнее. Забравшись в салон машины, Ламмио устроил голову Сампо на своих коленях и погладил её. Хорошо, что она отделяла его от Коскелы — того заметно потряхивало, хоть он и старался держаться. Вилхо, видимо, был на пределе своих метаний, и как будто мог сделать что-то безумное, даже что-то ужасное, но Ламмио было всё равно. Коскела был способен на многое, но он словно тигр, повсюду опутанный, крепко связанный грубыми верёвками, крючьями и ремнями — даже не взрыкнуть в тяжёлых оковах любви. Он не причинит вреда, до какого бы отчаяния не был доведён… Да и думать о нём не хотелось. Сердце затягивало тоской, что бежала по ледяным ухабам за другой машиной. Мимо покатились тёмные здания, покосившиеся бараки и ветхие деревенские дома, а затем и синяя лента деревьев. Рассветало медленно. В какой-то момент Ламмио повернул лицо и увидел, что с другой стороны салона Коскела смотрит на него, уже без надежды, что прежде наполняла его тёмный взгляд грозовым сиянием, но с горестной жадностью — всё ещё давая ему шанс. Бесчисленные шансы один за одним, драгоценные возможности всё исправить — всё они летели из-под колёс, как комочки заледеневшей грязи. Была ещё последняя минута, когда Ламмио мог поднять с собачьего крупа руку и протянуть её Коскеле — он бы тут же взял её, избавил от перчатки и прижал к губам, и всё вернулось бы на круги своя. Даже не пришлось бы ничего говорить, извиняться или оправдываться. Только раз взглянуть на Вилхо ласково, дать шанс, не себе, а ему — завоевать и оправдать возложенное доверие, о котором он умолял. Но это было бы обманом, обещанием несбыточного. У Ламмио стоял перед глазами настоящий — холодный, далёкий и, видимо, любимый — вот, каково это. Это грустно. И эту последнюю минуту Ламмио упустил и, чувствуя, как к горлу подползают слёзы, снова отвернулся к окну. Коскела всё понял и отвернулся тоже. Всё было кончено. Как тогда казалось — навсегда. А потом война снова забрала его, их обоих. Затянулись долгие месяцы вялотекущих сражений среди безбрежных заснеженных лесов. Ламмио держался поближе к батальонному штабу, где было тепло, сытно, скучно и спокойно. Обязанностей у него было не много, зато вдоволь писем, книг, бестолковых разговоров с такими же тыловыми бездельниками, да ещё пара приятных поездок домой в Хельсинки. Сампо оставалась на попечении кого-то из штабных знакомых. Она вполне могла прожить несколько дней самостоятельно — все её любили куда больше, чем её хозяина, даже кое-кто из солдат норовил её погладить и подкормить какими-то крохами из своего пайка. В Хельсинки Ламмио успевал почувствовать себя человеком, отмыться, отчиститься, отогреться, но вскоре приходилось вернуться в белый враждебный лес, в пронизывающий холод, для борьбы с которым было мало шинели, сапог и шапки. Надёжные валенки и ватники появились потом. А той первой зимой ещё нельзя было говорить о достатке и комфорте. Штаб постоянно перемещался вслед за изгибающейся линией фронта. Жизнь была неустроенная, суетливая и грязная, но не такая уж невыносимая. Ламмио ощущал себя сносно на протяжении нескольких месяцев. Проклятая зависимость отпустила его на удивительно долгий срок, дала передышку, словно награду за то, чего он смог добиться. Полученного от Антеро благотворного заряда действительно хватило надолго. Ламмио скучал, но не изводился, не тосковал по любви, хоть много о ней думал и слишком часто позволял себе предаваться наивным мечтам. Всю зиму Ламмио почти не видел Антеро, а Коскелу — лишь изредка, на каких-то штабных собраниях, на которых Вилхо следовало бы появляться почаще. Но он скрывался, специально теряясь, забираясь как можно дальше, как можно глубже погружаясь в опасность, в болота и пустоши, где метель заметает след — туда, где его не достать, не найти и откуда его не вызвать. Он всё время был на передовой, выполнял свою работу, руководил какими-то рискованными операциями, геройствовал и безумствовал, в общем, был неуловим как призрак. Было бы самонадеянно принимать это исключительно на свой счёт, и всё же Ламмио прозревал подоплёку его действий. Прежде Коскела был рядом с ним, в той же войне, но близко, постоянно навещал, утешал, поддерживал. А теперь он нарочно сбежал — зима помогла ему в этом. Видимо, Коскела отчаялся и отступился от их разрушенных отношений, принял разрыв и унёс своё разбитое сердце в снега. Понадеялся, что расстояния, время и переносимые трудности излечат его или хотя бы помогут отвлечься. Достойно уважения — больше не унижаться и не выпрашивать, а собрать остатки гордости и удалиться в туман неизвестности. Это было со стороны Вилхо весьма разумно — заслониться пургой и деревьями, звёздной ночью и трескучим морозом, занять себя трудным делом, требующим от него всех сил и полной отдачи, умереть, может быть — исход для него неминуемый. Следовало признать, что он поступает правильно. Но Ламмио что-то мешало это признать. Что-то заставляло Ааро ждать и ловить моменты редких пересечений, когда они хотя бы находились в одном помещении или были друг у друга на виду в походном лагере. Как все простые солдаты, Коскела так же оброс и заматерел, облачился в жёсткую волчью шкуру, позволявшую ему спать прямо на снегу. Он не приближался к Ламмио, не заговаривал и не смотрел, держался твёрдо и мужественно, даже если в штабе приходилось выслушать приказания или обменяться несколькими уставными формулировками. В таких случаях взгляд Коскелы стекленел и голос становился безжизненным. Он был непроницаем и, сохраняя отстранённый вид, ускользал, не проведя рядом с Ламмио ни единой секунды сверх положенного. Что за умница. Вот уж действительно взял себя в руки… Он взваливал на себя все дела и заботы, какие только можно, и, наверное, времени на пустые терзания и впрямь не оставалось. Но в то, что ему всё равно, было трудно поверить. Прошёл слишком малый срок, чтобы отболеть и хоть что-то забыть, не хватит месяца, и двух, и трёх, тут потребны годы. Ламмио был благоразумен и великодушен и не лез к нему сам, хотя что-то подталкивало. Должно быть, скука и приятные воспоминания, да ещё эти овчарочьи пятнышки на заросшей щеке. Да ещё уязвлённое самолюбие. Ведь больше ничьей любви Ааро в жизни не добился и, похоже, не добьётся — нужно быть реалистом. Ему хотелось снова её почувствовать. Она скрывалась, подавлялась, изгонялась и изничтожалась, и всё же она наполняла это честное сердце, ведь как же иначе? Как жестоко было бы снова нагрянуть в эту выжженную и заснеженную пустыню и заявить о своей власти, потребовать ещё огня… Да и зачем? Ламмио по-прежнему уверял себя, что ему нужен только Антеро, и больше никто. Но время шло. Антеро был недосягаем. Наверняка Коскела приложил к этому руку — Антеро в расположении штаба появлялся крайне редко. Он был жив, здоров и хорошо воевал, даже совершил какой-то подвиг, чем заслужил себе длительный отпуск для поездки домой. Ламмио, как командир роты, ведал награждениями и был рад сделать для Антеро хоть что-то. Многочисленные дисциплинарные взыскания не позволяли наградить Антеро или повысить в звании, но Ааро мог хоть отпустить его на подольше. Может быть, когда он вернётся, он станет снисходительнее и добрее… Может быть, весной что-то изменится, ведь всё всегда меняется весной. Надо только дожить до неё. Ламмио видел его так редко, что мог эти разы сосчитать — всего пять. Зрелище хоть и захватывающее, но не особо прельстительное: припадающая, крадущаяся походка зверя, изгвазданный белый маскахалат, драный ворот свитера вокруг изрезанной грязью шеи, обмороженные кончики ушей и изъеденная ледяным ветром кожа в красных пятнах, огрубевшее, обмётанное инеем лицо с застывшим на нём напряжённым и хмурым выражением. Подобная боевая раскраска защищала его ещё лучше расстояний и непроходимых лесов. К такому не подступишься. Каждый раз Ламмио видел его в обществе Коскелы. С ними бывал кто-то ещё из их взвода, но Ламмио смотрел только на них двоих. Антеро был доверенным при командире, самым лучшим и надёжным из бойцов. Коскела высоко его ценил, но, по слухам, не берёг его и не баловал, как другого своего любимчика, Хиетанена. Едва ли Антеро и Коскела были друзьями — друзей у Вилхо вообще не было, но они органично смотрелись вместе, наверняка были верными товарищами и понимали друг друга с полуслова. Неудивительно. Такая ерунда, как Ламмио не стравила их, а может быть наоборот, сплотила. Оба они превосходные бойцы и настоящие мужчины, даже чем-то схожие: высокие, сильные, крупные, но сжавшиеся, привыкшие пригибать голову и закрываться спиной от порывов злого ветра. Антеро тоньше и изящнее, но оба они из одной свирепой породы бесстрашных, жестоких и стремительных. Не зря же Ламмио выбрал и полюбил именно их — закрадывалась порой в голову эта смешная мысль. Они казались равными друг другу собратьями-зверьми, когда, пробираясь по краю лагеря, шли куда-то вместе, по-волчьи переставляя мощные лапы след в след и прижав к головам серые уши, Коскела с мрачным видом впереди и Антеро за ним на почтительном расстоянии… Под конец января в одном бою, в стычке, которые возникали тут и там на границе, когда сталкивались друг с другом небольшие группировки противников, финская сторона проиграла. Враги оттеснили отряд к реке и заставили отступить на лёд, который под пулями и тяжестью сломался. Несколько человек угодили под воду, в том числе Коскела, которого вытащили едва живого от переохлаждения, к тому же, раненного. Он был весь синий и сердце у него едва билось, когда его дотащили до полевого госпиталя, где ему мало чем могли помочь. Его спасли, но он здорово разболелся, его отправили в Петроской на более тщательное лечение. Как раз тогда Ламмио выбил для себя ещё один недельный отпуск для поездки домой — уже третий за зиму. Он узнал о происшествии и решил по дороге заехать в Петроской, чтобы навестить Вилхо в больнице. Во-первых, Ламмио полагал, что действительно может ему помочь — достать для него каких-нибудь продуктов или лекарств, которых не получить обычным способом. Ламмио мог попытаться улучшить его условия и вообще позаботиться о нём, если ему что-то требуется. Во-вторых, несмотря на спектакль, который Коскела разыгрывал, Ламмио был уверен, что ещё не скоро станет для него чужим. Вилхо будет рад его видеть, даже если это пошатнёт его неприступные позиции. Ламмио собирался быть с ним ласковым и приветливым, хотя бы просто как с другом и сослуживцем — от этого будет только польза. В-третьих… Ламмио и сам соскучился по нему. Дело было не в прежней телесной тяге, не в вожделении… А может быть, и в них? Ламмио ещё не терзался от своей зависимости, но чувствовал, что рано или поздно она снова припрёт его к стенке. Излечиться от неё насовсем невозможно, даже самой прекрасной любовью — только получить отсрочку. Пока Ламмио мог внимать доводам рассудка и вести себя осторожно, но когда он начнёт изводиться и лезть на стены, ему будет труднее контролировать свои действия, а это чревато. Следовало заранее озаботиться добычей необходимого лекарства. Антеро представлял собой идеальное утешение, но до него не добраться. Значит, следовало прибегнуть к обычным довоенным методам. Нужно было найти новую связь, подобрать себе любовника, хоть самого жалкого и ничтожного — Ламмио удовлетворился бы любым вариантом в качестве временного… Но стоило оглянуться вокруг, и становилось тошно и противно. Стоило задуматься, и мысли возвращали его к Коскеле. Стоило провертеться ночь на жёсткой походной постели, и в невыносимо тоскливый предутренний час эта идея уже не казалась жестокой и безумной. Ламмио сделал всё, чтобы оттолкнуть Вилхо от себя и обезопасить его. Но период великодушия миновал, и пришёл срок снова становиться эгоистом и хищником. Он не мог не думать, как хорошо было бы начать с Коскелой всё сначала. Повести дело так, как изначально планировалось и как всё шло, пока Ааро не увлёкся и не сбился с правильной позиции. Просто секс без обязательств, хотя бы раз в месяц — этого мало, но было бы достаточно, чтобы не сходить с ума. Внешность Коскелы, его тело, сила и послушность — всё Ламмио устраивало. Ааро с каждым днём всё больше жалел, что порвал с ним. Постепенно приходило осознание, что следовало как-то сохранить отношения. Может быть, ещё не поздно всё наладить? От идеи как-нибудь заполучить Антеро Ламмио не отказывался и знал, что не откажется никогда. Вилхо это не устраивает, и на этой точке они расходятся, но всё равно, прощупать почву стоит. Заснеженный и затихший Петроской показался совсем провинциальным. Захотев чуть поностальгировать по недавним временам, Ламмио посетил барак на берегу, где вынес столько любви. Там ничего не изменилось, кроме занесённого сугробом крыльца. Не составило труда отыскать Коскелу в госпитале. Он занимал место в дальнем углу общей, шумной и душной палаты. Он был исхудавший, измученный, совсем больной, прикованный к кровати из-за ранения в ногу. Но войдя и столкнувшись с ним взглядом, Ламмио заметил, как его глаза вспыхнули. Ааро подошёл к нему как ни в чём ни бывало, с весёлой улыбкой заговорил о всякой всячине, о ротных новостях, о своей предстоящей поездке в Хельсинки, о положении на фронте, стал выкладывать в изножье койки нехитрые гостинцы, которые сумел добыть в городе. Неподалёку нашлась свободная кривоватая табуретка, и Ламмио, поднеся её и сев рядом, наконец оглядел Вилхо как следует. Он тоже сел на постели. Охрипшим, едва слышным голосом Коскела объяснил, что у него ларингит и что он почти не может говорить. Но это ерунда, конечно же, через пару недель он вернётся в строй. И это было правдой, несмотря на его болезненный и поникший вид. Ему, похоже, здорово досталось. Страшно представить, что ему пришлось пережить. Ламмио исподволь рассматривал его запёкшиеся губы, изрезанные так глубоко, что рваные поперечные полоски на них были бордовыми. Казалось, от легчайшего натяжения, от грубого слова или глубокого вздоха из них засочится кровь. Коскела был печальный и потерянный, сейчас без своей сумрачной брони — такой беззащитный и уязвимый. И всё-таки до конца было далеко. Сломленным его никак нельзя назвать. Его запасы неистощимы, было ясно — он поправится и устало возьмётся, как и прежде, сворачивать горы. Он был рад Ааро видеть, но не мог этого выразить даже улыбкой — только взглядом и прикосновением к руке, которое Ламмио щедро ему подарил, освободив от перчатки и дав ему свою холёную и нежную ладонь. У Коскелы руки были в ещё худшем состоянии, чем осенью: помертвевшие кончики пальцев, последствия обморожения, пузыри и фиолетовые рубцы. Заживёт как на собаке, конечно. Но весь он был такой: истерзанная ледяным ветром кожа, бесчисленные царапины и язвы, загноившиеся, как у хворой кошки, глаза, глубоко въевшаяся всюду грязь, да наверняка и насекомых немало — весь он был тугим клубком боли и страданий, и Ламмио понимал, что является не последней тому причиной. И это к нему-то Ааро, как всегда вычищенный до блеска, тщательно выбритый, облившийся с утра одеколоном и идеально одетый, по привычке пришёл в поисках утешения? Было бы смешно, если бы не было так грустно. Не тратя малые силы попусту и стараясь меньше напрягать изъеденное жестокой болезнью горло, Коскела произнёс, видимо, то одно, что было для него важно. То, что стоило ему бесконечно дорого и что далось тяжелее всего, что он вынес. Должно быть, эту данность он безуспешно оспаривал на протяжении своих трудных зимних месяцев, это решение, это признание он пронёс через все мучения и через самое сложное испытание, которое едва не стоило ему жизни. — Я люблю тебя, — он произнёс это едва слышно. А сколько за этим терзаний, затраченных сил и бессилия, ужаса, обжигающей холодной воды, врывающейся в нос и горло, тяжести льда, давящей на грудь, тягостных часов без сна наедине с подступающей смертью… До какого же отчаяния он должен быть доведён, чтобы вот так об этом сказать? Ламмио насторожился, отодвинулся и отнял руку. Эти слова произносили ему впервые, не считая прекрасных стихов, да восторженного лепета, который порой вырывается у особо впечатлительных натур в постели. Но вот так, всерьёз — никогда. Ааро всегда хотел любви, но ни от кого не желал слышать этих унылых обвинений. Ведь такие слова — не более чем уловка, бесхитростный и недостойный приём, чтобы кого-то опутать. Нет, он в такую ловушку не угодит. Эти проклятые слова Ламмио хотел бы услышать лишь от одного человека. Коскела этим человеком не являлся. К тому же, смысл этого внезапного признания очевиден: Коскела требовал отступиться от сокровища, которое Ламмио всюду носил с собой. Вилхо вновь об этом просил, уже не голословно, а на основании мук, которые он претерпел, на основании недель и месяцев, которые провёл в борьбе с собой. Борьба, похоже, оказалась напрасной. И вот он снова просит о снисхождении, о милосердии, о жертве… Но Ламмио ничем жертвовать не собирался. С какой стати? Ааро не стал бы отказываться от Антеро, от себя самого, от своего счастья — чтобы утешить и оправдать чужую боль. Ожидать этого от Ламмио — верх наглости и ничем не подкреплённой самонадеянности. Это невозможно. Возмутительно. К чему эти упрёки? Пусть Ламмио заслужил подобные обвинения, но Вилхо он о любви не просил. Свобода Ааро не нужна, но и связывать себя он никому не позволит… Ламмио насупился, прикидывая, что сказать, потому что Коскела, не отводя глаз, ждал ответа. Что за бесчестный приём — заставить Ааро чувствовать себя злодеем, бесчувственным негодяем, неблагодарным подонком. Что ж, он таков и есть. Как это глупо и жалко — признаваться в любви после всего, что Ламмио с ним сделал. Даже забавно — после всего, о чём Ааро предупреждал и от чего предостерегал в начале их отношений… Коскела расценил его заминку по-своему и, тяжело сглотнув, что явно доставило ему острую боль, продолжил сорванным шёпотом: — Почему тебе не достаточно меня? Разве я мало сделал? Я сделаю ещё больше! Я на всё ради тебя готов… Ламмио ещё отодвинулся и усилием воли поборол желание вскочить и уйти. Нет уж, ему есть, что ответить. В груди закипала злость: его пытаются сделать виноватым в чужих заблуждениях, в то время как сам он всегда избегал привязанностей — именно чтобы не выходило таких вот недоразумений. Он всегда чтил и оберегал душевную неприкосновенность, и свою, и чужую, и никого не вводил в обман. Он хотел всего лишь объятий, а на него накрутили каких-то тяжёлых уз, на которые он не давал согласия. Он заговорил также тихо, но ядовито и с вызовом. Ламмио чувствовал себя уверенно, он мог позволить себе что угодно, он ощущал безнаказанность, которую давала ему красота. Он мог ранить, оскорблять — Коскела всё стерпит. Красота способна совершать чудеса без числа — боль, которую она причиняет, тоже своего рода подарок. Ведь что, в конце концов, Коскела в нём нашёл, кроме красоты? Во что ещё влюбился? Так пусть же получше разглядит наполнение, пусть прямо столкнётся с истиной — тогда не будет столь опрометчив в суждениях. — А почему мне должно быть тебя достаточно? Чёрт побери, я не твоя собственность. У тебя нет ни малейших оснований предъявлять мне какие-то требования. Что ты такого для меня сделал? Трахался со мной? Вот уж великое одолжение, спасибо! Смею надеяться, ты не перетрудился. Воюешь ты не для меня, а для себя. Я командир роты, если ты не забыл. Я тебе ничего не должен. Коскела слушал и всё больше мрачнел. Снова на его изнурённом лице застыла непроницаемая ледяная маска. Медленно отмеряя каждое движение, он отвернулся, забросил на койку ноги и лёг, уставив помертвевший взгляд в потолок. Всё его тело едва заметно подрагивало, воздух из горла вырывался с тихим хрипом. Ламмио уже не мог остановиться. Его самого собственные слова болезненно задевали. Он знал, что прав и был уверен в каждом пункте, и всё же за глазами закипали едкие слёзы обиды. — И вообще, что это значит? По-твоему, если ты говоришь мне «люблю», это даёт тебе какое-то право на меня? Что ты подразумеваешь под своей, так называемой, любовью? Что я должен тебя слушаться? Нет, меня это ничуть не прельщает. Как это там говорится? «Любовь долготерпит и милосердствует». «Не завидует, не превозносится, не раздражается» и ещё много чего, уж не помню сейчас. «Всё покрывает, всему верит, всё переносит». Так что если ты выдумал себе любовь, то не требуй от меня невозможного. Или лелей свой нафантазированный идеал, или принимай меня таким, каков есть. А я, как видишь, отвратителен. Другого не завезли. Можешь страдать сколько угодно, но я от этого не исправлюсь. Если хочешь — упрямься дальше, загоняй себя в могилу и не роняй своей гордости. Но если ты хочешь мне добра, то согласись со всем, что делаю. Коскела издал клокочущий смешок и чуть улыбнулся, конечно, не от того, что ему стало весело. Одна из бороздок на нижней губе разошлась и на отслоившейся сизой коже выступила яркая капелька крови. Он повернул голову и посмотрел на Ламмио так невыразимо печально, что серый карельский мрамор дрогнул бы. Но своё сердце Ламмио ощущал гранитом. Он знал, что сейчас никого не обманывает. Главное — себя. — Надеюсь, ты не ждёшь от меня ответного признания? Его не будет, — вдруг Ламмио осёкся, сообразив, как может вывернуть разговор и подвести его к первоначальной цели своего визита. Сейчас это казалось неуместным и нелепым, но честность так честность. Внутри всё ещё бурлило возмущение, но Ламмио постарался смягчить голос и взглянул примирительно, насколько это было возможно, — Я никого не люблю. И ни с кем не смогу ужиться. Уж извини, но я не создан для всей этой чуши «про долго и счастливо», я сам по себе. Ты знаешь, меня только одно интересует, я тебе на этот счёт никогда не врал. Но ведь мы можем быть друзьями, Вилхо? Как раньше? Можем встречаться и спать вместе, если хочешь. Во всяком случае, мне бы этого хотелось. Ты мне очень нравишься и я нуждаюсь в тебе… Только не надо на меня давить. Не проси меня отказаться от Антеро. Я этого не сделаю. Я сам как-нибудь с ним разберусь, а ты просто не мешай. В конце концов, я могу быть с вами обоими. Мне ведь не трудно, меня хватит… — Какая гадость, — Коскела тихо, но резко его прервал. Это короткое восклицание было наполнено горечью и возмущением, и довольно справедливым, так что Ламмио одёрнул себя и прикусил губы, поняв, что говорит что-то не то. Коскела зло и измученно смотрел в потолок, на его покрасневших заплывших глазах лежала плотная пелена слёз. — Нет, я имел в виду, что… — Ламмио замялся и не нашёл, что сказать. Именно это он в виду и имел: «я хочу пользоваться тобой до тех пор, пока не доберусь до Антеро, а как только доберусь — там уж мне сам чёрт не брат. А ты можешь оставаться в качестве бессловесного, бесправного и не особо привлекательного запасного варианта, который, возможно, и не понадобится никогда, если только Антеро не будет дурить — а он не будет, если его приручить. Тебя же — удалось…» И эта жалкая увёртка, что «ему не трудно», что его хватит на двух любовников — действительно гадость. Всё, что Ааро сможет Коскеле уделить, это скудную ласку из жалости. Но и жалость у него едва ли найдется, когда у него будет Антеро. Потому что Антеро он отдаст всего себя. — Ты прав. Но раз уж ты на всё ради меня готов, почему бы тебе не смириться с этим? — Ламмио чувствовал себя загнанным в угол своими собственными доводами, но сдаваться не хотел. Он уже не злился, он был, скорее, удивлён своей низостью, но с главной позиции отступить не мог, — нравится тебе это или нет, но Антеро будет моим. — Не будет! — Коскела почти рявкнул, так что на них даже обернулись сидящие в палате посторонние. Вилхо схватился рукой за шею, его лицо исказилось от боли. Бешеным рывком он снова сел и придвинулся к Ламмио, преодолевая себя, заговорил ломающимся и прерывающимся голосом, — ты чертов идиот, как же ты не понимаешь? Ты ему не нужен. Как и он тебе! Это бред! Зачем ты создаёшь проблемы на пустом месте? Оставь его в покое! — Ну, как знаешь. Я пойду. Поправляйся… — Ламмио оттолкнул его, поспешно поднялся и вышел. Он чувствовал, как горят уши и в груди снова вскипает гнев. Что и говорить! Правда глаза колет. Конечно, никто никому не нужен. Но от этого ситуация легче не становится… Она не стала легче с течением дней. Встреча с Коскелой совершенно выбила Ламмио из колеи. Он постоянно об этом думал, повторял сказанные слова и убеждал себя, что иначе нельзя. Дома в Хельсинки Ламмио не нашёл покоя, да к тому же разругался с отцом из-за ерунды и в итоге вернулся из отпуска раньше срока. Его всё острее охватывало беспокойство, он плохо себя чувствовал, всё валилось у него из рук. У него болела голова, болело всё внутри — наверное, нарочно, чтобы заглушить ощущение своей вины и жестокости. Ааро подумал было, что это приступом накатывает его проклятая зависимость. Но дело было в другом. Время вышло. Полученный от Антеро благотворный заряд израсходовался. Скоро от разумной уравновешенности ничего не осталось. Как всегда, дальше — больше. Раздражение вспыхивало по любому поводу, и вело за собой слёзы и кое-как подавляемые истерики. Ламмио замыкался в себе и избегал любых пересечений с людьми, но служба требовала от него разговоров и разбирательств, и они давались ему всё труднее. Кожа на опалённом лице горела и саднила. Боль расползалась из груди во все стороны, вцеплялась в горло и в рот, наливала ломотой кости, стягивала мышцы тяжестью и бессилием, растекалась по спине колючим изматывающим ознобом. Он заболел, только и всего. Простудился в дороге, подхватил инфекцию в госпитале или же переволновался. Поднялась температура, забило нос и голову, мучительная слабость валила с ног. Ламмио слёг с лихорадкой, но долго отлёживаться на передовой не полагалось. Всё равно приходилось каждый день подниматься, приводить себя в себя в порядок и делать дела. Работы было не так уж много, но, набегавшись и немыслимо устав, Ааро уже к обеду терял возможность шевелиться. Но и спокойно отдохнуть не удавалось. Ему казалось, что его сон поминутно прерывается — то посторонним шумом и недалёкими взрывами и стрельбой, то запутанными кошмарами, то жаждой, раздирающей пересохшие губы, то невозможностью вздохнуть из-за душащего насморка. Больше всего на свете он хотел увидеть Антеро и получить от него хоть какое-то утешение, хоть зыбкую тень надежды, что когда-нибудь, как-нибудь всё наладится. И это, как ни удивительно, осуществилось. В конце мучительного февраля Ламмио случайно столкнулся с ним в расположении штаба. Коскела был всё ещё на излечении, должно быть, лишь благодаря этому обстоятельству Антеро в кои-то веки остался без надзора. Шанс один на миллион, но Ламмио был на тот момент слишком слаб, болен, подавлен, да и вообще не готов к атаке. Мимолётное пересечение в снежных сумерках — не дольше нескольких секунд. Антеро приостановился и кивнул — наверное, показалось. На вид он был в не намного лучшем состоянии, чем Коскела, но нежное сияние его красоты не могли заглушить поверхностные изъяны. Печальное изящество увядания, для таких — только труд и ранняя старость, но сколько же нежности таили его лицо и фигура. Никакие льды, злые реки и свирепые ветра не могли заглушить тепла, затушить крохотный огонёк, что тут же согласно и радостно вспыхнул в сердце. Этой ничтожной малостью Ааро был так смятён, что чуть было не опустился тут же на вытоптанный снег и не закрыл горящее лицо руками. Но ему хватило выдержки вернуться в тесную, убогую, наспех вырытую землянку — лучшее, что на тот момент у них было, и разыскать в уголке Сампо, свернувшуюся на чьей-то пробитой пулями шинели. Ламмио долго её обнимал, долго жаловался ей в чёрное шёлковое ухо и ещё дольше благодарил. Ему стало легче. Совсем немного — лишь настолько, насколько мог его спасти равнодушный взгляд обожаемых глаз. Этот взгляд ничего не обещал, Ааро лишь сам поселил в душе отголосок смутной надежды. Этот скромнейший подарок помог ему продержаться до весны. Ламмио продолжал хворать. У него болело горло, его мучил кашель, ему становилось то легче, то хуже. С одной стороны, он совсем измучился. С другой, на фоне общего ослабления организма его не терзала проклятая зависимость — просто не было на это сил. Болезнь отпустила его совсем только в апреле, когда, наконец, сошли снега и зазеленел лес. Для всех весна стала возвращением к жизни. Все зашевелились и сбросили тяжёлые зимние шкуры, заулыбались, заговорили веселее и громче. Военное положение стабилизировалось, больших боёв в обозримом будущем не предвиделось. Всех погибших подобрали и похоронили, а оставшиеся собирались жить долго. Финское наступление остановилось на Свири. Рота, которой руководил Ламмио, заняла сложный участок фронта и выстроила на нём надёжную оборону. Здесь им теперь стоять и стоять. Можно было обживаться, обзаводиться землянками и хламом, кому повезёт — любовницами, кому повезёт ещё больше — лесными тропами, ведущими к потайным ручьям и озёрам. Никаких развлечений не предполагалось, но солдаты пока не скучали. Безделье стало для них благословенной передышкой, отдыхом от зимних бурь. Теперь только греться на солнышке и торопиться урвать побольше от весенней радости, объединиться с природой, с травой и листвой, с цветами среди камней. С зайчиками, пересекающими тропинку, с мелкими белыми бабочками, залетающими в окопы, и птицами, всё поющими о своём. Всё было прекрасно, свежо и ясно, но для Ламмио это всеобщее возрождение означало и возобновление каторги. Как только он пришёл в себя, окреп и избавился от рассованных по всем карманам носовых платков, на него накатила прежняя телесная тоска. Снова Ламмио почувствовал себя живым и сильным, красивым и всё ещё преступно молодым, полным любви и жажды любви. Это было бы чудесно, если бы, словно обострение душевной болезни, не шло в связке с физической маетой. Она налетала всё чаще, давила, выкручивала и требовала, и вот, стала непрестанной. Мысли о сексе не давали ему нормально работать, а в свободное время лишь при громадных усилиях воли ему удавалось читать или поддерживать нить разговора. Что касается самоудовлетворения — этот способ никогда для него не действовал. В этом случае Ламмио не чувствовал никакого утоления и не испытывал ничего, кроме стыда и омерзения. Тяга не была ещё не мучительной, ещё не до невыносимости острой, но Ламмио знал, до того момента, когда она станет невыносимой, лучше не доводить. Снова его как магнитом потянуло к Антеро, благо стали возможны более частые пересечения. Как и прошлым летом, куда бы Ламмио ни пошёл, всюду находил его. Больше Ламмио не боролся с собой, не бежал от неизбежного — теперь он с волнением шёл прямо навстречу. Ламмио даже готов изменить своё поведение, хоть для него это было непросто, и перестать цепляться к солдатам с замечаниями и нравоучениями. Пусть уж ведут себя как хотят. Главное, чтобы Антеро заметил и оценил эту перемену… Но до Антеро вновь было не достучаться. Он никогда не был один — всегда со своими приятелями и сослуживцами. Это бы ещё ладно, но рядом Антеро цепным псом кружил Коскела. Сам Антеро не поднимал глаз, ни на что не отзывался, вёл себя тише травы и являлся воплощённым целомудрием. А стоило Ламмио задержаться возле него на секунду, хотя бы чтобы полюбоваться, — тут же возникал Коскела и решительно и даже резковато оттеснял Ааро подальше. Вилхо вылечился и к весне тоже ожил и даже как будто похорошел. То ли это глаза Ааро увлекала весенняя пелена нежности, то ли Коскела, как и все солдаты, изыскал возможность отчиститься, содрать с себя зимнюю копоть, подстричься, побриться и снова стать похожим на человека. Зарубцевавшихся шрамов на нём прибавилось, как и морщинок вокруг глаз, но в целом он, как ни странно, ничего не потерял. Лишь круче закалился и стал ещё сильнее. Он казался Ламмио почти таким же, каким был прошлой весной, когда Ааро старался себя убедить, что сможет его полюбить. Пусть исхудавший, усталый и понурый, но Вилхо был всё таким же стройным и статным и выгодно выделялся среди мелкой солдатской шушеры. Говорить о красоте не приходилось, но от него веяло мрачной силой, мужественностью, чем-то звериным и вместе с тем благородным. Несмотря на то, что отношения их зашли в тупик, всё в нём оставалось знакомым и близким, и потому манящим, и Ламмио испытывал привычное, как будто автоматическое влечение к нему. Но Вилхо тоже стал недосягаем. Пройдя через свои зимние испытания, он по-настоящему взял себя в руки и теперь, даже если что-то и чувствовал, скрывал это так надёжно под коркой внешнего льда, что Ламмио не улавливал в нём ответной тяги. Неужели его любовь погибла, неужели он смог от неё избавиться? Нет, вряд ли. Но его злость и упрямство были сильнее любви. Близился большой праздник, который в некоторой мере ознаменовывал окончание наступления — день рождения Маннергейма. Это событие требовалось как следует отметить. Солдатам полагалось по бутылке коньяка на отделение, но они всеми правдами и неправдами добывали дополнительную выпивку. Ламмио в этом ограничен не был. Положение обязывало его организовать застолье по высшему разряду, поддержать честь роты и не ударить в грязь лицом перед товарищами. Угощаться было особо нечем, но достаточный запас спиртного был доставлен загодя. Офицеры не меньше, чем солдаты, ждали знаменательного дня, когда можно будет дать себе волю и оторваться. Ламмио раздражала эта нелепая кутерьма: воровство, отлучки, спекуляции и всеобщий ажиотаж по поводу предстоящей гулянки. Сам он в алкоголе и веселье не нуждался — его зависимость была иного рода. Пьянка могла выйти боком, если враг прознает и пойдёт в наступление, а его и остановить будет некому. Но ничего не поделаешь. Ламмио посещала мысль, что из праздника можно извлечь выгоду для себя. Он чувствовал, что такими темпами — постоянно видя Антеро и Коскелу, продержится недолго. Ему требовалось сбросить внутреннее давление, хоть как-нибудь, а что может быть проще, чем переспать с кем-нибудь с пьяных глаз? Это едва ли принесёт ему удовольствие, но зато удовлетворит его на несколько недель, даст хоть малую передышку. Ламмио нарочно пригласил на свой праздник побольше чужих, мало знакомых офицеров из стоящего по соседству батальона — с кем-нибудь да удастся найти общий язык. Никто из приглашённых Ламмио не привлекал, но среди них было несколько парней, довольно наглых и высокомерных, но, в силу возраста, податливых. В полумраке кто-то из них мог сойти за симпатичного, а один, швед по имени Петер, так и вовсе внушал Ламмио если не надежды, то подозрения. Ламмио прежде пару раз пересекался с ним в батальонном штабе и видел его в Петроское. То, что Петер предпочитает мужчин, угадывалось в его повадке, во всяком случае, слухи про него ходили давно. Сделать его своим любовником не тянуло — как человек он был неприятен, да и места их службы располагались в отдалении. Ааро не имел на него никакого влияния и вообще не хотел связываться с такой сволочью — даже Ламмио считал его трусом и бестолочью. Но тем лучше. На один раз этот Петер мог бы согласиться по доброй воле, а потом не пришлось бы сталкиваться с ним и испытывать неловкость. Почему бы не попробовать напоить его, напиться самому и получить хоть что-то? Такую возможность не следовало упускать, ведь неизвестно, когда представится следующая. Ламмио скорее заставлял себя пойти на это, чем действительно хотел. Это возня казалась ему противной и гадкой. Он вообще замечал за собой, что прежде, до войны, в подобную авантюру кинулся бы с лёгкостью и азартом, а теперь его прямо с души воротило. Почему? Неужели повзрослел? Стал слишком разборчив? Нашёл, что искал? Как будто кофе настоящего попробовал, и теперь тошнит от желудёвых и ячменных суррогатов… Коскела тоже был приглашён на празднество, но можно быть уверенным, что он не придёт — будет гордо хлебать самодельную брагу со своим отребьем. И то хорошо — не будет смущать и ставить палки в колёса. Ламмио слышал от кого-то из знакомых, кто знал Коскелу ещё до Зимней войны, что в пьяном виде Вилхо устраивает драки и скандалы. Ну вот и пусть лупцует своих выродков и не мешает достойным офицерам отдыхать. В начале июня пришёл знаменательный день праздника. Ламмио привёл себя в идеальный порядок, расфрантился как мог и нацепил все награды — смешно, было бы ради кого прихорашиваться. На первый взгляд Петер показался ему совсем невзрачным, долговязым и несимпатичным — даже форма на его несуразной фигуре сидела нескладно. Но стоило опрокинуть первую рюмку, и Ааро почувствовал, что смягчается и что на сердце приятно теплеет. С опьянением на него нашла ласковая снисходительность. И вот уже Петер показался ему забавным, ведь и впрямь: худенький и чистенький, с волосами цвета пшеницы и бесхитростно голубыми глазёнками. Один из прибывших с ним товарищей — конечно же, самый уродливый и порядочный, обращался с Петером с такой теплотой, доверительностью и тревогой, что явно угадывал в нём массу незримых достоинств. Мало ли, что там у них? Ну и пусть. Ламмио не было до этого дела. Он не будет ни во что вмешиваться и вреда этому мальчишке не причинит — просто пьяное приключение, с кем не бывает? Пересилив себя, Ламмио постарался быть, как когда-то до войны умел, обворожительным — ласково улыбался одному Петеру, называл его по имени, заинтересованно поглядывал и держался к нему поближе. Петер всего этого как будто не замечал, но от ненавязчиво оказываемых знаков внимания его лицо розовело и глаза смущённо опускались. Видимо, он был в этих делах робок, но положение расценил верно. Ничего ещё не было решено и сказано, но невидимая нить солидарности и лёгкого влечения между ними натянулась. Гости прибыли к вечеру — всего человек шесть из другого батальона, да ещё несколько своих офицеров. Карилуото тоже был здесь — его общество Ламмио ценил, а на застолье он и вовсе оказался незаменим. Карилуото был общительным, открытым и лёгким на подъём, свежим и звонким как майский ручей. Даже война второй год не могла загасить его прелестную огневую юность. Стоило выпить, и он совсем разошёлся — раскраснелся, расшумелся, заблистал глазами. Он был из культурной и интеллигентной семьи, и на военную дорогу его занесло лишь по причине наивного патриотизма. Кроме всех прочих достоинств, Карилуото замечательно пел. У него был хорошо поставленный голос — он как-то рассказывал, что в детстве занимался пением профессионально. Ему не требовалась музыки, сам его голос звучал так чисто, умело и твёрдо, что вызывал вокруг заворожённую тишину. Во время застолья Ламмио сидел рядом с ним, позволяя ему добродушно всеми командовать, произносить тосты и задавать тон. Сам Ааро вскоре сник. Он вообще быстро напивался, с нескольких рюмок терял силы, и его начинало клонить в сон. Гулянка шла своим чередом: вспыхивали споры, с руганью и шутками обсуждались события, победы и провалы этой войны, разные случаи, подвиги и награды, следом шло перемывание костей отсутствующим и высшему начальству. В освещённой несколькими керосинками землянке было нечем дышать от спиртных испарений, дыма сигарет, людской пьяной тесноты и беспорядка. На воздухе было бы привольнее, но Ламмио сохранял надежду, что солдаты или хотя бы часовые не перепьются, а буянить руководству у них на глазах — неприлично. К ночи все порядком нагрузились и перешли на повышенные тона, но серьёзных разногласий не возникало. Больше всех веселящиеся, сидящие друг напротив друга Карилуото и Петер стучали по залитому коньяком столу кулаками, отбивая боевые ритмы маршей и оба вовсю горланили, обмениваясь криками и улыбками. Петер тоже рвался петь, хоть у него получался только рёв. Его товарищи подпевали и подзуживали его — у них он был любимцем и душой компании, а кроме того, его негласно уважали за то, что он прежде жил в Германии и хорошо говорил по-немецки. Ламмио сидел в углу возле самовара, привалившись плечом к Карилуото, неспешно курил и задумчиво разглядывал Петера, который был пьян уже почти до невменяемости. Он размахивал руками, проливал коньяк мимо рта и то и дело вскакивал, чтобы завести очередную песню. Петер уже изрядно всех утомил своими воплями, но успокоить его не представлялось возможным. Ламмио ещё не терял надежды под каким-нибудь предлогом выволочь его на улицу, встряхнуть, может даже водой облить? И поставить перед фактом. Согласится ли? Едва ли удастся добиться толку. Да и куда его вести? Всюду гнусная пьяная толкотня, а Петер вряд ли пожелает углубляться в лес, ложиться в траву, кормить комаров и пугать змей — он из домашних и изнеженных. Да и этот лепящийся к нему уродливый товарищ, что, судя по всему, за ним приглядывает и бережёт его как зеницу ока для себя, наверняка увяжется следом, чтобы не дать его в обиду. Впрочем, товарища тоже можно прихватить… Ламмио и сам был пьян, и потому терял способность разумно оценивать обстановку. Перед глазами у него всё плыло, пол покачивался, в груди разливалось жаркое томление, запутывающее мысли. Опьянение лишало его сил и стойкости, замедляло и словно прибивало к земле, но вместе с тем его желание близости не исчезало, но лишь плотнее скручивало живот мучительным и сладким кольцом. Желание росло, но становилось более ленивым и пассивным. Ламмио не хотелось ничего делать самому, он уже не был уверен, сможет ли вообще подняться с места. Но ему ужасно хотелось, чтобы его самого вытащили из-за стола, взяли на руки, утащили в берлогу и отымели — хорошо бы, чтобы жёстко и сильно, как тогда, прошлым летом, в лесу, с Коскелой… Ламмио смотрел на этого трескучего дурачка Петера — ничтожного и нелепого, должно быть, как и сам Ааро, ничего из себя не представляющего сынка влиятельных родителей. Может быть, он и впрямь предпочитает мужчин, но что с него возьмёшь? Он казался жалким, но Ламмио и тут отмечал — если бы они встретились несколькими годами ранее, Ааро ничто бы не смутило. Это теперь ему застят взгляд другие образы. Антеро чудесный, но за ним нужно чёрт знает как гоняться. А вот Коскела — другое дело, монументальное и верное. Как можно поставить рядом Вилхо и это недоразумение? Нет, даже и сравнить нельзя… Ламмио чувствовал, что от одной мысли о нём — о его руках, о его запахе и силе, о вкусе его поцелуя внутри разливается вожделение и потребность заскулить. Тяжёлая и жгучая страсть, которая придавливает, как могильная плита — этот никчёмный Петер не пробуждал и сотой доли подобного чувства. Невыносимо… Нет, если сегодня ему ничего не достанется, он точно свихнётся! Ламмио пронзило короткой смешной мыслью — бросить всё и пойти в лес, в волчью чащу, в пёсье логово, туда, где среди камней и черники Коскела гуляет со своими ублюдками, и Антеро тоже там, на покрове мхов, и гори оно всё синим пламенем. Пусть они разорвут его на части, но он будет счастлив. Пусть он уронит в самую грязь своё командирское достоинство, ну да бог с ним… Но Ламмио, конечно, не сделал бы этого. Он лишь перекатывал в голове восхитительные картины и тосковал по ним. Лес пришёл к нему сам. В первую секунду Ламмио подумал, что Коскела откликнулся на его зов, как и в тот волшебный летний раз, и испытал смутный порыв радости. Но зря… Его появление прошло незамеченным. Присутствующие галдели вразнобой, и тут Карилуото взбрело в голову вскочить и завести сольную партию. Все примолкли и в пьяном внимании уставились на него, некоторые даже прослезились от восхищения и красоты момента: Карилуото бросил хихикать, сосредоточился и старательно, пламенно и стройно запел что-то геройское и возвышенное. «Мужчина должен умереть молодым, пока его волосы пахнут цветами, женщины запомнят его красивым и смелым, он прекрасен, когда сражается…» Как раз под этот аккомпанемент в землянку ввалился Коскела. Вид у него был совершенно расхристанный — китель расстёгнут и надет кое-как, залитая рубашка выпущена из брюк, волосы встрёпаны, лицо выпачкано сажей. Он был как босяк, как обыкновенный шебутной солдат, налакавшийся едкой сахарной дряни, но и таким он не выглядел ни смешным, ни нелепым. Выражение его лица было презрительным, надменным, злым и холодным. Увидишь такого пьяного на улице — и мороз пробежит по коже, невольно попятишься, обойдёшь стороной, боясь встретиться с ним глазами. Коскела нетвёрдо стоял на ногах, покачивался и торопился на что-то опереться, но от него веяло смертоносной мощью — так же, как и всегда, но сейчас он производил жуткое впечатление. Обычно разумная и строго направляемая перед боем ярость плескалась в его гранитных скалах как море, что вот-вот выйдет из берегов и обернётся неуправляемой жаждой убийства. Большинство присутствующих в землянке сохраняли сколько-то пристойный вид. Ламмио так и вовсе, несмотря на духоту, ещё не позволил себе расстегнуть ни единой пуговицы или ослабить ремень на поясе. Правда, лицо у него горело и движения потеряли чёткость, но он знал, сам чист и ничуть не растрёпан. Эта маскировка была ему необходима, чтобы чувствовать себя уверенно в офицерском обществе. Но он ощутил себя беспомощным и уязвимым, стоило ему поймать тяжёлый и вызывающий взгляд Вилхо. Сразу становилось ясно, что Коскёла пришёл сюда не веселиться, не дурачиться и даже не скандалить. Он не собирался нарываться на драку — свирепая драка уже обеспечена. И даже не драка, а бойня, чистый акт насилия. Коскела пришёл с целью кого-нибудь искалечить, избить до полусмерти, и не трудно догадаться, кого. От него разило опасностью, как от встречной собаки, которая припадает на лапы и пристально смотрит, собираясь напасть — без лая, без рычания, без лишних метаний, но одним рывком, с безмолвным стремлением уничтожить. Ламмио стало не по себе. Вилхо медленно прохаживался по свободному углу землянки возле двери. Он был как огромная рысь, примеривающая перепрыгнуть через ручей — единственную преграду, что отделяет её от врага и добычи. Но перед Ламмио было достаточно преград. Обойти стол Коскела не мог, всюду сидели и горланили люди. Прежде чем наброситься на него, Коскеле придётся уложить всех прочих, а это ему не удастся… Нет, что за чушь? Ламмио постарался прогнать наваждение. Чего ему бояться? Он хозяин положения. И всё же Ламмио чувствовал, как с каждой секундой внутри нарастает тревога, как чаще бьётся сердце, предательски сжимается желудок и всё тело сковывает дрожь. Но это был не только страх. Плотно с беспокойством сплеталось мучительное напряжение другого рода — прожигающее насквозь возбуждение. Вожделение выворачивало его наизнанку — результат действия адреналина, опьянения, желания, наполняющего храбростью, и испуга, делающего ноги ватными. Гневный взгляд Коскелы так и говорил: «Вот доберусь до тебя!» Ламмио буквально кожей чувствовал, что его хотят ударить, причинить ему лично, его красоте и хрупкости грубый физический вред… Но и в этом тоже было что-то возбуждающее, что-то и унизительное, и лестное, охватывающее огнём — быть желанным вплоть до насилия. Коскела пришёл именно за ним. Да, Вилхо не всё равно. Как это славно… Если сдёрнуть с него покров сдержанности и самоконтроля, то под ним он будет далёк от равнодушия. С их ужасного объяснения в госпитале прошло полгода. Коскела держался так холодно и отстранённо, что Ламмио в последние месяцы стал опасаться, что Вилхо смог подавить в себе страсть, что больше ничто их не связывает, и у Ламмио нет над ним власти. Но вот она, власть — в его ярости на себя самого, за то, что он не может преодолеть эту тягу. В схватку с ним Ламмио не полез бы, но приятно было чувствовать себя его целью, видеть, что Вилхо будет драться с кем угодно, потому что хочет наказать Ааро за то, что жаждет его. Так Коскеле и надо! Пусть ревнует, пусть бесится, пусть, в конце концов, приползёт, истерзавшийся, сломленный и на всё согласный, принесёт шею под нож… Мысли у Ламмио путались, было страшновато, но не верилось, что Коскела сможет его побить. Даже если и сможет, пускай, ведь под этим гневом он скрывает желание. Даже в таком зверском виде Коскела был привлекательнее всех прочих, всех, кто только может быть, и раз уж он здесь… Вот бы как-нибудь переключить его агрессию в иное русло — он ведь тоже этого хочет. Чёрт с ним с насилием, Ламмио многое бы вынес, если бы в итоге добился своего. Быть избитым и грубо взятым в ближайших кустах — безумие, но от мысли об этом тело прошивали молнии. Меж тем Карилуото закончил петь и, чуть смущённый, опустился на своё место. Ламмио поспешно встал, чтобы поддержать его настрой и достаточно твёрдым голосом произнести приличествующий моменту патриотический тост. Это могло разрядить обстановку. Едва ли это отвратит Вилхо от драки — его грозный вид говорил о необходимости выпустить пар, но подумалось, что заставить его выпить — первый шаг к тому, чтобы усмирить его, если это вообще возможно. Ааро шатнуло, но он схватился за нашедшееся рядом плечо и запальчиво взглянул на Вилхо, который выжидающе и злобно смотрел на него в ответ. Кто-то с другой стороны стола заметил появление Коскелы, ему тоже налили рюмку. Все выпили, закряхтели. Вилхо — после всех, залпом, медленно роняя тяжёлые движения. Тут снова вскочил Петер и, взмахнув руками, заревел немецкую песню. Это было неуместно и глупо, кто-то из товарищей потянул его за рукав, но Коскела был быстрее. Он что-то неразборчиво рявкнул, так резко и громко, что на него испуганно оглянулись те, кто ещё не заметил его прихода. Петер тоже повернулся и взглянул на него, пока только удивлённо. Он и Коскела оказались друг напротив друга. В воздухе повисло ощущение скорой грозы. Покачиваясь, Коскела заговорил. Язык у него заплетался, было не разобрать слов, которые он с усилием выталкивал изо рта, помогая себе жестикуляцией и гримасами. — Кто это говорит по-русски? — Петер сердито оборвал его. Тут и Ламмио сообразил, что фразы, которые Вилхо безуспешно пытался сложить, были русскими. «Сибирь, большая тайга. Доброго утра, хорошего дня». Снова с запозданием Ааро догадался, что этот русский выпад — ответ на немецкую песню. Провокация в ответ на провокацию. Хоть они тут и пьют за здоровье фюрера, но в солдатской среде Гитлера любят не намного больше, чем Сталина. — Коскела. Из Финляндии, — Вилхо улыбнулся, неловко, будто только сейчас, спустя долгое время, припомнил, как это делается. Его улыбка была всё такой же милой и робкой, какой Ламмио её помнил в моменты их нежности. Хрупкое украшение, как венок из тонких ивовых прутьев в пушистых почках, — я ем железо и цепи. — Ты что-то имеешь против меня? — Петер понял, что разговор не имеет смысла, что над ним издеваются, посерьёзнел и пошёл в атаку. Но что он мог? Только стоять и хмуриться. — Совет… советских союз социалистских… — Коскела снова попытался сложить русскую фразу. — Я говорю по-фински! И лучше бы тебе тоже, — Петер стоял, вытянувшись и сжавшись, боясь отступить или повернуться спиной. Он явно чувствовал себя неуютно. Вид у Коскелы был такой, что от него можно всего ожидать. Никто пока не решался одёрнуть его. Карилуото несколько раз позвал его по имени, но не добился реакции и замолк. И тут началось совсем странное. — Охотник на медведя, — Коскела пошатнулся, двинулся вперёд и, сократив расстояние, схватил Петера за плечо. Петер негодующим и резким жестом сбросил его руку, но Коскела, продолжая бормотать нелепицу, снова сгрёб его позади шеи, должно быть, так крепко, что лишил Петера надежды высвободиться, — писк, скрип, хруст… Снега целая куча, зимняя метель разгулялась… Коскела напевал детскую песенку, его хриплый голос плыл, мягко ведя простой ритм в замершей тишине. В такт своему стишку Коскела покачивался вперёд-назад, при этом цепко держа Петера за загривок и мотая его, как котёнка — то чуть отодвигая, то плавно возвращая его, притискивая к своей груди, стукая об себя, с каждым разом всё плотнее, пока не оказался так с ним близок, что коснулся носом его подбородка. Вилхо потряхивал его и почти обнимал, как в каком-то дурацком танце, как в объятии, которое сошло бы за дружеское, если бы не блаженное выражение лица Коскелы и не его рассеянная улыбка. Что за чертовщина? Все замолкли и озадаченно наблюдали эту странную сцену, кто с неуверенной усмешкой, кто с возмущением и гадливостью, а кто с опаской. Больше всех оказался сбит с толку сам Петер. Он был совершенно обескуражен и смотрел на Коскелу, как загипнотизированный, не сопротивляясь и невольно поддаваясь покачивающим движениям. Ламмио неловко поднялся, чувствуя, что должен вмешаться. Он ведь командир роты, он отвечает за действия своих людей и за эту пьяную выходку тоже. Другие, наверное, не видели в происходящем ничего предосудительного — только нелепую причуду. Но Ламмио в этих манипуляциях померещилось что-то неприличное, в голосе Коскелы — что-то фальшиво нежное. Ааро не мог на это смотреть, он и так был на пределе. Вилхо чудит, это ладно, но Петер может его не так понять… И вдруг, допев свой стишок и словно ставя точку, Коскела отпустил Петера, слегка оттолкнул его и в следующее мгновение ударил его кулаком в лицо, почти не размахиваясь, но так сильно, что Петер отлетел и рухнул. Грянул долгожданный гром. Моментально поднялась буря: шум, суета и суматоха. Коскела вскинул руки, разминая плечи, выкрикнул что-то и ринулся на Петера, словно разъярённый тигр. Тут же на Вилхо повисли те, что сидели к нему ближе. Коскела отступился от Петера и, ревя ругательства, принялся отбиваться. Человек пять сплелись, словно кошки, в безумный шипящий комок и покатились по землянке из конца в конец. Во все стороны полетели лавки, бутылки и всякий попадающийся под ноги хлам. Хруст дерева, звон стекла, металлический грохот, крики и вопли — всё завертелось дикой каруселью. Началась настоящая свалка. Ограниченность пространства играла Коскеле на руку. На него не могли навалиться сразу все, а с двумя-тремя противниками он справлялся, скидывая их с себя, хватая, отталкивая и беспорядочно раздавая удары направо и налево. Брызнула кровь из чьего-то разбитого носа, кто-то завыл. Ощутив как приступом накатывает бессилие, Ламмио опустился, благо его стул остался на месте, взял чью-то уцелевшую на столе рюмку и выпил. Тяжёлый стол тоже устоял, за его укрытием Ламмио был в безопасности. Карилуото не решался лезть в драку и из отдаления вразумлял Коскелу словами и убеждениями, но это не действовало. Коскела бился отчаянно, но вскоре его одолели, попросту задавили массой, повисли на нём и обступили, заломили руки и прижали лицом к полу. Не замечая боли, Коскела вырывался, поминутно скидывал с себя противников и снова падал под превосходящим напором. Рассвирепевшие товарищи Петера, одержав над ним верх, принялись его бить и топтать. Плюясь кровью, Коскела продолжал громко выкрикивать оскорбления в их адрес вперемешку со всякой околесицей. С разбитым лицом и в изорванной форме, он не собирался сдаваться. С большим усердием награждая его пинками, товарищи Петера скрутили его и попытались связать. Нашлись и ремни, и верёвка, но руки никого не слушались, а Коскела брыкался и бушевал, так что дело было небыстрое. Наконец, порядок был восстановлен, Коскела надёжно связан, а Петер пришёл в себя — у него явно был сломан нос, но пока он был больше испуган, чем зол. Переживая за Коскелу, Карилуото предложил отнести его в расположение его взвода и сдать на руки его людям. Развязывать Вилхо пока не стоило, а если просто так бросить его на земле, он мог застудиться или захлебнуться. Ламмио принял это предложение с энтузиазмом. В голове у него стоял сумбур, глаза сами собой закрывались, а у горла бродила тошнота — последняя порция коньяка была лишней. Но охвативший мысли вязкий туман прорезала ясная вспышка. Он подумал об Антеро — принцесса осталась без всегдашнего драконьего надзора. Ламмио с трудом управлял руками и ногами, но желание не покинуло его тело и отозвалось в тяжело бьющемся сердце острым трепетом. Правда, Антеро, скорее всего, тоже пьян в стельку, но Ламмио, несмотря на слабость, почувствовал в себе готовность хоть волоком его тащить на край земли, лишь бы получить хоть что-нибудь. К счастью, Карилуото сохранял относительную трезвость и знал, куда идти. Ламмио же не разбирал дороги и не соображал, что делает. Только одна мысль тянула его вперёд, словно на верёвке — Антеро. Непроглядно тёмный лес обступал стеной, шумели колдовские ели, ночная прохлада обжигала распалённое лицо. Ламмио не видел ничего впереди, кроме далёкого рыжего костерка среди скал и черники, кроме любви, обещанной ему судьбой, счастья, для которого больше нет преград. Пусть только на эту ночь.