Elisenvaara

Три часа дня, а уже смеркается. И так всю жизнь. Всей жизнью кажется зима, бесконечная, холодная, снежная. Обманчивый, замутнённый ледяной пеленой рассвет, короткий светлый промельк утра, изредка озарённые розовым утренним солнцем верхушки сосен и снова эпоха тьмы, скуки, забвения, замкнутости, бездеятельности. Быстро тающие дни и смерзающиеся в необъятные ледяные глыбы ночи. И снова снегопад, и неприкаянно воет пурга, нежно, грустно и одиноко поёт вьюжный ветер. Ночь без сна и без края, без усталости и без сил, без желаний, без мыслей, одурманивающее растворение в ходе однообразных минут, часов, тысячелетий, и нет ничего. Долгое затишье на линии фронта. В землянке темно, душно и смрадно. Как бы они ни старались поддерживать чистоту, порядок и организованность, при скученном существовании двух десятков людей в ограниченном пространстве никуда не денешься от тяжёлого духа, от сырости и грязи, от чьего-то вечного бормотания, вздохов, кряхтения, скрипов, возни и кашля. Впрочем, каждый звук — развлечение. Зимние ночи тянутся так медленно, что событием, поводом повернуть лицо, навострить уши и кинуть взгляд становится чей-то сдержанный смешок, осыпавшаяся с низкого потолка струйка трухи или вызвавший её грохот далёкого взрыва. У каждого своё место, свой угол, который никогда не пустует. Кто-то в карауле, кто-то отправляется в дозор или на задание, а кто-то — на несколько недель домой, но от этого теснота норы не рассеивается. Пришедшему найдётся, где притулиться, а в пространство, что занимал ушедший, тут же перетекут другие. Вместятся все. Так теплее, все привыкли, смирились, сбились, как землеройки, как крысиный король в глубине своей темницы, своей надёжной, милой и тягостной норы. Ночь околдовывает, под мерный шепоток радио движения замедляются, затихают реакции и ощущения вплоть до полной остановки. Это не сон, а погружение внутрь, вглубь, в скуку, которая уже не тоска, а отсутствие чувств и переживаний, которые все пройдены, все изучены, и свои, и чужие, и каждый звук не нов, а знаком до оскомины. В своём тёмном углу каждый занят своим делом. Дел миллионы, во всю зиму их не переделать: сопеть, дремать и похрапывать, вертеться с боку на бок, отрешённым взглядом смотреть в никуда, в потолок, в стену или в поблёкшую фотографию жены или подружки. Крутить что-нибудь в пальцах, пощёлкивать начищаемым оружием, что-то стругать из дерева или мягкого металла, мастерить, выпиливать, чиркать огрызком грифеля по бумаге или вести с приятелем едва слышный разговор из улыбок, ухмылок и только двум понятных междометий. Можно ещё медленно играть в карты или наблюдать за игрой, наблюдать, свесившись с верхних нар, за тем, что происходит внизу, наблюдать, как стремительно темнеет за окошком, как дымная мгла сгущается, расползается из щелей, поднимается от стылого земляного пола. Её не разгонят керосиновые лампы и свечи. Вечно они сидят в полумраке. Не видно ничьих выражений, только по смуглым от ветра лицам иногда пробегают красноватые доисторические отблески. Можно ещё вздыхать, закидывать руки за голову, одеваться или раздеваться, развешивать на просушку своё тряпьё, чинить или зашивать его, похрустывая истлевшими нитками, доставать из карманов и закромов и перебирать солдатские сокровища, в миллионный раз проходиться взглядом по выцветшим картинкам, пришпиленным к поддерживающим потолок столбам, по предметам, составляющим быт. Перечитывать измятые газеты, покуривать. Дружелюбно с кем-то препираться — разногласий у них во взводе никогда не возникало. Только не хватало ругаться со скуки. Малейшее проявление агрессии Коскела, как командир, подавлял и за субординацией следил строго. В их волчьей стае раз навсегда розданы позиции, роли и образы. В зависимости от заслуг, силы и храбрости одни уступают, другие подчиняются, третьи не раскрывают рта по целым неделям. В зависимости от проявленных в боях успехов распределены места — самые удобные широкие нижние нары, самое козырное место за столом, у окошка и подле лампы. Кто-то возьмётся за приготовление кофе-суррогата. Канитель растянется на столетие. И таких столетий за ночь — семнадцать. Нужно ещё приглядывать за печкой, а ещё есть приносимая на всех в остывшей кастрюле каша на завтрак и порой какая-нибудь размазня или суп на обед и на ужин, делёжка хлеба, да и сверх того долгое тщательное жевание чего-то припасённого или привезённого из дома. Лоскотание ложек, мисок и кружек, шуршание обёрток, да потом каждому нужно, сберегая воду, свою посуду сполоснуть. Да кого-то ещё нужно отправить за водой, да на ком-то обязанности уборки, да кто-то должен подливать масло в лампы и снимать нагар со свечей. Да и всяких непосредственно военных, связанных со службой обязанностей немало. А ещё вспоминать свой дом, семью, друзей, перебирать жизнь по разрозненным кусочкам. Можно нарушить этот круг — выйти за скрипучую тяжёлую дверь. Но там холодно, ветер воет в сотню раз свирепее, чем когда слушаешь его из-под земли, из норы, из сугроба. На улице темно и бесприютно, особенно по ночному времени — только добежать до гальюна и обратно. Всё равно, когда настанет твоя очередь дежурить на наблюдательном пункте, ещё нагуляешься, надышишься, намёрзнёшься, настоишься под смертельной опасностью выстрела или запущенной мины, ведь с другой стороны лютый враг ждёт слабины, приглядывает. Но он сдвинется ещё не скоро. Время тянется так долго, что это давным-давно перестало быть невыносимым. Увлекательной игрой стала ловля крыс: скрутить из бечёвки петлю-удавку и держать её навесу перед щелью в поленнице, из которой рано или поздно, через неделю или через час покажется крысья мордка. Коскеле это было удобно, он мог даже не подниматься со своих нар, не менять положения и не делать ни одного лишнего движения ради этой вялотекущей охоты. Когда крыса показывалась и передней частью тела проходила через ловушку, следовало лёгким движением потянуть вверх и затянуть петлю. Пищащая и извивающаяся крыска болталась в удавке, подхваченная под лапки. Тратя бездны терпения, равнодушия и неподвижности, Коскела таким образом переловил их немерено. Каждый раз он выносил крысу за дверь и отпускал за краем окопа. Крысы, конечно, возвращались, так что он даже узнавал некоторых по едва различимым пятнышкам и отметинам. Что ещё ему оставалось? Тоже дремать без конца, тоже читать газеты, чистить ногти ножом, расковыривать царапины, раз в сутки утверждать и поддерживать никем не оспариваемый авторитет весомой фразой. Внимательным взглядом обводить присутствующих, знать, кто чем занят, не заболел ли кто, не ранен ли, не затосковал ли, не замыслил ли недоброе. Коскела был главным, командиром, не только по званию, все его слушались. Он мог покинуть солдатскую берлогу и отправиться коротать вечер к другим офицерам — там почище, посветлее и посытнее, но он этого не делал. Он не хотел лишний раз сталкиваться с Ламмио или слышать о нём от других. Его и так слишком много… Ну вот, давно не было. Проклятая мысль об Ааро кольнула в груди. Исступлённо и жадно нарисовала за закрытыми веками его образ. Ударила и волной докатилась до живота, потребовала… Коскела хотел его. Но ничего, Вилхо мог с этим бороться. Научился давно. Не думать о нём. Не так уж это сложно. Но неизменным путём мысль перескочила на Антеро и на миг взметнулась острой тревогой. Где этот паршивец? Всё в порядке, вот он, здесь. Никуда он не денется, ему не скрыться из-под надзора, к Ламмио он не пойдёт, не посмеет. Как всегда Антеро сидит в углу за столом, прилежно склонив вихрастую светлую голову, чего-то ковыряет напильником. Вечно он чем-то занят…. К чёрту глупую ревность. Антеро верный товарищ и отличный боец, достойный только уважения, он хороший — Коскела в сотый раз говорил себе это, и всё же приходилось делать над собой усилие, чтобы сдержать взрёвывающую в сердце злость. Коскела никогда не говорил с Анти грубо, ничем не проявлял своей неприязни, не притеснял его, не мстил, и всё-таки было ясно — каждый пристальный взгляд, даже исподволь брошенный из-под ресниц, Антеро остро чувствует, словно пущенную стрелу. И терпит — ниже опускает лицо, напрягается, поводит плечами, прикусывает губы. Он ни в чём не виноват, бедолага. В тысячный раз повторив себе это, Коскела закрыл глаза, устроился поудобнее и постарался заснуть. И всё-таки любовь проницала тело. Воспоминания и сожаления, ревность, обида и боль туго переплетались с желанием. Коскела воспринимал их равнодушно, если они и терзали его, то не настолько, чтобы заставить подняться или переменить позу, и, конечно, не настолько, чтобы заставить его пойти к Ламмио… Но ведь и Коскела не из камня. Как и все они здесь. Собственная плоть тревожила каждого, на протяжении недель и месяцев это неизбежно. Женщин на передовой нет, а здоровой тоскующей молодёжи в избытке. У них во взводе тоже было несколько недавно призванных, наивных и безропотных мальчишек, которых опытные вояки всячески оберегали, напутствовали и брали под крыло. Ничего удивительного. Когда неделями лежишь в полутьме пусть и с грязноватым, но симпатичным товарищем нос к носу чуть ли не в обнимку, то поневоле потянет. Похоть разгорается от скуки. Желания возникают естественным образом. Они здесь как в тюрьме. В тесной тёплой тьме, в нерастраченных силах, в неразменной молодости, в безопасности и вместе с тем под постоянной угрозой гибели. К исходу второго года войны все стали терпимее к этому относиться. Даже начальство смотрело на участившиеся случаи сквозь пальцы. Конечно, в отличие от тюрьмы, здесь не могло возникнуть никакого насилия или принуждения, но и без того чуть не каждую ночь слышалась из какого-нибудь угла гнусная возня и заглушаемые звуки, бередящие воображение. Коскела иногда чувствовал, что и на него с верхних нар осторожно поглядывают. Он ведь всеми любимый командир — лучший во всей роте, он добрый, честный, справедливый, от него многое зависит и он не такой, как другие, заносчивые и требовательные офицеры. Кроме того, он хоть сколько-то поддерживал приличный внешний вид и вёл себя достойно. Особенно в глазах молодёжи он был воплощением идеала. Но Коскела выглядел таким неприступным, что никто не решался к нему подступиться. Он и не подпустил бы никого, хотя изредка замечал за собой, что хотел бы, что хотя бы на чисто механическую близость человеческого тела собственное тело могло бы отреагировать. На правах старого друга Хиетанен иногда подсаживался к нему поближе, невзначай касался рукой колена, наклоняясь, деловито заглядывал в газету, которую Коскела в это время читал. За время войны Хиетанен превратился из мальчишки, с которым Вилхо познакомился в учебном лагере, в мужчину, надёжного и храброго бойца, он заматерел, отяжелел, осмелел и освоился даже со старшими по званию. Он прижимался голым горячим плечом — как ветеран, Хиетанен позволял себе ходить в землянке полураздетым. Коскела явно ощущал его животный призыв, его ищущий взгляд и томительное биение крови. Во всём взводе он был для Вилхо самым близким человеком, да и вообще они были друзьями, доверяли и хорошо понимали друг друга. Комсомолочка из Петроскоя осталась очень далеко, за лесами и метелями целого года разлуки, а кроме того, Хиетанен (должно быть, и не только он) знал о прежде существовавших отношениях между Коскелой и командиром роты. Видимо, это подавало Хиетанену какие-то надежды. Он заинтересованно поглядывал, но, конечно, не наглел, не лез в открытую и вёл себя деликатно. При необходимости Коскела умел его осадить и отстранить, не роняя своей гордости и не задевая его самомнения. Хиетанен не настаивал и отступал с добродушной ухмылкой. Он и так совершал эти редкие заходы не ради собственного желания — для удовлетворения личных физических потребностей у него было достаточно прочих, попрятавших по верхним нарам приятелей. Замечаний ему никто не делал, ведь Хиетанен слыл героем — до Антеро ему было далеко, но и он проявлял отвагу. На счету Хиетанена было несколько подвигов, за подрыв вражеского танка он был награждён по высшему заряду. Он был приближен к командиру и вообще так себя поставил, что получал всё самое лучшее из снабжения, в землянке занимал одно из комфортных мест и творить мог, что хотел. Хиетанен ничего в жизни не видел, кроме родного дремучего хутора, войны, да красивой русской девчонки, которая, раз ему отдавшись, лишь распалила его природную страстность. Он скучал взаперти, ему требовалось куда-то растратить прорву здоровья и пышущих сил, вот он и заводил чуть не каждую ночь тисканья с кем-то из робких новичков, по годам не намного его младших, но смотрящих на него как на блистательного учителя. Но это происходило добровольно, потихоньку и украдкой, так что внешние приличия как будто не нарушались. К Коскеле Хиетанен изредка подкатывался не из пылких чувств, а лишь из дружеской расположенности, признательности и телесной щедрости. Наверное, Хиетанен замечал, ведь трудно не заметить очевидного: что Коскеле тоже иногда одиноко и маетно, но командирское достоинство не позволяет ему выказывать ничтожной человеческой слабости. Это действительно так. Если бы Коскела снизошёл до подлых тисканий, это уронило бы его авторитет, пошатнуло бы его непререкаемые позиции. Только Хиетанен, как первый из достойных, мог себе позволить бросить аккуратный намёк — не как оскорбление, а как дань уважения. Коскеле же оставалось с молчаливой благодарностью эту дань отвергнуть. Дело не в Ламмио. Назло Ламмио как раз и следовало, думая о нëм, представляя его, воспользоваться чужим телом и самому перестать терзаться. Но Коскела не хотел взваливать на себя лишней близости. Даже своего единственного друга он держал на расстоянии. Хиетанен был замечательным человеком и отличным парнем, но он был грязен и гадок. Его и прежде-то нельзя было назвать хорошеньким, а на войне он совсем огрубел, как это бывает со многими. От его запаха, от его маслянистого нечистого тепла Коскелу мутило. Порой, прикрыв глаза, проверяя себя, Вилхо аккуратно посматривал на товарищей. В скученности и тесноте, в блёклом свете свечей на что только ни насмотришься — кто-то переодевался, кто-то пытался помыться или хоть обтереться мокрой тряпкой. Странное дело. Откуда в нём эта ничтожная, ненужная верность? Ничьë тело его не привлекало. Кого-то из ребят можно было назвать атлетически сложённым, у некоторых кожа была чистой, ни одной лишней складки, никаких ошибок и несовершенств… Был среди новобранцев один парнишка, рядовой Хаухиа, очень уж миленький — Хиетанен до него добраться не сумел, потому что парнишку взял под своё руководство Антеро. Этот присмотр был чисто отеческим. Антеро оставался целомудренным и абсолютно добродетельным. Ему это давалось проще, чем Хиетанену, ведь возраст Антеро подкатывал к сорока, в жизни он нагулялся и дома его ждала жена, к которой он уже дважды ездил в длительный отпуск. В последний раз — в конце лета, на уборку урожая. Через пару месяцев после этого отпуска Антеро хвастался товарищам, что жена в письме известила его о своей беременности. Друзья над ним добродушно подшучивали, что он зря домой не ездит, что жена его чертовски ловка и что соседи у него молодцы, ведь без их помощи едва ли обошлось. Антеро был рад, но вместе с тем, конечно, опечален. Он переживал за жену, которой станет теперь ещё труднее. Неизвестно, когда Антеро снова удастся вырваться домой. Положение Германии на восточном фронте скорой победы не сулило, да и вообще, разве время сейчас? Его семейные радости Коскелу успокаивали. Это ещё раз говорило о том, что до Ламмио Антеро нет никакого дела. Антеро невинен и благочестив, даже в Петроское он, в отличие от своих приятелей, не тронул ни одной женщины. Антеро добрый, совестливый и очень хороший человек, и если он дважды попался в скверные сети порока — это оба раза не его вина… Этот милый кареглазый мальчик Хаухиа в свои трогательные восемнадцать личико имел совсем юное и нежное. Он наверняка напоминал Антеро сына, а может и дочку — Анти не раз рассказывал о своей любимице, старшей дочери. Анти берёг этого мальчишку, защищал, всюду водил с собой, тщательно учил солдатским премудростям и уж конечно не трогал. Коскеле было приятно и утешительно это видеть. Но слишком уж Хаухиа был хорошеньким. Многие на него голодно посматривали, и Коскела тоже, иногда наблюдая за ним, чувствовал, как в глубине смутно зарождается возбуждение. Но оно было тихим и слабым. Достаточно закрыть глаза и выждать минуту, пересказывая себе положение на фронте, чтобы это слепое напряжение сбросить. Зато стоило подумать о Ламмио — и прямо караул кричи. Память отказывалась отпускать и хранила его даже в приукрашенном виде, совершенного. Достаточно было представить, как мягка его кожа, его идеальность форм, мускулов и линий, прелесть его лица и тела, сильного, нежного и ухоженного… Все окружающие люди были мерзки по сравнению с ним, даже Хаухиа. Все безразличны и только Ламмио необходим. Память, словно нарочно, подсовывала картины их последних свиданий в Петроское. Прошёл всего год с тех пор, ничего ещё не забылось. Коскела запрещал себе думать об этом на протяжении дней, недель и месяцев, он мог терпеть долго, но иногда ведомый природой организм всё-таки требовал зарядки. И тогда ничто Коскелу не возбуждало так, как эти всполохи — просто представить что-то развратное и безумное, что когда-то у него было. Пусть тело Ламмио не отличалось от миллионов других тел, но мысль о нём заставляла Коскелу сжимать зубы и выдыхать, поддаваясь вспыхивающему вожделению. Представлять его, лежащего, раздетого, разбитого, беспомощного, исцелованного, искусанного и слегка придушенного, светлого и ослепительно красивого, взятого несколько раз, с каждым разом всё грубее и сильнее, наполненного спермой и измученно улыбающегося, просящего остановиться и умоляющего продолжать… Хотя бы изредка, Коскела позволял себе это — в самый поздний и тёмный час, когда все, ну или почти все, уснули, под вой вьюги сломаться и растравить себя фантазиями. Укрыться, отвернуться в стене, ткнуться лбом в холодные доски, расстегнуть штаны, сплюнуть в ладонь и крепко себя стиснуть, зажав в зубах рукав рубашки, чтобы не выдать себя ничтожным пыхтением. Это приносило мало удовольствия и занимало мало времени. Грубоватые и резкие движения, несколько рывков, запертые во рту слова, которые хотелось бы прошептать ему на ухо — какую-то пошлую белиберду. Вот и всё. Вытереться платком, отдышаться, сглотнуть вставший в горле ком горячих слёз и обессилено перевалиться на спину. Через несколько минут подняться, чтобы выпить воды. И можно дальше жить спокойно, блюсти себя и нести смехотворную верность — ему назло. Можно прошептать неслышно: «Я сильнее этого». «Я к нему не пойду!» «Я ему не позволю…» Что же Коскела не мог ему позволить? Чего не мог позволить себе? Добытое ценой унижения физическое облегчение, блаженное расслабление в теле убаюкивало, уносило вьюгой в темноту. Сон набегал на сознание, но снова мгновенно вспыхивающая злость, отвращение и жалость к себе заставляли сцепить зубы, чтобы не застонать от боли и обиды. Вилхо был спокоен и равнодушен, ему было всё равно, он был как лёд, сковавший глубокое чёрное озеро. Но подо льдом лежало прежнее. Не зажившее, всё ещё саднящее и раздирающее душу. Всё возвращалось к нему. Год назад, в самую трудную первую военную зиму, после отъезда из Петроскоя Коскела, наивный, решил, что всё кончено. Расстались так расстались. Ламмио отверг его, променял на другого — нужно было быть к этому готовым. Нужно отпустить. Всеми силами Коскела старался в это поверить, убедить себя, вырвать из разбитого сердца возникшую привязанность. Раз уж полюбил — разлюбить. Коскела пытался, хоть и не надеялся, что исцелится быстро, но готовился терпеть и лечиться долгие годы. Следовало отвлечься, кардинально сменить сферу интересов, навалить на себя бесконечно много дел, забот, проблем и тяжестей, снова почувствовать себя сильным, гордым, смелым, важным и нужным — хотя бы своей работе. Он отстранился от Ламмио как можно дальше, перестал замечать, воспринимать — словно Ааро вовсе не существовало. Вилхо нарочно устраивал так, чтобы постоянно быть на заданиях, в разъездах, в обходах, на передних краях обороны и наступления — война предоставляла к тому возможности. Он не щадил себя, отказывался от еды и отдыха, загонял себя так, что терял сознание от изнеможения, усталости и кровопотерь. Непрестанные бои, грохот взрывов, обморожения, вывороченные кишки на снегу и оторванные конечности, лес, темнота ночей — всё вертелось безумной яростной каруселью на протяжении нескольких месяцев. Умирать Коскела не хотел, но в затуманенном сознании то и дело вспыхивала мысль, что если он погибнет, то мучение прекратится. Он старался не думать о своей драме, но минутное промедление — и щемление в груди, острая неприкаянность. Сердце пронзала сквозящая болью тоска. Давя её, Коскела как сумасшедший кидался в другую боль, в войну, в оглушающий труд — хоть долбить в мёрзлой земле окопы, хоть рубить дрова, хоть убивать врагов. От Ламмио он старался быть как можно дальше, но зато Антеро держал близко и всюду таскал за собой. Коскела старался не размышлять об этом, не анализировать, не разбираться — он просто не мог допустить, чтобы эти двое оказались в радиусе километра друг от друга. Это было бы невыносимо, отвратительно, несовместимо с собственным существованием. Обжигающая ревность перехватывала горло каждый раз, когда Вилхо где-либо замечал Антеро. Но Антеро был вне подозрений. Анти не был виноват в том, что Ламмио на него покусился, и потому Коскела гнал злость и предубеждение. Вместе с Антеро они прошли через тяжелейшие сражения, Анти неизменно показывал себя превосходным бойцом и надёжным товарищем. Коскела уважал и ценил его, с каждым трудным зимним днём, с каждой потерей всё выше. Да, каждый раз при взгляде на него Коскела с терзанием вспоминал и о Ламмио, но лучше уж пусть Антеро будет под рукой — тогда Ааро точно до него не доберётся. А потом произошёл тот случай, когда Коскела провалился под лёд. Предшествующего боя он не помнил — в те дикие январские дни сорок втрого Вилхо довёл себя до такого состояния, до такого морального и физического истощения, что едва соображал. Ледяной холод, лезущий в горло, ослепительная тяжесть и смерть, с которой он почти свыкся, темнота, грохот воды в ушах… Не помнил он и как его вытащили, и как спасли. Он тяжело заболел и много дней провёл в бреду и галлюцинациях. Воспалённое сознание возвращало его в далёкие, позабытые дни детства, в одну и ту же омерзительную иллюзию, наполняющую его страхом, беспомощностью и отчаянием. Снова Вилхо был маленьким и беззащитным, и ужасающий, полуразложившийся и рычащий старик Рапполо гонялся за ним с топором, ловил и кромсал на части, вспарывал ему живот, перерезал шею, отрубал руки и ноги, убивал с изощрённой жестокостью. Но в последний миг перед гибелью Вилхо, испытав все муки ада, как-то умудрялся ускользнуть от палача, и жуткая погоня возобновлялась. Это повторялось вновь и вновь, пока однажды не закончилось. Поддерживаемый лекарствами и медицинским уходом организм переборол болезнь — только и всего. Вилхо удирал по тёмным подвалам, прятался, понимал, что его обнаружили, и снова пускался бежать, задыхаясь и падая на едва держащихся на лоскутках кожи, почти отсечённых ногах. Но он толкнул глухую дверь, которых были уже тысячи, и за ней декорации вдруг поменялись. Он оказался в весеннем лесу, на покрове сухих трав, среди деревьев и ручьёв, на тропинке, выложенной первыми зелёными листочками. Это место он узнал. Узнал он и виднеющуюся вдалеке фигуру и понёсся к ней, к своему спасению, к своей любви и мечте. Это был Харьюла, но вместе с тем это был и Ламмио. Улыбка у них была одинаковая, как и одинаковая, слившаяся в идеале красота. Догнав, с разбегу схватив и прижавшись к нему, Вилхо почувствовал то же самое, что когда-то в детстве так поразило его. Окутывающее ощущение счастья, праведности, честности и чистоты, здоровья и молодости. Снова открылась знакомая истина. Вилхо уткнулся лбом в его грудь и почувствовал стук — его или собственный, надёжный и верный, безостановочный ход незыблемых перводвигателей. Он помнил: пока звучит ровное биение, колёса крутятся и жизнь идёт, мотор работает, и всё становится лучше, всё строится, восстанавливается, близится к часу, когда никто больше не будет страдать и никто не будет одинок. Покуда он стучит, впереди у них светлое будущее, не омрачённое бедами и разлуками… Коскела пришёл в себя абсолютно разбитый и обессиленный, насквозь больной и едва живой. Каждая частичка его истерзанного тела кричала и корёжилась, но он был счастлив и полон любви, которая никогда ещё не была для него такой ясной и благостной. Первая его мысль была о любимом, о Ламмио, который соединился с тем, с прежним, с потерянным, с добрым и хорошим. Харьюла дал ему так много, что Вилхо легко его простил за всё то, что сделал Ламмио. Простил, забыл, выкинул из головы обиды и дал своему сердцу наполниться благодарной святостью. Лишь цепляясь за этот драгоценный образ, Коскела выкарабкался. Излечение шло долго и трудно. Он понял и крепко уяснил для себя главное — он не отступится. Им с Ааро не разойтись, не расстаться. Этого не будет. Коскела ещё не знал, что будет делать. С кем воевать за свою любовь, как бороться, но знал одно — бороться придётся. Эта сила, эта тяга его не отпустит, от судьбы не уйти… А потом неожиданно Ламмио пришёл к нему в госпиталь навестить — поразительно живой, настоящий. Такой безупречный, чистый как рассвет, прелестный как ангел, Ааро дал свою нежную руку, свою волшебную улыбку, которую Коскела видел в лихорадочных метаниях. Ламмио был слишком красив, бесценен, и Коскела был безумно рад его видеть. На какую-то волшебную секунду Вилхо обманулся, поверил, будто всё хорошо, будто всё решено, будто любовь, которую он открыл в себе, исправит Ааро, сделает его тем, кем он должен быть — сияющим повторением спасительной детской мечты. Как наивно. Как глупо. Коскела не удержался и произнёс слова любви, которые следовало держать в глубокой тайне. Но Ламмио вовсе не был тем, кого Вилхо желал обрести. Ааро был и оставался самим собой — развратным, трусливым и подлым эгоистом. Действительно, Ламмио не обязан был соответствовать ожиданиям, порождённым чужой болезнью. Слово за слово, они поскандалили. После, остыв и придя в себя, Коскела понял разумность его аргументов. «Если ты меня любишь, то принимай таким, каков есть». Всё позволяй, всё терпи, ни с чем не спорь, подстраивайся, покоряйся — вот, какова цена. Не слишком ли велика? Не слишком. Ааро не ангел, не спаситель из детских грёз, но он того стоит. Стоит и большего. Коскела любил и жаждал именно его, именно такого скверного, какой есть — другого не будет. Проводя в госпитале ночи без сна, мучаясь горлом и без конца раздумывая, Коскела приходил к неутешительному выводу — Ламмио прав. Если Вилхо хочет быть с ним и хоть как-то присутствовать в его жизни, то придётся соглашаться со всеми условиями. Позволить ему творить что угодно, делить его с Антеро… Невыносимо даже подумать об этом! Это предположение взрезало сердце, словно ружейный штык. Но никуда не денешься. Мелькнула в сознании догадка, что смерть Антеро разрешила бы проблему… Но Коскела эту мысль поскорее отогнал. Он был полон любви. Словно признавшись в ней, озвучив свою сторону, Вилхо взвалил на себя нерушимые обязательства, и теперь нет другой дороги. Покориться всё-таки придётся — позволить Антеро или какую-то другую игрушку, если Ламмио найдёт себе ещё любовников. Ведь это правда: если любишь, принимай таким, каков есть. Если принять невыносимое не можешь — что ж, никто не заставляет, никто не держит. Ламмио и без него справится. А у Коскелы другой любви не будет… Но пока Вилхо было слишком больно и трудно, он не был готов принять эти гадкие условия, вытерпеть такие унижения и подлости. И Коскела не знал, когда сможет принять их, и сможет ли вообще. Хотелось вырвать себе глаза, потому что в них стояли слёзы, перед ними — открывай их или зажмуривай, без разницы — не развеивались красота и манящая прелесть любимого. Даже в самые горькие часы Коскела ощущал опаляющий жар страсти. С раздирающей сердце нежностью снова сплетались обида, гнев и яростная ревность, и сколько ещё мук впереди… И всё же ему стало чуточку легче. Коскела медленно поправился, долечился и вернулся на службу. Пришла и всё исправила весна. Бои затихли, положение на фронте стабилизировалось. Вилхо перестал себя загонять, прекратил бежать от неминуемого. После выздоровления, в свете солнечного юного апреля Ламмио показался ему ещё более желанным и обольстительным. Черты прекрасного лица и вся его точёная фигура, всегда идеально лежащие белые волосы, изящные, но твёрдые движения, окутывающий мягкий голос — весь он был пыткой… Но Коскела был хорош в самоконтроле. В сдержанности ему не было равных, и теперь ему было не так уж трудно встречаться с Ламмио, изредка говорить с ним, сохраняя притом полную невозмутимость, внешнюю, да и внутреннюю тоже. К Ламмио его тянуло, внешность Ааро по-прежнему держала безмерную власть. Да и поведение говорило о том, что Ламмио, как и сулил тогда в госпитале, вовсе не прочь восстановить их плотскую связь. Не просто не прочь, а очень даже хочет этого. Коскела ясно замечал знакомую телесную тоску и неприкаянность в его цепких взглядах и очаровательной несмелой улыбке. Ламмио хотел его, и Коскеле это было приятно, тем более что Вилхо отмечал, что ни к кому другому Ааро подобного внимания не проявляет. К Антеро — проявил бы, да только Коскела и близко его не подпускал, потому что было невыносимо даже думать об этой мерзости. А ведь на эту мерзость, на проклятую уступку Вилхо должен согласиться, прежде чем снова пойти у Ламмио на поводу и покориться своей любви. Коскела и так был ей покорен, но она требовала от него невозможного. Следовало быть реалистом. Ламмио красив, но ужасен. Отвратительно всё то, что он сделал, его порочность и низость, его жестокость и эгоизм, и то, чего он требовал — отдать ему Антеро. Словно ягнёнка бросить в вольер к росомахе — маленькой, свирепой и смертоносной. Антеро, конечно, не ягнёнок, но сможет ли он за себя постоять? Коскела не знал, как развернутся события, если он перестанет сидеть возле Анти охранным псом и строго оберегать его благочестие. Антеро любит свою жену, измена ему противна, но у Ламмио, видимо, есть свои методы воздействия — не только красота и разврат, но и принуждение, насилие, какой-нибудь гнусный шантаж. Чёрт знает, на что Ааро способен! Может быть, ему удастся снова склонить Антеро к связи. Может быть, Ламмио как-то заморочит Анти голову, оплетёт липкой паутиной нежности и распутства, кнутом или пряником заставит его стать своим любовником — мало ли. Это разрушит Антеро жизнь, пагубно отразится на его семье, а ведь у Рокко жена и маленькие дети. Немыслимо! Да и Коскеле тоже будет плохо, потому что его снова прогонят прочь, как только Антеро будет изловлен, — в том, что так будет, Вилхо не сомневался. От Ламмио следует ждать любой гадости и мерзости. В том числе и той, что он, натешившись с Антеро, высосав его, как попавшуюся в паутину мушку, бросит его тоже, измочаленного и с разбитым сердцем, и возьмётся за следующего. За кого? Что мешает Ламмио, вдобавок к двум, завести ещё и третьего любовника? И что Коскела для себя выгадает, если перестанет стоять на пути и позволит ему всё это провернуть? Ночь обладания любимым телом? Несколько небесных ночей? Вряд ли это продлится долго. Заманчиво, да, но всё же Коскела не настолько хотел секса, чтобы пускать под откос свою жизнь, жизнь Антеро и, может, чью-то ещё. Размышляя обо всём этом, Коскела почти ненавидел его. Перечисляя его грехи, проступки и недостатки, Вилхо приходил к выводу, что хуже человека, чем Ламмио, просто не найти. Любить его, на что-то надеяться, верить и служить ему, возводить его в ранг божества, которому всё позволено — верх неразумия. Безропотно потакать его безнравственным прихотям и со стороны покорно наблюдать, как Ламмио губит и мучает другого, или — ещё хуже — как Ламмио доволен и как он ласкает другого — способен ли Коскела выдержать ещё и эту пытку? Это мытарство будет намного тяжелее чем то, что сейчас: всего лишь держаться от Ааро на расстоянии, всего лишь говорить с ним, не меняясь в лице. Всего лишь не поддаваться его пленительным чарам — это получалось у Коскелы на удивление легко. Всего лишь смотреть на него и сжимать кулаки без возможности сперва хорошенько избить его, такую ужасную дрянь (оберегая, конечно, лицо, не ломая костей и не нанося настоящих увечий), выбить и вытрясти из него всю эту мерзкую дурь — да, этого Вилхо хотел бы. А сразу после — схватить его в когти и унести далеко, на край земли, в чащу леса, где никто не найдёт. И там уж в глубокой норе с заваленным входом не отпускать его от себя. Там уж, в жестокой неволе, любить его, задыхаясь, не отрываясь от его губ ни на минуту, иметь его без конца, пребывая притом в безопасности — твёрдо зная, что он не вырвется и никому не причинит зла. Коскела хотел его, но собственное тело мог перебороть. Вилхо даже справлялся с тем, чтобы не надеяться на эфемерный благополучный исход, не мечтать, не строить несбыточных планов, не мучить себя — не терзаться фантазиями. Разве что, иногда, в самый глухой час ночи. Этого было достаточно. Коскела мог бы остаться стойким, мог удержаться в этой своей беде от ещё большей беды и муки. Летом он совершил одну ошибку — позволил себе напиться на празднике Маннергейма. Коскела не делал этого уже очень давно, а неверная память подсказала ему, что когда-то, до встречи с Ламмио, это бывало довольно весело: расслабиться и в кои-то веки отпустить над собой контроль, отдохнуть хоть один вечер от тягостной любовной вахты. Коскела предполагал, что, набравшись, начнёт буянить и драться, но это не показалось ему проблемой. Ну изобьёт кого-то — и пусть, дальше фронта не пошлют. Ему, как и Антеро, всё простится, потому что такие, как они, бойцы на вес золота. Антеро он ничего плохого не сделает — в этом Коскела не сомневался. А с кем ещё ему сводить счёты, кто ещё ему не угодил? Кто ещё его зверски измучил? Тут и к гадалке не ходи. Он действительно напился как чёрт — дальше всё как в тумане. Коскела помнил, как поднималась внутри давящая волна гнева, как она непреодолимо понесла его через тёмный лес к заветной цели, которую он любил и презирал, которую хотел разорвать на части и перед которой был беззащитен как вздыбивший спину котёнок… Коскела ввалился в офицерскую землянку и увидел всё это разудалое высшее общество. Вилхо знал, что у руководства своя пьянка — его тоже приглашали. Но затуманенное алкоголем сознание обожгло сильнее. Коскела и в трезвом виде ужасно ревновал — к любому, кто к Ламмио приближался. Вилхо чутко прислушивался к слухам, но ничто не говорило о том, что Ламмио крутит с кем-то интрижки. Это ещё ничего не значило, Ааро мог обстряпывать свои грязные дела аккуратно и тайно — сноровки ему не занимать. Однако Вилхо умел сдерживаться и не растравлял себя зря предположениями. Но тут его словно кипятком окатили. Его пронзила безобразная мысль: со сколькими из этих офицеров Ламмио перетрахался? И вообще, сколько человек его переимело после Петроскоя? Коскела знал о его одержимости, о его ненормальной повёрнутости на сексе — не может такого быть, чтобы за прошедшие с ноября полгода Ааро ни с кем не перепихнулся. Как же это отвратительно… Но, если быть с собой честным, отвратительно лишь то, что Коскела сам не имеет возможности с лихвой удовлетворять его одержимость каждую проклятую ночь. Коскела обводил агрессивным пьяным взглядом присутствующих. Кому из этих ублюдков Ламмио планировал отдаться после праздника? Ведь это так просто — с пьяных глаз всякий согласится. Коскела готов был убить каждого. Разорвать на куски каждого теоретического соперника, прежде чем добраться до этой распутной твари, до этой сводящей с ума, грустно и робко глядящей на него ангельской красоты, защищённой столом и чужими спинами. Коскеле остервенело хотелось ударить по этому прекрасному холёному лицу — ударить хотелось даже сильнее, чем поцеловать. Да, прежде чем целовать, прежде чем поддаться своей любви, нужно было принести испепеляющую жертву. Коскела должен был принести в жертву Антеро. Но и Ламмио тоже придётся чем-то пожертвовать. Просто так, на всё согласным, покорным и униженным, броситься к его ногам Коскела не мог. Дело даже не в гордости. Дело в ярости. Коскела был ужасно на него зол. Любовь не могла этого искупить и каким-то образом сочеталась в разбухшем сердце с горячим желанием отомстить, причинить вред, хотя бы материальный. Хоть как-то отыграться за свои муки и за его, Ламмио, жестокую власть. Пусть Ааро всесилен, пусть по праву красоты ему всё позволено. Пусть нет ничего, чем Коскела мог бы его ограничить. Нет никаких лесных краёв земли, глубоких нор и клеток, куда Коскела мог бы его утащить и запереть. Вилхо ощущал себя перед ним невыносимо беспомощным — как Ламмио скажет, так и будет, конечно. И лишь одно незначительное преимущество — физически Коскела был сильнее. На что ещё уповать? Коскела плохо помнил, какое побоище устроил в офицерской землянке. Вилхо накинулся на смутно знакомого офицера из соседнего батальона, Петера, кажется. Коскела не был с ним знаком, но слышал о его гомосексуальных наклонностях. Для Ламмио — самое то, поэтому Вилхо и набросился на него, и убил бы, наверное, если бы не помешали. Очнулся Коскела на следующее утро с адски раскалывающейся головой и болью в изломанном теле. Но к этому не привыкать — в боях ему доставалось сильнее. И всё же произошло худшее. Коскела понял это, когда, кое-как умывшись и похлебав из озера воды, придерживая голову обеими руками, спросил у суетящегося вокруг него Ванхалы, что вчера произошло. Ванхала — неунывающий парень без следа похмелья, радостно отчитался о потерях: Коскела среди ночи ушёл, а потом офицеры принесли его связанным, избытым и выкрикивающим на весь лес всякий бред. К тому моменту в строю оставались только он, Ванхала, и Антеро. Командир роты, Ламмио, велел Анти пойти с ним, Антеро послушался и они убыли куда-то в лес. С тех пор Анти не видать — его одного Ванхала не досчитался, когда затаскивал перепившихся товарищей в палатку. Коскела долго сидел, переваривая услышанное. Произошла та самая гнусность, которой и следовало ожидать. Едва Антеро остался без надзора, и Ламмио утащил его, словно лис курёнка… Коскелу тут же вывернуло — от мерзости, от разъедающей ревности, да и от вылаканного вчера. Что он мог поделать? Ничего. Глупо винить в произошедшем Антеро — тот был пьян и беззащитен. Коскела сам виноват. Сам своими действиями развязал Ламмио руки, да ещё и невольно привёл его сюда, сам предоставил ему желаемое. Антеро весь день не могли доискаться. Товарищи даже заволновались. Но так же, как и после происшествия в Петроское, Анти вернулся под вечер, растерянный, растрёпанный и приниженный. Он был подавлен, но вид имел не настолько поруганный, как после первого раза. Коскела ужасно злился и едва сдержался, чтобы не сказать ему лишнего. Чёртов балбес! Каков семьянин и праведник! Не смог уберечься. Может, не очень-то и берёгся? Первый раз его вероломно принудили, второй раз ему всего-то некомфортно и совестно. Это произошло дважды, случится и в третий раз — тот дастся ему ещё проще, а может даже и понравится (ведь с Коскелой и самим произошло то же самое), а там Антеро войдёт во вкус, сам побежит за добавкой и от Ламмио его будет уже не оторвать… Товарищи весело допытывались, где он пропадал, Анти только раздражённо отмахивался и ни на кого не поднимал бесстыжих глаз. Коскела не хотел растравлять его рану, портить отношения и причинять ему и себе лишнюю боль, и потому не расспрашивал его. Всё и так было ясно. Антеро не хотел поддаваться, но рано или поздно это произойдёт снова. И в силах Коскелы не допустить этого. Или допустить. Через пару дней, заглянув по служебной надобности в штаб, Коскела увидел Ламмио. Ааро выглядел далеко не безупречно. Он здорово прихрамывал, двигался скованно, непривычно сгорбив спину, а на его лице под правым глазом лежала поджившая тёмная отметина. Антеро без боя не сдался — и то хорошо. Но Коскеле от этого было не легче. Жгучая ревность, обида и гнев долго не давали ему ровно дышать, но непрестанными усилиями воли Коскела сдерживался. Он не скоро успокоился, но постепенно самообладание к нему вернулось. Быстро пролетело северное лето, пропестрела кленовыми кострами осень. Военная жизнь вошла в неизменную колею, и быстрее, чем можно было ожидать, всё выстелили непроходимые снега. Зима разогнала всех по норам и берлогам, русские по ту сторону фронта затаились. Коскелу немного утешало то, что Ламмио стал вести себя скромнее. Он перестал преследовать Антеро и вообще показывался редко. Целыми днями Ааро сидел в своей роскошной командирской землянке и хворал. Месяцы шли, выли вьюги. При редких пересечениях Коскела замечал, как Ламмио печален и тих. Его красота, чистота и прелесть оставались при нём, и им всё больше соответствовало его поведение, меняющееся, как ни удивительно, в лучшую сторону. Ламмио не цеплялся к солдатам, как раньше, не насаждал дисциплину, не изображал из себя невесть что, не красовался перед другими офицерами. Было и другое, главное. Коскела всё чаще замечал обращаемое на себя внимание. Не заметить этого было трудно. Ламмио тянулся к нему, и это было ясно. При каких-то встречах по служебной надобности, на штабных собраниях Ааро старался держаться к нему поближе, именно к Коскеле обращался, просительно смягчая голос, его взгляд ловил старательно, почти заискивающе. Вилхо отлично помнил эти взгляды — нежные, грустные, долгие, пронзительные и зовущие. Особое напряжение век придавало лицу Ламмио такое прекрасное и трогательное выражение, что у Коскелы по груди сверху вниз пробегала волна, отдающаяся тяжёлым, почти неподъёмным желанием. Глядя на него, так прелестно тоскующего, Коскела и сам ощущал его телесную любовную тягу, словно она передавалась, как ток по невидимым, протянутым между ними проводам. Этот мягкий вызов был почти непреодолим. Было всё труднее сохранять бесстрастный вид, но Коскела пока справлялся. Он не собирался как собачонка бежать по первому свисту, давать слабину и глупо радоваться этим фальшивым подачкам, ведь всё до смешного очевидно: Ламмио соблазнял его, потому как хотел секса и, видимо, не мог этого получить ни от кого другого. Коскела тоже зверски хотел, но если бы он согласился, это значило бы, что он соглашается и с прочими условиями. В постели Ламмио возьмёт над ним верх — Коскела перестанет здраво рассуждать и, как это было прежде, снова превратится в безвольную тряпку, готовую ради ласки на всё. Ааро победит и потребует отдать ему Антеро. И придётся отдать, ведь Вилхо уже не сумеет воспротивиться его воле. Но Коскеле была всё ещё невыносима эта паскудная мысль. Достаточно было лишь мельком представить подобную картину — их вдвоём, и Коскела ощущал в себе готовность стоять насмерть. Нет, он скорее убьёт Антеро, чем позволит Ламмио к нему прикоснуться! Но время шло, и пытки усугублялись. Ааро ведь к воздержанию не привык — он крался в медленную и тягучую атаку. Командирское положение позволяло ему регулярно вызывать Коскелу к себе в землянку на личные аудиенции по каким-то дурацким формальным поводам. Вилхо клялся себе, что если Ламмио его тронет — будет драться, а если Ааро станет нести какую-нибудь чепуху, то Коскела просто пошлёт его к чёрту и уйдёт. Но Ламмио был так ловок в формализме, что не давал повода поругаться. Он мог часами лить воду на военную тематику. Коскела сидел, полуотвернувшись, сгорбившись, и чувствовал, как его пожирают глазами, глазами же раздевают и имеют во всевозможных положениях. Но Ламмио не совершал ни одного лишнего движения, хоть вид имел истомлённый, истерзавшийся и откровенно жалкий. Так ему и надо, пусть пострадает. Коскела твердил это себе, когда уходил от него после очередной проверки на прочность — уходил с уверенностью, что Ламмио эти испытания даются куда тяжелее. Но и самому было несладко. Разверзающийся ниже пояса ад швырял его на самое дно, в самую грязь, в самые поздние ночные часы, когда Коскела, надеясь, что никто этого не услышит, отворачивался на своих нарах к стене, вжимался лбом в ледяные доски, до ломоты стискивал зубы и толкался в свою грубую ладонь, представляя его, его, бесконечно… Но потом тёмная ночь проходила, и мир кратко озаряло румяное от мороза утро. Коскела одевался, выходил на улицу, дышал и отплёвывался, на силу вырывался из оплётших его ночных позорных пут и духоты. Он занимался делами, двигался, выполнял свои обязанности, взглядывал на небо, на лес, на искрящийся снег, на своих славных ребят, и почти готов был улыбнуться в ответ на какую-нибудь шутку или дружеское слово. На минуту жизнь не казалась ему такой уж тягостной. Но ещё быстрее, чем пробегала минута, миновал день, голубоватый свет мерк и снова наставала пора запереться в темнице. Лежать, смежив веки, прислушиваться, ждать, сторожить, терзаться и злостно надеяться, что Ламмио снова вызовет его по телефонной связи к себе — хоть какое-то разнообразие. И вновь в землянке жарко и полутемно. Всего шестой час, а за окошком хоть глаз выколи. И так всю жизнь. Все лениво наблюдают за такой же ленивой игрой в карты. В углу потихоньку спорят по тому же поводу, о котором спорили неделю назад. Антеро сидит на своих нарах, вертит в руках какие-то бумажки. Письма, наверное… Против воли Коскела ощутил прилив ожесточения против него. Пусть это ничем сейчас не вызвано, но трудно просто видеть его, терпеть его. Одно его существование бесило, ведь он — соперник, разлучник, злодей… Нет, так нельзя. Коскела перевёл дух и закрыл глаза, досчитал до десяти, успокаиваясь. Тише и тише. Глухо бормочет радио. Сладко подвывает метель. И Ламмио в этой же метели, пьёт, должно быть, чай с земляничным вареньем, тоскует и ждёт. Да только кого? Коскела задремал и в промелькнувшем смутном видении на миг обрёл любимого — не того, что сейчас тиранит, а давнишнего, потерянного, доброго, нежного и послушного, не способного на зло, улыбающегося той милой, несмелой улыбкой. Он обещал приехать и скрылся за стеной апрельских берёз… Чутко уловив новый звук, Коскела очнулся. Он всегда был начеку: предотвратить невыносимое, грязное, подлое — потому что не с ним. Вилхо всегда зря паниковал, тревога каждый раз оказывалась ложной, но на этот раз мгновенные страх и ярость врезались в грудь не напрасно. Антеро отложил в сторону очередную деревянную поделку и поднялся. Коскела вцепился в него по-волчьи острым взглядом, мысленно прося его сесть на место. Антеро зачерпнул из общего чана воды, выпил, покряхтел и, пройдясь по землянке, стал одеваться, издевательски медленно облачаться в ватник, застёгиваться, натягивать валенки. Вилхо пытался усмирить охватывающую тело нервную дрожь — как перед боевой атакой. Сейчас не очередь Антеро дежурить в окопах. Ему нет никаких причин покидать берлогу. С наступлением темноты он обычно никуда не отлучается. Покорный строгому надзору, Анти старается не злить своего сурового охранника. Если ему изредка бывает надо выйти, он берёт с собой своего мальчишку или зовёт ещё кого-то для компании. Один он уходить права не имеет, ведь кто поручится, что он не пойдёт к Ламмио, по собственному почину или на назначенное свидание? — Ты куда? — Коскела сам удивился тому, сколько ненависти прозвучало в напряжённом хриплом голосе. Он так много думал об этом, что ждал отвратительной казни почти с нетерпением. Сколько можно находиться под занесённым лезвием? Пусть уж скорее это произойдёт — пусть Антеро пойдёт туда, где его ждут. Пусть совершит непоправимое, и тогда Коскела совершит своё непоправимое. Вилхо не может этого допустить. Он не позволит этому случиться — нет! Уж лучше умереть. Ревность и так рвёт его непрестанно, режет его на мелкие кусочки, пилит тупым ржавым ножом. Лучше, если это прекратится хоть как-нибудь. — Прогуляться, — Антеро бросил ответ через плечо, вызывающе грубо. Обычно он обращался к Коскеле с ласково-покорной интонацией, всегда с дружелюбной улыбкой. Но теперь игры кончились. — Не ходи, — Коскела приложил все силы к тому, чтобы голос прозвучал спокойно, но никого этим не обманул. Разговор в углу настороженно затих. Вилхо ощутил, как на него обратилось несколько озадаченных робких взглядов, почуявших угрозу. Сам он, приподнявшись на нарах, словно вот-вот метнётся в тигрином прыжке, буравил тяжёлым взглядом спину Антеро. — Мне это осточертело, командир, — произнёс Анти тихо и раздражённо, перед тем как закинуть на плечо автомат, дёрнуть тяжёлую дверь и скрыться за ней в завывающей тьме. Едва сдерживаясь, Коскела медленно поднялся и тоже стал одеваться. В голове у него шумело. Кровавая пелена отчаяния застилала глаза. Руки дрожали сильнее обычного — не от давнишней контузии. Всё тело мелко трясло. Боль и тяжесть скручивали его, словно на сердце наложили жгут. Уже через минуту Вилхо вышел на улицу. Сделав несколько шагов против пурги, он понял, что не взял оружие. С одной стороны, без винтовки нельзя выходить, ведь в любой момент на их окопы может произойти вражеский налёт. Этого давно не было, но порой бывали случаи, когда русские, от скуки, видимо, посылали маленькие отряды, чтобы взять языка. С другой стороны, хорошо, что он безоружен. Вилхо не знал, что сделает, если увидит их вместе. Убьёт Антеро? Застрелится сам? Коскела даже и сейчас был уверен, что никогда ничего подобного не совершит, но вгрызающаяся боль была так сильна, что его пугал момент, когда она возрастёт стократно — когда он станет свидетелем невыносимого. Что тогда? Вдруг он не выдержит? Обезумеет, лишится рассудка? Что ж, голыми руками он всё равно Антеро не одолеет. Будь что будет! Пропади всё пропадом. Метель стелилась так, что на расстоянии нескольких метров ничего не было видно. Но Коскела с горечью различал перед собой на припорошившем дорожку снегу следы только что прошедшего человека. Вилхо умолял его свернуть, пойти в какое угодно другое место, только бы не по этому, знакомому Коскеле, долгому пути, выбирающемуся из окопов, минующему сонных часовых, уходящему от передовой, спускающемуся в распадок, под покров высоких раскидистых елей — к землянке командира роты. Только не туда, пожалуйста! Но след не сворачивал, не сбивался, был чёток и прям. Режущий ветер выгонял на глаза слёзы. Холодно не было. Было жарко — до того, что тянуло распахнуться, упасть в сугроб и заснуть в нём навеки. Но сперва нужно дойти до конца, убедиться, ведь может быть, он винит Антеро напрасно. Ведь это невозможно. Антеро хороший, добрый, разумный и праведный, он так не поступит, тем более зная, что за ним идут следом. Это же безумие! К Ламмио он по собственной воле не пойдёт — со стороны Антеро это дикость и самоубийство, предательство жены, детей. Неужели он на это способен? До последнего Коскела отказывался верить. До последнего — до занесённых ступеней высокого крыльца, к которым его привёл след. Много раз Коскела приходил сюда выслушивать унылые разглагольствования, истинной целью которых было примирение, от которого Вилхо отказывался. Отказывался, противился, огрызался, но, Господи, как дорог и мил стал ему этот чудесный домик! Уютное и светлое гнёздышко, в котором Ламмио жил один. Но оно так и просилось дать приют двоим, дружным и любящим, созданным друг для друга. До чего же там хорошо. Так чисто, аккуратно, красиво, всё на своих местах и всего в достатке. Как сильно, как преданно, как беззаветно Коскела мог бы любить всё это — его шахматы, его собаку в углу, его тепло и тишину, и витающие в воздухе приятные запахи порядка и благости, и лампу на столе, и его дорогие сигареты в изящном серебряном портсигаре. Посвистывание чайника на печке и его кофе с земляничным вареньем, его радио, его кофту и шарф, повешенные на спинку стула, его ровно, словно по линеечке, застеленную шерстяным одеялом постель… Сколько мыслей передумано об этой постели, сколько мучительных ночей, сколько мечтаний и надежд, которых Коскела себе не позволял. Но он знал, что мог бы быть здесь абсолютно счастлив, если бы побывал тут хоть однажды как трепетный любовник, а не как комок горечи и упрямой злобы. Разве удивительно, что Антеро на все эти райские сокровища польстился? И все они ему достанутся — потому что мерзавец красив. И придётся, да, рано или поздно придётся покориться и отдать всё счастливому сопернику… Но не сейчас! Пока ещё в Коскеле была горяча злость и желание драться, бороться, стоять насмерть, не подпускать к своей недоступной награде другого… Чертыхнувшись, он решительно ступил на крыльцо и лишь тогда поднял голову. В зыбкой снежной мгле он увидел Антеро. Тот сидел под навесом на скамейке на маленькой терраске перед входом, под рыже светящимся заиндевелым окном. Освобождённой от варежки рукой Антеро поглаживал по холке командирскую собаку, которая осторожно что-то жевала. Проглотив угощение, она заюлила, подпрыгнула, оперлась на колено Антеро лапами, благодарно и весело ткнулась носом ему в лицо. Антеро с усмешкой оттолкнул собаку, поднялся и поправил за плечом автомат. Не взглянув на Коскелу, он двинулся вперёд, посторонившись, сошёл с крыльца, и сразу скрылся в метели. Коскела остался стоять, растерянный и поражëнный. Автоматически он сделал ещё один шаг наверх. Виляющая хвостом собака, опасливо на него покосившись, сочла за благо спрятаться в будке. Что же он делает? Он шагнул ещё. Он был так полон гнева и обиды, что нахлынувшее осознание, облегчение и благодарность не могли уместиться в истерзанном сердце и встали поперёк горла. Антеро осточертело, что Коскела сверлит его свирепыми взглядами, и потому насильно привëл его сюда. Швырнул ему эти ненужные для Антеро богатства, но знает ли Анти какова цена? Высока. Ну и пусть. Коскела чувствовал, что не сможет сейчас развернуться и уйти. Он чуть ли не к смерти готовился, пока шëл. Умирать так умирать. Сколько можно тянуть? Ведь это неизбежно. Он готов ко всему. Он получит сейчас своё воздаяние, и пусть потом придëтся невыносимо расплачиваться. Вряд ли будет больнее, чем было десять минут назад. Он заслужил утешение, хотя бы короткое, хотя бы на эту ночь… Он вошёл. В жёлтом круге света Ламмио сидел за столом, опустив голову на руки, но тут же вскинул лицо и загоревшийся надеждой взгляд — ожидал увидеть другого? Но каким же милым, робким и невинным Ааро казался в этой своей серой кофте, в колючем шарфе, с тоской и страхом в самых прекрасных на свете глазах. Коскела любил его, именно такого. Хотел его, как ещё никогда. И сейчас возьмёт. Возбуждение вспыхнуло мгновенно и охватило, как тяжëлый пожар, ударило, словно молотом. Едва не согнуло пополам. Коскела не смог бы сейчас удержаться, устоять. Никогда не смог бы. Не под этим испуганным, но с готовностью озарившемся знакомым страстным огнём взглядом. Ламмио тоже хотел его. В идеальном мире Коскела был бы с ним исключительно нежным, но только не сейчас. Сейчас в крови бурлил яд озлобления. Даже если бы очень постарался, Коскела не сумел бы себя усмирить. Он хотел отомстить — в первую очередь, наказать этого негодяя, сейчас, пока он беззащитен, ведь как только злость под напором любви схлынет, Коскела свалится к его ногам как подкошенный. Но пока ещё Вилхо не мог его простить — за всё то, что Ламмио заставил вынести, и за то, как измучает в будущем. Как тогда, на летнем празднике, Коскела хотел сперва избить его, отыграться и хотя бы этим оправдать свою силу и гордость, искупить унижение, на которое обрекает себя… Но драться, конечно, не время. И сопротивления Коскела не хотел — не потому что не смог бы его сломить, а потому что это было чуждо его природе. Даже сейчас он не желал быть в глазах Ламмио страшным и неуправляемым чудовищем — нет, всего лишь справедливым. Поразительно успешно себя контролируя, Коскела снял верхнюю одежду и сел за стол. Он подтвердил, что согласен на всë. Пусть завтра Ламмио потребует Антеро или звезду с неба, пусть завтра для Вилхо начнутся терзания куда более острые, чем всё то, что было прежде. Но сейчас это значения не имело. Ведь сейчас Ламмио, непривычно оробев и умолкнув, послушно предался в его руки. Безропотно позволил себя раздеть, дал рассмотреть, потрогать, погладить, ощутить под пальцами восхитительную живую структуру и дыхание. Коскела так сильно хотел его обнять, что не отказал себе в этом и крепко сжал его в торопливых объятьях. Всё-таки крылась здесь магия. Необъяснимая притягательность его тела — потому что это он. Прелестное тепло и мягкость кожи — потому что она покрывает его. Обожаемый человеческий запах — потому что он рождается, как рассвет за холмом, на его плече. Совершенство его сложения — потому что и впрямь по общечеловеческим меркам он идеален. Сильный и стройный, но не худой, перламутрово-белый и чистый, без родинок, без шрамов, без изъянов, но с виднеющимися синими венками. Но главная тайна — в его лице. Полумрак лишь подтверждал счастливое сочетание разреза глаз и их наполненную синеву с глухим оттенком в бархатную серость. Мягкие уступы скул, аккуратная линия носа и зовущая форма губ, совсем светлые от природы волосы и на тон темнее густые брови и ресницы… Так уж он был устроен, что, несмотря на годы, в его чертах угадывалось что-то детское, мальчишеское, невинное и трогательное. И вместе с тем в нём не было слащавости и излишней тонкости. В его красоте была мужественность, а трогательное изящество хранилось по большей части в глазах. Да ещё в этом совершенном, с художественной правильностью вылепленном носике. Да ещё в прелестной тревожной улыбке. Коскела с упоением любовался им, но взгляд зацепился за белёсое пятнышко под правым глазом. Оно ничуть не портило лица, но выделялось на коже, иначе отражая падающий свет. Проклятье. Коскела ощутил, как внутри снова взметнулась бешеная ревность. Неужели Антеро ударил его? Или это произошло случайно? Как бы там ни было, это невыносимо — Ааро всегда будет носить позорную отметину, словно орден, отличительный знак своей подлой победы, своей измены, своей низости… Усилием подавив подкатившие к горлу слёзы беспомощной ярости, Коскела поцеловал его, со всей жгучей страстью, на которую был, вернее, на которую стал способен. Он толкнул Ламмио на стол, и одна только послушность, с которой Ааро обречённо опустился, стянул штаны и выгнулся, едва не заставила кончить. Руки не слушались, но всё же Коскела постарался его подготовить — покалечить его Вилхо не хотел. Он был таким тугим и узким, как будто у него никогда ничего не было — наверное и впрямь вынужденно воздерживался долгое время, но это не искупало прежних грехов. Он был таким нестерпимо горячим и нежным, что его хрупкость требовала осторожности, успокаивающих ласк и бесконечных промедлений, но Коскела нарочно хотел причинить ему боль. Хотел наказать его, и потому не сдерживался и с первого рывка притиснул его к поверхности стола, и держал крепко за шею и за выступ тазовой кости, оставляя под пальцами краснеющие отметины, двигаясь быстро, грубо и жëстко. Обжигающе приятные ощущения накрывали, и Коскела уже не думал об этом, но на это оставался настроен — страстно хотелось заставить Ламмио страдать, хотя бы физически, хотя бы одну минуту перед тем, как снова весь мир околдованно упадëт к его ногам. Хотелось, чтобы он заплакал, чтобы просил пощадить, хотя бы один раз, чтобы хоть раз он пожалел о том, как был жесток. Как был ужасен и глуп, раз заслужил такое наказание от человека, который безмерно его любит. Коскела быстро своего добился. Ламмио вскрикнул непритворно жалобно, беспомощно забарахтался, что-то лепеча, скуля и пытаясь вывернуться. Коскела ни за что бы его не отпустил, но свою грубость умерил и стал двигаться аккуратнее. Насиловать, брать против воли Вилхо не мог, как бы ни был зол. Выплеснувшаяся агрессия стремительно таяла, но всё ещё управляла им, не давала ужаснуться и отпрянуть, заставляла продолжать и жадно вслушиваться в горестные всхлипы. Именно это ему было нужно сейчас — увидеть Ламмио слабым и уязвимым, помучить его, отомстить и только после этого простить. Иначе неудовлетворенная обида, словно накипевшая грязь, так и сохранялась бы на дне сердца и отравляла любовь. Но теперь он чист. Как белое снежное поле. Как распахнутое утреннее небо. С последним резким толчком и оглушительно громким ударом сердца Коскела почувствовал себя опустошённым. Если он хотел наказать Ламмио и причинить ему боль, то уже причинил, и на этом всё. Не только его вину требовалось покарать, но и организовать себе собственную, чтобы дальше весь век раскаиваться и вымаливать прощение. Лучше винить себя, чем других. Коскела уже раскаивался, когда, тяжело дыша, уткнулся лбом в его загривок. Но едва Ламмио попытался отодвинуться, и Вилхо снова схватил его, словно боялся прямо сейчас потерять, и потащил к кровати. К этой дивной ангельской постели, о которой было столько грёз, пусть она оказалась жесткой, как обычные нары, и недостаточно широкой, чтобы как следует развернуться. Пока Ламмио устраивался на ней, Коскела скинул надоевшую одежду. Страшно было нанести сюда вшей и прочих паразитов, но сейчас их у Вилхо, кажется, не было — с месяц назад у всех выводили. Да и грязен Коскела был не очень — несколько дней назад была очередь их взвода мыться в бане. Это сомнительное отсутствие застарелой грязи ни в какое сравнение не шло с фарфоровой чистотой Ламмио. Но своей кожи, горячей, солёной и шершавой от пота Коскела сейчас не стеснялся. Каждой её частичкой Вилхо жаждал приникнуть к любимому, даже если это его испачкает. Но этого и хотелось — замарать его, застолбить, огородить свою собственность, пометить своим запахом и со всех сторон оставить свои тяжёлые следы и надписать свои инициалы. Они легли и Коскела прижал его к себе, стал торопливо прикасаться, мять и ласкать его плечи, грудь и шею, целовать и прикусывать губы. Его тихие нежные стоны на выдохе были милыми и сладкими, словно мягчайшее исцеляющее лекарство. С каждым этим соблазнительным звуком Коскела забывал об ещё одном оскорблении, отпускал ещё одну обиду — и вот уже ничего скверного не осталось за душой. Ламмио притянул к себе его руку, и Коскела, не отрываясь от его рта, помог ему. Наказания кончились, и снова настала пора утешений. Вилхо хотел доставить ему удовольствие, да и сам так возбуждался от его чуткости, от его отзывчивых реакций, от его сбитого дыхания и дрожи, что, едва отойдя от первого восторга, захотел снова. Ламмио изгибался, напрягался и вздрагивал — он ничего хорошего не испытывал, но терпел и обнимал вместо того, чтобы отталкивать. До капли исторгая из себя остатки проклятой злости, Коскела уже не соображал, что делает. Страстное наваждение охватило его и привело все те нежные нелепые слова, которых накопилось у него с избытком. Он утыкался лицом Ламмио в шею, упиваясь карамельно-солёным вкусом разгорячённой кожи, наваливался на него, сжимал руками разведённые бёдра и иногда, взглядывая вниз, на своё движение, которое виделось ещё более мощным, чем ощущалось, то ли стонал, то ли ревел как зверь. Коскела его уже простил, уже забросил в дальний угол памяти всё, что пережил, и был теперь лишь благодарен, увлечён и влюблён. Какая-то едва слышимая сейчас рациональная часть сознания напоминала, что это всего лишь соитие, что никто не спасён и не исправлен. Но глупую рациональную часть легко заглушали сводящие с ума звуки, которые Ламмио ронял с припухших губ. Его нахмуренные брови и отражающиеся на искажённом лице усилия, и иногда распахивающиеся глаза, и срывающиеся свистящие вдохи, и ощущения, которые дарила его тесная податливая плоть — вот, чего стоила вся долгая борьба. В ту же ночь Коскела совершенно ему покорился, сдался на его милость, на прелесть его лица, и счёл себя счастливым и удовлетворённым во всех своих претензиях. Отдышавшись, отлежавшись, утерев слёзы и выпутавшись из оплетающих рук, Ламмио отправился готовить кофе. Было заметно, что движения даются ему непросто. Волшебная зимняя ночь только ещё началась. Вьюга только завела вечную песню. Она кидала ледяные пригоршни в окно, трещала ветвями сосен, ломилась в дверь, но не могла войти и выла от отчаяния и ревности. В берлоге было тепло и уютно. Грела печка, похрипывало сбившееся радио, собака вздыхала, жёлтый свет лампы мерцал. Всё исполнилось, всё сбылось. Да ещё пряники и вкуснейший кофе, и минуты и часы благодушия и наслаждения друг другом. До полного мира и взаимопонимания ещё далеко, но Ламмио был невероятно заботлив, деликатен и обходителен. Так очарователен и покладист, будто впереди у них светлая, ничем не омрачённая жизнь вдвоём. Ни единого сердитого взгляда, ни одного дерзкого поступка, ни слова поперёк, ни малейшего намёка на своеволие. Кроток как ягнёнок, скромен как нежная горлинка. Вот, что называется присмирел. Давно следовало устроить ему взбучку. Жалко его Коскеле не было. Наоборот, были приятны его робость и пугливая послушность. Даже не верилось. Неужели Ааро действительно может быть таким? С этой смущённой улыбкой, поблёскивающими глазами, с носимым в груди сосредоточием изящества, доброты и величия. Надолго ли это? Ламмио никак не упрекнул за грубость и вообще делал вид, что всё в порядке, что тоже рад и доволен их бурным примирением. И разве это не было правдой? Коскела уже искренне не понимал, какого чёрта тянул так долго. Почему не пришёл раньше? В глубине ночи, перед тем, как лечь спать, Коскела воспользовался ванной, если это можно так назвать — всего лишь рукомойник, таз, ковшик и ведро, но у Ламмио всё это было организовано хорошо и удобно. За время этой короткой отлучки Ламмио успел перестелить кровать и улечься на неё с краешку у стены. И хотя было поздно и договорились спать, но было ещё много ласк, произносимых шёпотом похвал, извинений, комплиментов, шуток и прочей ерунды. Коскела уснул успокоенным, но под утро проснулся, вздрогнув от вспышки привычной тревоги, неизменно поднимавшей его задолго до рассвета. Но волноваться не о чем — спящий любимый был рядом, в его руках, ещё на протяжении часа, а может быть и двух никто его не отнимет. Не отрывая глаз, Ламмио с готовностью выгнулся, подставляясь под прикосновения, которые скоро перешли в настойчивые тисканья. Но от них Ааро с лукавыми тихими увёртками ускользнул. Ну ладно, так и быть. Не без ворчания Коскела отпустил его. За ночь выстудило, было очень холодно. Восьмой час, но за изрисованным узорами окном темно как ночью. Ламмио торопливо метнулся зажигать свет и растапливать печку. Коскела остался лежать в тепле одеяла и поражаться невероятному контрасту вчерашнего дня и дня этого. Не слишком ли много ему наград? Не слишком. Ламмио оделся, а ему одеться не дал. Пока раскалялась печка и грелась вода, Ааро опустился на колени перед кроватью. Было уже немного совестно пользоваться его преувеличенным вниманием и так мало отдавать взамен, но Коскела не стал отказываться. Его прелестный рот был чутким и шёлковым, упругий язык, плотно обхватывающее горло и стёртые губы давили и ласкали именно так, как надо. Чуть отросшая с прошлого утра щетина приятно покалывала. Ламмио делал это с усердием и наслаждением, и ничто не могло быть более лестно для мужской гордости. Коскела сжимал меж пальцев короткие прядки его волос, руководил его движениями и от удовольствия дрожал и закидывал голову, легонько стукаясь затылком о стену. Сама собой закрадывалась наивная мысль: одной ночью они не ограничатся. Да и кто говорил об одной ночи? Речи об этом не шло, с чего Вилхо решил? У них впереди целый снежный медовый месяц. Целый аметистовый год, малиновое тысячелетие… Ламмио вспомнит об Антеро не скоро, по крайней мере, не сегодня, не завтра и не послезавтра. Уж Коскела постарается, чтобы не вспоминал подольше. Но рано или поздно… Нет, не хотелось пока думать о тягостном. Дав Ламмио умыться, Коскела вернул его в постель, чтобы снова его целовать и гладить. Он тоже заводился с полоборота, охотно раскрывался, сладко стонал и бился. Потом, когда его удовольствие схлынуло, он долго лежал, такой невыразимо красивый и нежный, с непонятной тревогой смотря Коскеле в глаза. Пришлось его отпустить ради приготовления кофе и скромного завтрака — пшеничных галет с тем самым земляничным вареньем, о котором столько грёз. Смущённо опуская глаза, Ламмио говорил, что к следующему разу раздобудет что-то более существенное. Следующий раз? Они сидели за столом, соприкасаясь коленями, поглядывая друг на друга и обмениваясь короткими фразами и улыбками, и у ног лежала собака. Печальное волнение, почти страх перед надвигающейся необъятностью счастья и этого счастья хрупкостью сжимал Коскеле сердце. С трудом верилось, что это утро не единственное, что так теперь будет всегда. Всегда? На прощание Ламмио сказал, что Вилхо может приходить когда угодно, в любое время, дверь для него всегда открыта. Но пока следовало ненадолго расстаться, чтобы поскорее обрадоваться предстоящему новому свиданию. Было уже не рано, но утро ещё не занялось. Низкое небо едва просветлело на востоке и стоял лютый мороз, когда Коскела вышел на заметённое крыльцо и закурил. Над ним склонялись опушённые густым колким сахаром изморози ветви, мир был торжественен, чист и тих. Вилхо так сроднился с нравственными муками и напряжением, что сейчас безмятежность казалась до странности непривычной. Он уходил, бережно отогретый, тщательно ублажённый, отдохнувший и уставший, выжатый как лимон и полный новых бессмертных сил. Отвыкшее от любви тело переполнялось истомой, от которой хотелось потянуться, словно сытой кошке, размять отяжелевшие от наслаждения мышцы. Это Коскела и сделал, поглубже вдохнув обжигающий воздух с кристалликами льда. До чего же его просто купить — Ламмио снова был для него идеалом, непререкаемым авторитетом, властителем. Да, конечно, всего лишь секс, и глупо быть таким счастливым из-за этого. Но Коскеле было хорошо, хоть и немного грустно. Также хорошо и грустно, как в те чудесные довоенные дни, когда он также уходил после изматывающих свиданий. Теперь положение стало более зыбким — без иллюзии любви, без доверия, без будущего. Ааро его обманет, вонзит нож в спину и не только — всего изрежет вдоль и поперёк. Следует быть к этому готовым. Ну и пусть! Возвратившись на передовую и испытывая лёгкие укоры совести, Коскела убедился, что всё в порядке. Никаких происшествий в его отсутствие не произошло. Сменившиеся в должный час, завёрнутые до глаз, облепленные инеем и проклинающие всё на свете часовые топтались на своих местах. Но всё же прошлым вечером стоило предупредить, хотя бы Хиетанена, чтобы оставался за главного, и объяснить ему, где, в случае чего, искать командира взвода. Ох и неловко же будет. Но лучше не изворачиваться, не врать — Хиетанен поймёт и не разболтает. В землянке ребята уже просыпались, потихоньку начинали шевелиться и выпростаться из спёртой ночной духоты. Стараясь не шуметь, Коскела снял верхнюю одежду и прошёл к своему месту, на которое Хиетанен улёгся по праву приближённого. Коскела не стал его будить и лишь сел на край, позёвывая и прикидывая, чем теперь заняться. Дел много и следует расправиться с ними поскорее, ведь световой день короток, а дверь в небесные ночи для него открыта. Да и днём тоже можно заглянуть, проведать… Вилхо почувствовал пристальный взгляд с нар напротив. Холодно скользнув светлыми волчьими глазами, Антеро тихонько фыркнул и перевернулся на другой бок. Коскела опустил лицо, ощущая стыд и досаду. Разве он должен чувствовать себя виноватым? Наверное да. Он проиграл, сдался и больше не имеет права злиться, спорить и называть подлым развратом то, что в своём случае именует любовью. Он на всё согласился, а значит ничто не мешает Анти пойти туда и взять свою долю… Но теперь невыносимая мысль об этом ожгла сердце ещё в тысячу раз больнее.