Elisenvaara

Маленький шрам под глазом долго не заживал, долго напоминал о той безумной ночи. Хоть это и обошлось ему дорого и обернулось непредвиденными последствиями, Ламмио получил необходимое удовлетворение в высшей мере. Но поскольку был зверски пьян, он плохо помнил, что произошло. Остались лишь смутные образы тёмно-синего неба в звёздах и раскачивающейся земли, мокрого холода мха и шелеста, грубых движений и крепкой хватки — как раз такой, о какой Ламмио мечтал в тот вечер. Да и всю жизнь мечтал. Он как будто обнял Халленберга, настоящего, живого и сумасшедшего, действительно родственную душу, одержимую той же потребностью отыскать друг друга, вторую половину которой Ааро долго нёс в себе, словно тяжёлый груз. И принёс — к этому озёрному берегу, и отдал. Он ощутил всю эту любовь, способную перевернуть мир. Идеальный мир, в котором бы они оба существовали, промелькнул перед затуманенным взглядом и растаял, как весенний сон. Ламмио сознавал свою испорченность, свою неправильность, свою болезнь и греховность — зачем он такой? Кто его таким сделал? Обстоятельства? Личные склонности? Ааро не мог себя ненавидеть и не мог себя исправить, даже если бы захотел. Он такой, каков есть. И такой — для него, для Эмиля — отвечает его запросам, его желаниям и представлениям о воздаянии и о наказании, которое должен понести тот, который ускользнул — «побудь ты на моём месте…» Неужели было что-то в той далёкой роковой страсти — какое-то проклятие, что отбросило дьявольский отблеск на годы вперёд, на последующие поколения? В плену у этой страсти или только у своих фантазий — неважно, Ламмио лишь в этих руках мог обрести покой. Так должно быть всегда, к этому он должен стремиться, это его тревога и награда, которая умрёт вместе с ним. Вернее, он-то умрёт, а тревога останется. Развеянная в воздухе, подхваченная северным ветром, полетит изводить следующего. От судьбы не уйти… Как Халленберг смог добиться подобного эффекта? Ведь не бывает никакого колдовства. Есть лишь сила людского отчаяния, которое не проходит бесследно. Боль осталась с Ааро надолго. Застуженная спина всё лето не давала свободно двигаться. Маленький шрам на щеке превратился в белёсую отметину — лица не испортил, но словно подвёл черту, отделяющую одну треть жизни от другой. Во внешних обстоятельствах всё осталось по-прежнему. Линия фронта не двигалась. Где-то бушевали безумные сражения в небе и на земле, но под Свирью никаких перемен не предвиделось. Антеро не поднимал на Ламмио глаз и моментально испарялся, стоило его завидеть. Коскела ходил мрачнее тучи. Сообразил ли Вилхо, что произошло той праздничной ночью, что повлекла за собой его выходка? Видимо, да, и это нанесло ему ещё одну рану. Ламмио стоило больших трудов замять устроенное им побоище, в котором Коскела пострадал больше всех, но притом нанёс травмы, ущерб и оскорбления приезжим офицерам. Товарищи пострадавшего Петера требовали отдать Коскелу под суд. Но батальонный командир и сам знал и ценил Вилхо и не отступился бы от него так просто. Дело решили тем, что все были непозволительно пьяны, а значит, все виноваты. Драка сошла Коскеле с рук. Ламмио всё лето находился под впечатлением, был подавлен и вместе с тем надёжно утешен, и потому вёл себя осмотрительно. После произошедшего озёрного свидания он как будто присмирел. Хотелось бы самому себе сказать — поумнел, но вряд ли. Просто ослаб. Физически он нескоро пришёл в норму, а душевно что-то в нём исказилось непоправимо. Он уже не чувствовал себя так уверенно, как раньше. На этот раз удовлетворение не принесло ему блаженного спокойствия, не наделило фальшивой внутренней гармонией, не оглушило, а ведь именно оглушающий, наркотически усыпляющий эффект прежде любовь и несла. Теперь сомнения и недовольство собой стали его постоянными спутниками. Что-то грызло его — может быть, совесть, может, чувство вины. Её вели за собой долгие ночи без сна и одиночество. Скука и бездеятельность приводили к унылым самокопаниям, бесцельной, но непрестанной работе мысли, к печальным поискам ответов или хотя бы формулированию вопросов, к попыткам упорядочить тот хаос, из которого Ламмио состоял и в который нарочно загонял себя беспутным образом жизни. Что-то в нём рушилось и перестраивалось, не ведая верного пути, всё-таки тянулось к свету, к исцелению, которого он прежде не желал. Что-то в нём выправлялось, хоть это и не приносило облегчения, но Ламмио чувствовал, что меняется в лучшую сторону. А сколько ещё переделывать, перерабатывать того, что было заложено в пагубный фундамент в юности… Он лишь в самом начале этого бесконечного пути, но назад, к неведению и обволакивающей тьме, ему уже не вернуться. Перевоспитать себя, отказаться от закостеневших основ не удастся, но никогда не поздно повзрослеть. Проклятая зависимость не беспокоила Ламмио долго, до самой осени. Да и потом тоже. Вместе с ним самим она неясно преобразилась. Ааро не то чтобы взял её под контроль, но она больше не могла заставить его сотворить несусветную глупость. Ему казалось, что она потеряла над ним безусловную власть. Он всё ещё чувствовал себя никчёмным и беспомощным, но он уже не мог бездумно потакать своим прихотям. В душе бродила потребность в самоуважении. А это значит нести ответственность за свои действия. Доверять себе, ценить и не подводить себя, простить себя. Ламмио ощущал иногда знакомый порыв телесной тоски, чувствовал щемление в сердце и протяжную зовущую тяжесть, но теперь появилось верное средство. Достаточно было взглянуть в зеркальце над умывальником, найти эту несчастную светлую отметинку под глазом, и тяга отпускала, мысли о сексе заслонялись досадой. Как будто чудовище, смущённое и пристыжённое, вбирало когти и покорно отступало. Неожиданное и долгожданное свидание с Антеро не принесло Ламмио удовольствия и радости, как в первый раз. Куда сильнее было раскаяние, бессильная злость на себя — Ааро понимал, что сделал ещё хуже, когда и так хуже некуда. Да и в самой этой порочной любви, в смутном образе Халленберга ему чудилось теперь что-то жестокое и пугающее, обречённое на смерть. Это не отменяло того факта, что Ламмио принадлежал ему. Это решено раз и навсегда в день их встречи, а то и ещё раньше. Ааро не мог от него отказаться, но терзался теперь чувством вины перед Антеро и уже не мог — как будто чувствовал себя не в праве — вероломно его преследовать, принуждать, относиться к нему, как хищнику к куску мяса. Он должен был стать Антеро другом, приручить его, а вместо этого поступил с ним ещё гаже, чем в первый раз. Теперь при редких пересечениях Ламмио испытывал стыд, и уже сам не решался искать его взгляда. Всё здесь загублено, и лучшее, что Ламмио может сделать — оставить его в покое. Не отпустить, не потерять из виду — это невозможно, но хотя бы не лезть к нему и не портить его и без того невесёлую жизнь, а предоставить времени разрешить эту непреодолимую загадку. Ламмио не хотел быть ему ненавистным, быть насильником и растлителем — дело даже не в Антеро, Ламмио самому становилась всё более противна и унизительна эта роль. Он отчаялся добиться расположения Антеро и признал своё поражение. Проще от этого не стало, тяга не отпустила, но хоть от терзающих наивных надежд он избавился. Перед Коскелой Ламмио тоже чувствовал себя виноватым. Вилхо долгое время стойко держался и ничем себя не выдавал, но эта немыслимая пьяная сцена на июньском празднике показала, насколько Коскела уязвлён, как ему тяжело, как он запутался и как он, измученный, варится в котле собственных переживаний. Впрочем, кто его знает, в чём он варится? Насколько теперь он далёк или близок к освобождению? Сердце горестно сжималось от леденящей догадки — Коскела его разлюбил, не вынес этого последнего удара… Откуда это сожаление прокрадывалось в душу, почему оно так волновало? Неужели такова на вкус любовь? Это грустно. Время шло, а Коскела был всё так же холоден и мрачен. В отношении Ламмио он ограничивался исключительно служебными надобностями. Как и Антеро, он тоже сторонился, закрывался и стремился свести контакты к минимуму. Ламмио не мог его разгадать и снова и снова задавался тягостным вопросом — неужели всё? Когда Вилхо окажется окончательно для него потерян, и что ещё можно предпринять, чтобы этого не случилось? Уж точно не стоит его провоцировать и снова терзать, нельзя его обманывать. Теперь потребны другие методы, но какие? Великодушно было бы оставить Коскелу в покое тоже, забыть о нём и позволить времени его излечить. Ламмио ничего другого и не оставалось. Но эта проклятая сцена стояла у него перед глазами: рассеянная улыбка, делающая лицо Коскелы милым, беззащитным и притягательным, его голос и движения, которыми он потряхивал Петера за шкирку и прижимал к себе, и затем этот жестокий и дикий взрыв… Даже и много дней спустя, снова нахмуренный, сдержанный и грозный, Коскела оставался желанным. Зависимость пока не терзала Ламмио, не заставляла воспринимать Вилхо как тот же кусок мяса — это было что-то другое, что-то нежное, что навевало сожаления о тех довоенных временах, когда Коскела был мягок, послушен и счастлив. Хотелось его вернуть, хотелось возместить испытанную им боль и злость, хотелось быть к нему добрым, как он того заслуживает. Много чего хотелось… Быстро пробежало лето. Отлетела багряная осень и скорее, чем можно было предположить, свирские леса снова занесли непроходимые снега. Впереди простёрлась бесконечность белизны, тьмы и холода. Быт на линии фронта устроился. У каждого был теперь свой угол, свои обязанности и неограниченный запас ничем не занятого времени. Жизнь вошла в бездельную и тоскливую колею. Все смирились со своим положением, утеплились, приучились спать без конца и выбрасывать дни десятками, сотнями, не считая потерь. Во всяком случае, лучше так, чем нести потери в боях. Ламмио оглянуться не успел, как оказался в своей заваленной снегом до крыши землянке. Один, с Сампо, с шахматами, радио, чаем и печкой и со сверлящей горло затяжной изматывающей простудой, что снова привязалась к нему, как только землю скрыл белый покров. Ааро пытался лечиться, но ничего не помогало. Он догадывался, что эта болезнь отчасти психологического свойства. Проклятая зависимость всё-таки владела им и, не находя выхода, подтачивала организм, лишая сил. Испытанное средство больше не сработает. Прежний ответ на все вопросы, пункт на замкнутом круге — переспать с кем-нибудь, чтобы ненадолго заглушить внутренний отчаянный вой. Теперь его не заглушишь. Попытка была бы бессмысленной маетой, заранее обречённой на провал. В свирской глуши не осталось ни одного кандидата в любовники. При следующей поездке домой в отпуск Ламмио тоже не смог ничего достичь. Он как будто лишился бесстыдного языка, которым прежде превосходного владел, разменял главный свой козырь и главную беду — порочную смелость, а вместе с ней и азарт, лёгкость и чутьё, что прежде безошибочно вело его в распутных делах. Теперь он совершал сплошные ошибки. Ламмио всё же связался в Хельсинки с нужным человеком, которого прежде знал и который был не прочь перепихнуться за плату. Но даже в самом процессе это животное подлое соитие показалось Ламмио столь мерзким, что он едва сумел довести дело до конца. Отвращение было таким стойким, что Ааро потом несколько дней боролся с тошнотой и намывался с таким остервенением, что во многих местах содрал себе кожу. Не отгуляв до конца отпуск и разругавшись с домашними, он метнулся обратно на войну. Как это ни странно, здесь ему было легче и спокойнее. Здесь он мог хотя бы надеяться — ждать несбыточного: что кто-то из его любовников придёт к нему. Проклятая зависимость претерпела мучительную метаморфозу — отвернулась от целого мира и удовлетвориться могла теперь только ими. Ламмио грустно удивлялся, на какие чудеса выдержки стал способен. Шли месяцы, а он как-то терпел, преодолевал телесные и душевные тяготы, которые прежде были для него невыносимыми, недопустимыми. Почти полгода никого не касаться (эта гадостная попытка в Хельсинки не в счёт — она сделала только хуже) — мыслимое ли дело? Иногда Ламмио чувствовал, что близок к срыву. Но что он мог? Наброситься на первого встречного, кинуться хоть к кому-нибудь, поехать разыскивать Петера, чей батальон по-прежнему стоял неподалёку, под Лодейным полем? Но это минутное лекарство, даже если удастся его добыть, больше не подействует. Одна мысль пригвождала Ламмио к месту, запирала в занесённой сугробом берлоге: что Коскела ещё не до конца для него потерян. Он ещё может прийти, а значит, его нужно дождаться. Поспешная нелепая выходка сведёт трепетное ожидание на нет, окажется гнусным самообманом, предательством по отношению к себе самому. Ламмио уже попробовал обмануться, летом, с Петером — и вот, что вышло. Коскела не просто помешал, а устроил целую баталию. Может, Вилхо и во второй раз нечто подобное выкинет, если узнает. Не зря же он так строго стережёт Антеро — Коскела ревнует, ему не всё равно, конечно, и до сих пор, и если это в его силах, он сделает всё возможное, чтобы помешать Ламмио связаться с кем-то другим. Ааро не злился на него за это, а признавал его правоту. Это действительно должен быть он и никто иной. С одной стороны, это давало Ламмио какую-то надежду на то, что прежние чувства в Коскеле не остыли. С другой стороны, связывало Ааро руки. Завести мимолётную интрижку, связаться с кем попало — даже если бы это было возможно (а это возможно, но — следует быть с собой искренним — Ламмио сам отверг возможность), это было бы жестоко и низко по отношению к Коскеле. Это ещё сильнее его оттолкнёт. Когда он, наконец, придёт, Ламмио предъявит ему свою, как ни крути, пусть вынужденную, пусть с одним исключением, но всё-таки верность, факт того, что больше никто Ламмио не нужен (одно исключение подтверждает правило). Когда Коскела всё-таки придёт, Ламмио будет честен с ним, будет терпелив и уступчив, будет ласков и с лихвой выдаст ему всю ту горестную нежность, что скопилась за долгий срок (раз Антеро она, увы, без надобности). От Антеро он не откажется — это невозможно, но наверняка есть какой-то способ договориться, умолчанием сгладить разногласия, пойти на некий компромисс. Как заставить его вернуться? Ламмио больше не имел на него влияния. Более высокое служебное звание ничем не могло в этом деле помочь. Коскела облачился в шипы и ледяную броню, обвёл свои границы надёжной стеной, заградительным валом из острых кольев и колючей проволоки — извне до него никак не достучаться. Это с его стороны не просто обида и упрямство, Коскела действительно прилагал усилия к тому, чтобы освободиться — для него это был бы благоприятный и желанный исход. Надежда лишь на то, что освободиться он не сумеет. Подобие надежды, подспудно согревающей, озаряющей крохотным огоньком бесконечные зимние ночи и мерцающие дни — самое хрупкое, самое зыбкое, но всё-таки много более твёрдое, нежели ничем не подкреплённая мечта об Антеро. Год — этого и впрямь мало, чтобы вырвать из сердца привязанность, тем более такую, какую Коскела назвал любовью. Должны пройти годы долгие и многочисленные, а пока ещё не всё упущено, пока он ещё здесь, на расстоянии вытянутой руки, хоть до него и не дотянешься. Нельзя сказать, что Ламмио не пытался. Его возня и маленькие хитрости были бесполезны, и всё-таки он пускался на них. Всё-таки он был командиром роты. По служебным надобностям он мог видеться с Коскелой хоть каждый день — на каких-то необходимых общих собраниях Коскела стоял среди других с каменным лицом и остановившимся взглядом и не произносил ни единого лишнего слова. Ламмио мог вызвать его одного к себе, чтобы отдать ему какое-то приказание. Веские причины нашлись бы, стоило поискать, а иногда некоторые вопросы действительно требовали личного обсуждения. Но и в таких случаях Косела оставался непроницаем. Он приходил с понурым и усталым видом, садился и смотрел куда-то в сторону, а когда разговор требовал зрительного контакта, его тёмные, по зимнему времени зеленовато-серые глаза оказывались, как у уснувшей рыбы, словно глухой плёнкой затянуты. Он не проявлял никаких эмоций и как будто нарочно старался показаться в непривлекательном свете — он защищался, но это было бесполезно. Ламмио хотел его до того, что внутри всё болело. В его таком хорошем и честном лице, в мягкой россыпи пятнышек на щеке, в небрежном внешнем виде, в его размеренных движениях Ааро находил всё то, что любил, в чём нуждался — мужественную грубоватую красоту, жестокую силу и неизъяснимую прелесть, и то, чего в Вилхо не было прежде — недоступность, притягательную недостижимость. С удивлением и почти страхом Ламмио ощущал, как сердце в груди переворачивается и тянется к нему. Да и не только сердце — всё тело било в литавры и прямо содрогалось от притяжения, горло перехватывало, и наверняка Ааро выдавал себя — и пусть. Но выстроенного Коскелой разделяющего барьера он преодолеть не мог. Равнодушно выслушав приказания и не по-уставному сунув руки в карманы, Вилхо уходил, а Ламмио чертыхался, тёр руками лицо и подолгу не мог прийти в себя. В отличие от Коскелы, его эти короткие встречи выбивали из колеи, дразнили, терзали и на несколько дней лишали спокойного сна. В голове без конца возникали картины их любви, какой она была до войны, и Ламмио в который раз ругал себя, что не сохранил её и вышвырнул такую драгоценность вон. Он сам себе раздавал горячие обещания, что всё исправит, что впредь не будет таким дураком, что если только Коскела ему доверится, Ааро не обманет его. Не причинит ему боли, будет приносить ему только радость, будет заботиться о нём… Но чего эти жалкие обещания стоили? Встречи эти были редки, но Ламмио не переставал себя ими терзать. Вызывать его к себе на ковёр хотя бы пару раз в неделю — это вполне укладывалось в уставной порядок. Для Ламмио это было сплошным мучением и откровенным над собой издевательством, но всё же он не терял надежды, что и Коскелу рано или поздно проймёт — он захочет возобновить отношения, хотя бы только плотские, хотя бы от скуки, хотя бы для личной выгоды. Внешне Вилхо не проявлял ни малейшего беспокойства. Ламмио же готов был выть и кидаться на стены, когда дверь за Коскелой закрывалась и он равнодушно исчезал в стылых свирских сумерках. Проклятая зависимость накатывала на Ааро приступом, стреляя болью в висках, ослепляла его острыми вспышками. Неудовлетворённость тесно скручивала внутренности, тяжело тянула их вниз, расплющивала, словно под прессом. Почти физической ощущалась сквозная дыра в груди, незаполняемая, горестная бездна тоски. Ну и вся остальная чёртова психосоматика спешила заявиться: дрожали руки, прерывалось дыхание и из глаз выкатывались густые слёзы. Прохватывал озноб вперемешку с лихорадкой, в ушах звенело так, что голова грозила лопнуть, не находящее выхода возбуждение распирало изнутри, и всё, что у Ламмио болело, болело в тысячу раз сильнее. Любовь это или нет, но Ааро так хотел его, что опасался сойти с ума. Но ведь нельзя же быть таким жалким! Иногда среди уныния и терзаний проскакивали мысли о том, что глупо сидеть сложа руки и мучиться, нужно что-то сделать. Порой по ночам в голову прокрадывались прежние подлые мысли. В самые мучительные часы, чтобы отвлечься и утешить себя, Ламмио развивал в голове безумные и заманчивые сценарии, в которые не смел поверить. Он знал, этого не будет, но его воображение было достаточно богатым. Чего бы проще: вызвать Коскелу под вечер, заманить в свою паутину, остаться с ним наедине и исподволь на него напасть, напоить его? Да нет, не станет он пить, даже если в компании… Как-нибудь соскочить с сухого официального тона и обратиться к нему ласково, посмотреть ему в глаза с теплотой, улыбнуться. Этого мало. Этим его броню не пробьёшь. Невзначай подойти к нему близко, прикоснуться своей горячей кожей к его коже, хотя бы к его руке, ткнуться лбом в его подбородок, прижаться, напомнить, каково это — неужели он не вспомнит? У него ведь тоже чёрт знает сколько, с самого Петроскоя не было секса (по крайней мере, Ламмио на это надеялся) — неужели он откажется? Ну что он сделает? Оттолкнёт? Ударит? Подаст жалобу высшему начальству? Пускай! Всё-таки он не каменный. Пусть его первой защитной реакцией будет агрессия, но неужто он сможет удержаться, когда почувствует рядом жаждущее его тело, которое он любил и, наверное, любит, ненавидя и презирая, до сих пор? Можно ведь и до мольбы опуститься. Не то чтобы Ламмио был уверен в своей обольстительности — вовсе нет, но, после того, что между ними было в Петроское, ему не верилось что оборона Коскелы выстоит, если взять её нежным и страстным приступом. Даже если его разум останется холодным, его тело не сможет не откликнуться. Сознание опаляла сладостная картина того, как Коскела, поверженный и сломленный, падает к его ногам и покоряется. Конечно, его покорность не будет бессилием, наоборот. Ламмио ничего не хотел от него получить, только лишь сам хотел целиком отдаться на его милость и насладится его послушностью, с которой он возьмёт то, что его умоляют взять. Заставить его снова гореть, почувствовать его внутри так же, как он повсюду снаружи, наградить его, вознести себя, спастись и наполниться… Эти мысли доводили Ламмио до предела, до того, что он, упиваясь отвращением и жалостью, удовлетворял себя сам, не находя в этом ни малейшего облегчения и только сильнее себя растравляя. От отчаяния и тоски он почти решался, что завтра осуществит это дикое намерение… Но при свете дня, на морозном воздухе, в суматохе дел и отрезвляющем спокойствии одиночества Ламмио приходил в себя и только горько над собой посмеивался. Даже если бы ему удалось внезапным наскоком добиться физической взаимности, это было бы так же вероломно и отвратительно, как и то, что он проделал с Антеро. Заставить Коскелу прийти и начать домогаться — что может быть хуже? Тело Вилхо откликнется, но от этого насилие не перестанет быть насилием. Ламмио не хотел его принуждать. Не хотел причинять никакого зла кроме того, что уже причинил. Если бы эта подлость удалась, Коскела почувствовал бы себя опороченным и опозоренным. Вилхо будет ощущать себя ещё гаже, чем тогда, в Петроское, ведь Ламмио не мытьём, так катаньем заставит его стать тем, кем Вилхо становиться претит — бесправной вещью, игрушкой для удовлетворения похоти, которая используется лишь потому, что зелен виноград — до Анти не добраться. В самом деле, какая гадость… И потом, Ламмио не был уверен в том, как Коскела отреагирует. Ведь для него это всё всерьёз. Кто знает, на что он способен, если довести его до отчаяния, если сломить его волю и растоптать его гордость? Не станет ли это последней каплей? На что же тогда Ламмио надеялся? Лишь на него. Неприступную оборону Коскелы преодолеть можно только изнутри. Его прощение и желание возобновить связь может зародиться только в нём самом. Едва ли что-либо внешнее повлияет на его решение. Даже если его любовь не угасла, Коскела может подавлять её, терпеть и держаться хоть тысячу лет. Но если он решит помириться, то и тогда его не остановят сомнения и страхи. Если Вилхо придёт, это будет не потому, что он сломался, покорился, поддался зову плоти или дал себя соблазнить и уговорить. Это будет его осознанный личный выбор. Пусть, на его взгляд, неразумный, вредный, глупый, самоубийственный, но всё-таки искренний, ведь на чаше весов, что склонится в сторону Ламмио будет лежать то единственное «люблю». А оно весомее доводов рассудка, упрямства, гордости и самоуважения. «Люблю» нельзя просто так отвергнуть и сбросить с души, потому что это такая же часть Коскелы, как его упрямство, гордость и сила — его лучшая часть. Его большая часть. Разве нет? Грустно об этом размышляя, Ламмио ждал его, пока за стенами землянки выли свирепые вьюги. Подходил к концу сорок второй, близилось рождество. Всё было как всегда, словно уже сотню веков их рота дремлет в заснеженном лесу. Написаны письма, переделаны дела, отданы распоряжения. За весь день ни одного выстрела, ни одного толкового разговора, ни одного просвета. Сампо вымыта, вычесана, сыта и довольна, тихонько посапывает в углу на подстилке. Чай и кофе попеременно, без конца. За маленьким окошком синеют бездонные сумерки. Едва миновал полдень, и вот уже смеркается, темнеет, серое небо опускается ниже, ниже, укладывается на верхушки елей и сыплет из распоротых подушек белый пух, а впереди бесконечность ночи… Глухо нашёптывало радио, посвистывал чайник и потрескивала печка, переворачивались страницы не раз прочтённой книги. Свет керосинки мерцал. Першило в горле и болела голова, озноб пробегал под одеждой, как ящерица. Ламмио туго заворачивал шею колючим шарфом, кутался в плотную шерстяную кофту, да сверху ещё шинель, но всё равно было холодно — от неподвижности, от долгих часов, от печали. Ледяных рук было никак не отогреть. Какое прекрасное гнездо он себе свил. Самое то, чтобы много часов подряд терзаться, вспоминать свою жизнь с самого начала, ругать себя и жалеть, благодарить и прощать, ждать и надеяться, наивно уверяя себя, что надеяться есть на что… На что же? Что любимый придёт. Который из двух? Как нелепо… Похлопав по колену, Ламмио подозвал собаку. Сампо с позволительной милой ленцой помедлила пару секунд, но откликнулась, поднялась, цокотнула когтями, подошла и ткнулась лбом, прижалась шёлковой головой. Ааро погладил её, ласково потрепал. Она чуть отодвинулась, села, перемялась с лапы на лапу, назидательно взглянула и испустила терпеливый вздох. Ламмио поднялся, чтобы открыть ей дверь и выпустить на крыльцо, на застывший вечер. Мороз крепчает, но у Сампо утеплённая будка, и Ламмио через час пустит её обратно. Притворив дверь, Ааро подложил в печку полено. Подлил воды в греющийся чайник. В раздумье постоял у книжной полки. По радио глухо заиграла смутно знакомая колыбельная. Ламмио опустился за стол. Висок кольнуло болью, сами собой закрылись глаза. Всё в его жизни казалось ему неправильным и печальным, особенно в её начале. Но в ней, среди всего этого хаоса и грязи, было нежное пятно — Коскела. Его милая смущённая улыбка, его неброское мужское очарование, его светлая мягкая кожа среди дней их любви, теперь такой далёкой. Белые, чистые, предвесенние дни, прекрасные свидания, из которых не могло быть лучшего, потому что все они были восхитительны, но одно помнилось Ламмио особенно. Тот раз, когда он впервые задумался том, чтобы попробовать «полюбить» — погрузиться в эту связь благонадёжно, глубоко и искренне, степенно бросить якорь, обрасти ракушками. Он произнёс тогда, пусть только про себя «я люблю тебя», но Коскела как будто его услышал. Такой он был славный — встрёпанный, увлечённый, с туманом в серых глазах, чудесный. В тот раз Ламмио не стал его мучить, хотя Коскеле это по-своему нравилось. Хотелось быть нежным. Сколько у них было таких безупречных свиданий. Не так уж много, если сосчитать, но бесконечно много, если брать каждое в отдельности… Край пойманного в ветви голубого неба за окном, пыльный холод комнаты и мартовский хрустальный свет. Без всяких выкрутасов Ламмио первым ему отдался, получил свою долю наслаждения, но нисколько от этого не устал и отправился бродить, пить воду и приводить себя в порядок. А Коскела, уже одним этим вымотанный, полусонный, остался лежать на кровати. Ламмио вернулся к нему и, с ещё не растаявшем на языке «люблю», залюбовался. Так привлекательно он смотрелся, когда лежал на животе, спрятав лицо у подушки, согнув одну ногу в колене и отведя её в сторону, — такой сильный, большой и тонкий, хрупкий и уязвимый. Идеальный тон кожи, совершенное стройное тело и беззащитная мужественность, плавные линии спины, ровные ножки, словно изваянные, бёдра без присущей мужчинам пушистости — даже странно, но до чего же приятно было целовать гладкую и нежную поверхность их задней стороны. Как несправедливо, какая ужасная пустая растрата, что теперь никто этим телом не восхищается, не целует его совершенные ножки, не прижимается грудью к его спине. Ужаснее было бы только если бы и впрямь кто-то восхищался — кто-то чужой. Как грустно теперь сознавать, что Ламмио обладал его доверием: случайно свалившийся с неба подарок, который не завоевать — только получить щедрым задатком. Коскеле больше нравилось другое, мужская природа призывала его брать, а не подчиняться, но мало что могло сравниться с теми моментами, когда Ламмио был сверху и видел, что Коскеле это нравится. В начале их любви для Вилхо принимающая позиция была сопряжена со страданиями и перебарыванием себя, но после многих повторений он освоился, научился расслабляться и получать удовольствие. Ламмио тщательно его готовил, обильно смазывал, гладил и целовал, прикусывая, его спину, бёдра и ягодицы, на которых мягко сжимал пальцы, доводил до того, что Коскела сам начинал пыхтеть и неслышно поскуливать от долгой задержки. Он больше не воспринимал это как мучение и послушно выгибал свою изумительную спинку, не боролся, а покорялся и наслаждался этим, не прятался за бронёй стойкости, а открывался всей своей теплотой и мягкостью. Ламмио не терзал его, как это бывало прежде, а награждал. Пусть в первую очередь не его, а себя, но и для Коскелы это тоже было приятно: осторожные движения, не выбивающие, а плавно вытаскивающие из него пусть не звуки, но глубокое прерывистое дыхание и содрогание — не от боли, а от восторга. До разрядки его таким образом не довести, но эрекция у него не пропадала. Ламмио заставлял его приподняться и обхватывал его рукой, когда сам был близок. То мгновение, когда он, вздрогнув и охнув, сжимался, было и для Ламмио последней секундой на грешной земле. Как мог он это сокровище взаимопонимания разбить и растоптать? Ну и идиот же он… Скрипнула дверь в полумраке. Ааро разлепил потяжелевшие веки, чутко вскинул голову и сразу счастливо, обречённо, со сдержанным стоном поверил своим глазам. Коскела потоптался на пороге и потянулся расстёгивать ватник, снимать валенки. Он всё-таки пришёл… Но причина может быть официальной, служебной. Но Ламмио не вызывал его. Но он мог прийти и по собственной надобности… Коскела молчал и вёл себя сдержанно, но скованным не выглядел. Он прошёлся по землянке, словно наведался в гости, словно впервые здесь осматриваясь. Одет он был небрежно и вид как всегда имел немного встрёпанный, но как ещё выглядеть зимой? Ламмио наблюдал за ним, не шевелясь, опасаясь звуком или словом сбить его настрой. Хотя, раз он пришёл, его уже не собьёшь, не спугнёшь. Но Ааро не хотел ему мешать. Пусть сделает именно то, зачем пришёл. С другой стороны стола стоял стул. Отодвинув его, Коскела сел, помедлил минуту. Ламмио осторожно всмотрелся в него. Рыжего света керосинки хватало. Обветренная, изъеденная морозом кожа, изрезанные губы, немного обросший, пропахший дымом и мёрзлой землёй, солёный, шершавый и горький, но в целом Вилхо выглядел далеко не так плачевно, как прошлой зимой. Даже поправился немного, поздоровел от сытости и берложной неподвижности. Зимой нынешней у него куда меньше забот, тревог и испытаний, да и на воздухе он бывает не подолгу. Несколько человек несут дежурство на наблюдательных пунктах в окопах, а остальной взвод по целым дням залегает в спячке. Теперь многих отпускают домой на побывку, но минимальное количество людей должно присутствовать на передовой и быть готовым отразить атаку врага. Коскела в отпуск не ездил ни разу — по собственному желанию, ведь ему некуда, не к кому, да и как ему оставить дорогие охранные посты? Так его дружная стая с ним во главе и проводит дни в тесноте, тепле и мраке неглубокой норы: курят, в зыбком свете ламп и свечей перечитывают замусоленные десятками рук газеты, играют в глупые карточные игры, переливают пустые разговоры, обсасывают скабрезные темы, каждый пункт которых стократно всем известен. А больше молчат, прислушиваются, спят, как медведи, тоскуют, и Коскела, наверное, тоже. А сколько несчитанного времени он мог бы посвятить любви… На лице Вилхо не отражалось метаний или сомнений, он взглянул спокойно и устало. — Прости меня, — это он тоже произнёс ровно, но что-то в его глазах опасно блеснуло. И тут же скрылось. Ламмио чуть было не сболтнул «за что?», но удержался, лишь несмело улыбнулся и неопределённо пожал плечами. Конечно. Что бы Коскела ни имел в виду — конечно. У него карт-бланш на любые провинности, мнимые или действительные, душевные или физические. Он может сделать что угодно, может чего угодно потребовать, кроме единственного, невыполнимого — отказаться от Антеро. За исключением этого, Ламмио готов был на всё, чтобы Коскелу удержать, чтобы новое свидание прошло благополучно, чтобы примирение, если это оно, было заключено… Но притом Ааро собирался дать ему управлять ситуацией. Как он скажет, так и будет. Ламмио и так слишком долго прождал его, подождёт и ещё, если быстро наладить контакт не удастся. Чего бы сам Ламмио хотел? Тут и к гадалке не ходи — сейчас же уволочь его в постель (какая уж там постель — деревянные нары с набивным тюфяком и ворохом тряпья, и то хорошо) и там решить все проблемы, сбросить с себя невыносимый груз, а затем уж рассуждать и торговаться. Но Ааро согласен был на всё, даже на то, что Вилхо уйдёт сейчас, ничего ему не дав, кроме надежды. Ламмио простил бы его за это. Простил бы за всё. Всегда и во всём, ныне и присно — на его стороне. Холодной зыбью мурашек по плечам скользнула догадка, что за грех просит искупления: что Коскела не усомнился, но лишь пытался заставить себя усомниться в своей любви. Видимо, не вышло. У себя самого Вилхо просил прощения и за силу, и за слабость. Потому и пришёл сдаваться — с упрямством и подавленным гневом, но без упрёков, жалоб и мольбы. Для него это не унижение, а решение, а в смирении — гордость… — Всë будет, как ты хочешь, — Коскела со скучающим видом побарабанил пальцами по столу, почесал затылок и тихонько фыркнул, — Я не буду мешать. Ламмио снова не нашёлся, что сказать, только склонил лицо и глубже вдохнул. Поздно торжествовать. Здорово, конечно. Но Антеро ему всё равно не достанется, даже если Коскела перестанет стоять на пути. А впрочем… Нет, сейчас не об этом речь! С этой темой нужно обращаться максимально осторожно. Лучше не заострять внимание — лишь бы не задеть Коскелу, не спровоцировать, не обидеть, не нарушить хрупкого равновесия, ведь для него это очень болезненно. Наверняка для него чертовски сложно подавить злость, отвергнуть ревность, переступить через свои принципы и уязвлённые чувства и позволить эдакую гадость. Но такова цена. Цена чего? Что Коскела покупает так невыносимо и отвратительно дорого? «Меня» — у Ламмио струя огня прокатилась вдоль позвоночника. От этой мысли ему стало жарко, хорошо и нестерпимо. Его ещё и до прихода Коскелы желание близости выворачивало наизнанку, а теперь и вовсе. Его словно на вертеле крутило над раскалёнными углями. Грубая колючая одежда давила и обжигала вмиг ставшую слишком чувствительной кожу, ужасно хотелось что-нибудь снять, сию же секунду, и чтобы он этой кожи коснулся. Хватит ли сил не наброситься на него, не вцепиться? Нет, не хватит. Но Ламмио сидел, не шелохнувшись, хоть выражение его лица было жалким, ничтожно благодарным и умоляющим — это он чувствовал. Коскела дёрнул уголком губ в скудном подобии улыбки, поднялся и двинулся к двери. — Не уходи только! — этого Ламмио удержать не смог, как и внутренней дрожи, которая всё отчётливее выбиралась на поверхность. Он твердил себе, что не должен манипулировать и наглеть, но это было выше его сил. Ламмио был согласен на всё, но не мог дать ему уйти. — Да я и не ухожу, — в голосе Коскелы прозвучала снисходительность. Он подошёл к двери, лишь чтобы набросить на кольцо крюк. Ламмио от вида этого ощутимо тряхнуло. Он поднялся с места, ещё не зная, зачем… — Ты ведь не ждëшь гостей? Кроме тех, о ком я знаю? — всё же прорвалась горечь, но уже смирившаяся, пытающаяся обратиться насмешкой. — Нет, — мысли у Ламмио путались. Он умолял себя не сделать глупость, не ляпнуть чего-нибудь, что может Вилхо смутить. Надрывный энтузиазм и спешка только испортят дело. Коскела уже запер дверь — желания и намерения его вполне определённы, незачем тыкать его в них носом, пусть он сам… — Я грязный, — он произнёс это с недовольством и сожалением, но не как причину отказываться. Просто констатация факта. — Ничего страшного, — ну разумеется, кто здесь не грязный, у кого нет вшей? У Ламмио — нет, но это его не остановило бы. Себя и свой мир он поддерживал в чистоте и порядке, но не был брезглив. Увлечённо нырять во всякую грязь, а потом горностаем выскакивать из неё, не замарав белой шёрстки — это вообще ему свойственно, по крайней мере, было свойственно раньше. — Давай я угощу тебя кофе? У меня хороший, — чтобы чем-то заняться и не стоять столбом, Ламмио метнулся к полке и схватил одну из банок с дорогим сортом, привезённым из Хельсинки. Как ни тряслись у него руки, но он был в состоянии приготовить напиток. У него это великолепно получалось, даже в походных условиях. Это был его талант. Один из его талантов. Но мало кто этим довольствовался — только Карилуото изредка. Как раз и вода закипала, и имелось всё необходимое. Это было то немногое, что Ламмио действительно мог сделать, чтобы Коскелу удивить и порадовать. Желание близости сводило с ума, но странная стыдливость не давала его проявить. Наверное, совестно было снова предстать перед Вилхо животным, ничего другого в жизни не знающим и не умеющим. Пусть это правда, пусть эта грязь — его призвание, но он способен и ещё на что-то. — Позже, — Коскела подошёл к нему, отнял банку и поставил её на место. По нервной резкости его движения Ааро понял, что и он на пределе, — раз уж мы договорились, зачем тянуть? Тебе ведь только это от меня нужно? Сил произнести «нет» не нашлось. Он ведь прав… От его приближения, от его грубоватого, но до головокружения притягательного мужского запаха Ламмио пошатнулся и совсем потерял над собой контроль. Он как-то позабыл, что Коскела на голову выше его. Ааро был невысок ростом — до среднестатистических ста восьмидесяти ему не хватало семи. Он не испытывал комплексов по этому поводу, наоборот, ему нравилось когда партнёр выше, нравилось тянуться ввысь и запрокидывать голову. Но сейчас он опустил лицо и глаза тоже закрыл, весь отдаваясь восприятию и мелко дрожа. Движения не были ласковыми, в них ощущалась твёрдая решительность, почти резкость. Коскела размотал и сдёрнул с его шеи шарф, расстегнул кофту. Ламмио послушно выпутался из рукавов и сам стянул рубашку. Замёрзнуть он точно не боялся, даже когда оказался раздет до пояса. Он так хотел этого, именно этого — прикосновений к своей коже, так безумно истосковавшейся по прикосновениям, что даже лёгкие её царапали. Коскела, кажется, не собирался быть осторожным, но никуда не денешься — словно открывая заново, словно проверяя, всё ли его имущество на месте, провёл ладонью по животу, скользнул пальцами по груди, погладил плечи, обхватил спину, крепко прижимая к себе. Ламмио чувствовал его звериный трепет — словно у готового двинуться локомотива, слышал, как тяжелеет и путается его дыхание, как весь он разрастается до размеров свирского леса. Ааро вскинул лицо и на миг поймал отчаянный взгляд его сверкающих волчьих глаз. Сверху камнем обрушился поцелуй. Коскела поймал в ладони его лицо и притянул, целовал жадно, колюче и сильно, с болезненной страстью, стоящей на грани с насилием. Ламмио отвечал на его поцелуй, старался обнять в ответ, но, видимо, этого не требовалось. Коскела был слишком захвачен своими действиями и сам избавляться от одежды не спешил. Горящим шёлком прошлась по часто колотящему сердцу лестная догадка, моментально превращающаяся в уверенность: «Он любит меня, он без ума от меня». По-настоящему. Всё то, что Ламмио испытывал и от чего томился, следует умножить на два, на три, на десять, да ещё отяготить страданиями ревности, муками отвергнутого, несправедливостью — и эта-то неподъёмная тяжесть была так долго взвалена на Коскелу. Он бы вынес её, он бы выдержал и ещё в сотню раз больше, но раз уж он пришёл и дал себе волю, то пощады не жди. Для Ламмио было почти облегчением, когда Коскела, встряхнув его, оторвал от себя и толкнул к столу. Одурманившая сладость унижения, да и здравый смысл тоже подсказали послушаться, расстегнуть и спустить штаны и опереться локтями на выскобленную деревянную поверхность. Ааро ничуть не был против, хоть тут же пробежали тревожные опасения: он не готов к такому сейчас, перерыв был столь длительным, что он уже и забыл каково это, ему наверняка будет больно, так и травмироваться недолго, особенно если учесть боевое настроение Коскелы — едва ли он будет размениваться на подготовку и сдерживаться… Ну ничего, пускай. Тогда, летом, с Антеро, было примерно то же самое, правда, тогда опьянение производило седативный эффект. Было действительно трудно. Коскела всё же сколько-то подготовил его, наспех воспользовавшись смоченными слюной пальцами, но от этого было не легче. Ламмио как мог подставлялся, старался занять подходящую позу, прогнуться и найти нужный угол, но Коскела грубыми рывками придавливал его сверху и жестокими объятьями не давал как следует опереться на руки. Боль и неудобство мешали втянуться в происходящее, но Ааро послушно стонал, чутко реагируя на каждое сильное движение внутри и показывая свою заинтересованность. «Я сейчас ему это позволю, он выпустит пар, перестанет злиться и после почувствует себя виноватым. И тогда снова станет осторожным и шёлковым», — план сомнительный, но пусть, пусть. В конце концов, последние месяцы Ламмио только и делал, что наказывал себя. Именно это он и заслужил. Пусть на этом наказание закончится, и снова настанет пора утешений… Ламмио готов был терпеть, но это становилось чересчур даже для него. Он мог продержаться краткое время, но долговременной стойкостью он не обладал. Ножки тяжёлого стола поскрипывали по полу, дерево впивалось в живот и бёдра, придерживающая его позади шеи рука сжималась слишком сильно, нарастающая боль раздавливала и в итоге заставила-таки заскулить и запротестовать. Высвободиться Ааро не смог бы, но забарахтался, завозился, язык слушался плохо, мысли путались и не хватало воздуха, ничего связного произнести бы не получилось, хотя бы только жалобное «легче». Раза с третьего подействовало. Коскела ослабил хватку, перестал напирать, стал двигаться мягче. Вскоре Ламмио ощутил внутри его нарастающую твёрдость и биение. Осталось совсем немного. Ааро и сам удивился, когда его пронзило острым проблеском наслаждения. И через секунду, с новым ударом, ещё раз. Он сосредоточился на этом ощущении, постарался его уловить и задержать. Не это ли его талант — из всего извлекать выгоду, от всего получать удовольствие. Коскела перехватил его рукой под грудью и прижал к себе. Удалось оторвать от стола руки, поднять их, закинуть за голову и коснуться его волос. Повернув лицо, Ламмио поймал край его задыхающегося поцелуя. Не так уж и плохо. Через минуту Коскела отпустил и замер, уткнувшись лбом в его загривок. Ламмио тоже какое-то время приходил в себя. Первое же движение отозвалось болью, он тихонько чертыхнулся и попытался отойти. Вилхо очнулся и снова поймал его, потащил к стоящей за перегородкой от основной комнаты кровати и подтолкнул к ней, уже гораздо мягче. Ааро поспешно стянул с нар шерстяное одеяло, поправил простынь — великую роскошь и редкость в здешних краях, и, неловко сбросив остатки одежды, в изнеможении опустился — ноги держали плохо. Простынь будет испорчена, ну и к чёрту её. Есть другая, да можно и так обойтись… Коскела быстро разделся и снова оказался рядом. Свет керосинки почти не проникал за перегородку, в рыжеватой в полутьме, сглаживающей изъяны, его лицо показалось совершенным, как у греческой статуи. Ламмио ничуть на него не сердился — куда там. Собственное возбуждение, несмотря на испытываемую боль, было нестерпимым и жаждало его близости, жара его тела. Доски нар натужно скрипнули, но в них Ааро не сомневался. Должно быть, Коскела пришёл сюда бесчинствовать и насиловать, но, как Ааро и предполагал, его воинственный запал уже израсходовался. Отведя от своей шеи его руку, Ламмио направил её вниз. Вилхо не стал упрямиться. Он действовал грубовато, до разумной осторожности было ещё далеко, он и здесь атаковал и во всём был слишком настойчив, но Ааро с наслаждением всё принимал. Он обнимал Коскелу за шею и увлечённо стонал в голос — наивный урок преподнесённый Беатой когда-то давным-давно: «Даже если не хочется, стони красиво, развратно и погромче, чтобы показать партнёру, как тебе хорошо. Ты сам себя услышишь, и это ещё больше тебя заведёт…» Как глупо. Но действенно. Ааро кончил, толкаясь в его руку, не разрывая поцелуя, потому что не мог от него уклониться, хоть и нуждался в воздухе. После столь долгого воздержания всего этого было так много, что Ламмио переставал воспринимать реальность. Боль не утихала, но наслаждение накатывало волной и то заглушало, то снова бросало в её острые когти. Сознание уплывало, но тело откликалось на каждое прикосновение. Ламмио уже запутался в реакциях и на всё отвечал стоном и улыбками, которые Коскела тут же накрывал и крал поцелуями. Ааро помнил эту милую особенность — Коскела не мог спокойно смотреть на его рот, на улыбку, на губы и зубы, да и всем сочетанием лица был околдован. Эта магия не развеялась, должно быть, не ослабевала ни на миг на протяжении всего последнего года разлуки. Бедный… Заметил ли он появление под глазом маленького шрама? Наверняка. Закусив губы и призвав всё своё терпение, Ламмио выдержал ещё один раз. Теперь уже безо всякой резкости, он был достаточно смазан и растянут, и занимал более удобную позу: на спине, с разведёнными, согнутыми в коленях ногами, обнимающими Коскелу, как ему это прежде нравилось, — именно так, раскрываясь для него, выгибаясь и подставляя лицо и шею под поцелуи. После предыдущего раза было больно, не до невыносимости, но и удовольствия Ламмио не испытывал. Но он не был уверен, не будет ли взят против воли, если откажется. И потом, это показалось ему необходимым, чтобы заставить Коскелу окончательно растаять и закрепить примирение. Вот и итог его целого года упрямства, мук и переживаний — вжимая Ааро в постель и сознавая, должно быть, что причиняет боль, но не имея сил остановиться, Вилхо шептал ему на ухо всякие нежности и утешения. Снова Ламмио был и хорошим, и милым, и драгоценным, и зайчиком, и кошечкой, и «потерпи» — всё что угодно. Потом долго лежали рядом, обнявшись. Коскела целовал его, снова ласкал и гладил, всё спокойнее и нежнее. Буря улеглась, покрыв всё вокруг пеплом усталости. Пообещав, что сейчас же вернётся, Ламмио выпутался из его рук. Каждый шаг отдавался резью, но ничего страшного не произошло. Ааро набросил что-то из одежды, добрался до печки, которая успела погаснуть. Но угли были раскалены и огонь радостно вспыхнул заново, получив новую пищу. Ламмио подлил воды в чайник. Открыв дверь в лихую вьюгу, позвал Сампо — она с охотой юркнула внутрь и, чуя чужого, тактично скрылась у поленницы. Теперь настало-таки время для кофе и для мятных пряников, которые Ааро, как нарочно, приберегал для особого случая. Для медленно и сладко тянущегося бесконечного уютного вечера, затерянного в лесах, в бескрайней тьме, в любви, в метелях — прямо как в сказке. Чтобы Коскела не поднимался с кровати, Ламмио перенёс за загородку и зажёг несколько свечей. Не хотелось видеть Вилхо одетым, медовый бальзам для глаз — его тело, ровные стройные линии, плавные изгибы костей и мышц, отметины шрамов на бледной коже, бархатность затихшей силы. Он походил на медную пантеру, так охотно и так легко приручённую снова. Ламмио любовался им, прикасался, когда очень тянуло, но аккуратно — не хотелось сагитировать его на ещё один заход — на сегодня точно хватит. Но сколько теперь у них дней и ночей впереди… Так ли уж много? Военное затишье не продлится вечно. Но этой зимой ничто с места не сдвинется, а значит… Ламмио чувствовал, как ласковым теплом расползается в груди довольство и полное благодушие — больше никаких физических мук для него, никакого одиночества и испытаний плоти, теперь они будут только лишь добры друг к другу и обоим будет хорошо… Но как только счастье захватывало его, словно бы звякал тревожный колокольчик, нарушающий абсолютность — Антеро. А с ним-то теперь как? К нему ведь тоже тянет, и гораздо сильнее. Удастся ли? Ааро усилием воли гнал эти каверзные мысли прочь. Пока сделать это было просто — достаточно протянуть руку, погладить Коскелу по бедру и лукаво опустить глаза. Спрятать улыбку за поднесённой ко рту алюминиевой кружкой, обёрнутой в тканевую попонку — чтобы не обжечь ладонь. Прислушаться к завыванию вьюги, к лёту снежинок и ветра в ветвях — как грустно поёт. Ну что за идиллия… Всё-таки жёсткая постель была довольно тесна. Можно было сидеть рядом или лежать на ней, прильнув друг к другу, но для того, чтобы пить кофе и деликатно выяснять отношения, требовался простор для манёвров. Коскела был слишком красив, когда полулежал обнажённым на кровати, да Ламмио и не хотел его тревожить. Ааро притащил пару табуретов и на них расположил чашки и тарелки со своими драгоценными запасами и сам сел рядом на расстоянии чуткого касания. Вилхо, похоже, был несколько смущён такой заботой. Вот и правильно, пусть посовеститься — он был так груб, а тут ему и кофе, и свечи, и пряники, и консервированные персики, и всякие нежности и реверансы, и Ааро вёл себя как можно милее, старался быть обольстительным. Да и нужно ли было стараться? Давненько он не был так уверен в своей безупречности и соблазнительности, в необоримой власти своей красоты — это было приятно. — Какой же я дурак, что так долго шëл, — Коскела прихлёбывал кофе, рассеянно улыбался, клонил голову набок, не отводил сияющих глаз и сам был очарователен. Вот как просто его отогреть. Элементарно — вытащить его из мрака, и осветить его жизнь лаской, вернуть ему смысл, который Коскела в глубине души, должно быть, и не терял, ведь он был всё так же влюблён. Пока он ещё не совсем оттаял, пока его обида не полностью исцелена и гордость страдает, но — Ламмио был уверен — штук пять таких свиданий, и всё наладится. Правда, как прежде уже не будет. Положение изменилось. Ламмио отныне не главный и выкрутасничать права не имеет, теперь не он выставляет условия. Условие только одно — позволить Антеро, и раз Коскела позволяет, это даёт ему основание командовать во всём остальном. Теперь в отношениях именно он будет получать львиную долю дивидендов в виде заботы, ублажений и нежностей. Что ж, пускай. Ламмио был согласен и на это. — Я тебе больно сделал… Прости. Я просто… Этого больше не повторится. Ну, если ты сам этого не захочешь, — но раскаивающимся Коскела не выглядел. Понятное дело, он хотел выплеснуть свою злость — за то, что всё-таки сломался, покорился и вернулся в дорогую неволю, вот и выплеснул. Это не было вспышкой ярости, это был обдуманный и запланированный ход — ему тут не о чём не жалеть. Наверное, Вилхо и впредь будет грубоват — кто ему запретит? — и не станет миндальничать. Теперь его желания первостепенны и у него есть повод требовать вседозволенности, а также повод чувствовать себя уязвлённым и за это мстить. Но и в себе Ламмио ощущал мягкую, почти жертвенную готовность служить его желаниям и уступать. Может, такова на вкус любовь? Но надолго ли её хватит? Ламмио смущённо опустил глаза, помогая ему играть в эту игру. Сейчас Ааро с ним только лишь соглашался и не собирался поднимать острых тем. Их вообще поднимать не стоит — как-нибудь всё само образуется. В этот момент Коскела был для него так ценен, что ни на какие сокровища — правда, ни на какие, Ламмио не променял бы эту его улыбку, эти его грустные, полные слепого и горького обожания глаза. Он смотрел на Ааро со страстью и нежностью, но в них посверкивала и мучительная тревога. Конечно, Вилхо на всё согласился, но это не избавит его от ревности. Ламмио ощущал в себе стремление его утешить. Почти порыв — пообещать, поклясться, успокоить его страх, уверить, что никто больше не будет страдать, что теперь они всегда будут вместе и ничто между ними не встанет… Но как это пообещаешь? Но в одном Ааро был уверен — он предпримет всё возможное, чтобы не причинить Вилхо боли, не обидеть, не ранить его. Прежде великодушным поступком казалось расстаться с ним, перестать его мучить. Но это не сработает, и никакой гуманности здесь нет. Расстаться у них не получится, ведь даже если они разойдутся по разным концам земли, Ламмио останется с ним, навсегда, тяжёлым зеркальным осколком в его честном и чистом сердце. Проявить великодушие — значит оберегать его, ценить, обращаться с осторожностью. Раз уж и Коскела готов идти на уступки, Ааро сумеет оградить его от зла, сохранить его доверие, пусть ценой внешнего подчинения, умолчаний, попустительств и утаиваний — конечно, будет больно, но всё же не так больно, как оторвать его от себя. Обещая ему хотя бы это, Ламмио отставил опустевшую кружку, забрал у него тоже и аккуратно забрался на него, прилёг рядом, перепутав с ним ноги и руки, уложив голову ему на грудь, тесно прижавшись, обняв и получив снова те заветные слова, услышать которые теперь не боялся. Ааро глубоко вздохнул и закрыл глаза, уловил губами стук его сердца и услышал своё с ним в такт. Он ещё не мог сказать: «И я тебя тоже» — это, наверное, было бы обманом, но мог, переплетая его пальцы со своими, сказать другое: «Всё будет хорошо, котёнок».