Elisenvaara

Весну сменяло лето. Леса расцветали, всё утопало в свежей майской зелени, солнце пригревало с каждым днём горячее. Природа дарила силы и радость, но атмосфера становилась всё более угнетающей. Финские позиции по-прежнему оставались неподвижны. Здесь, к востоку от Ладоги, боёв совсем не велось. Но и до свирской души долетало эхо далёких грозных событий. Неудача немцев под Сталинградом ознаменовала перелом в войне. Шли разговоры об открытии второго фронта, о вторжении на Сицилию, о бегстве из Африки. Становилось ясно, чем всё это закончится. Оставалось только ждать — катастрофы, отступления, бесславного возвращения домой, если повезёт, и ещё неизвестно, где теперь проляжет государственная граница. Как и на Зимней войне, независимость, да и само существование своей маленькой гордой страны придётся отстаивать неимоверными усилиями и бесчисленными жертвами. Потери будут огромны. Жизнь продолжится, но снова под угрозой, в тени ужасного соседа, что станет ещё более могущественным. Как тут не пасть духом? Многие унывали, горевали, теряли надежду и пьянствовали. Ресурсы истощались, дисциплина разбалтывалась, солдатам до смерти надоела бездельная окопная война. Уже два года жизни растрачены впустую — бессмысленно и тяжело, скучно и впроголодь. Но Коскеле жаловаться не приходилось. Любовь грела его. Вилхо понимал, что продлится она, только пока длится фронтовое затишье. Едва ли у него будет какое-то «после войны» — не стоит надеяться, травить сердце и строить долгие планы. План один — быть рядом с Ааро, покуда возможно. Других желаний нет. Их связь, казалось, день ото дня только крепнет и разрастается, они всё лучше понимают друг друга, страсть разгорается и привязанность всё глубже пускает корни. Коскеле уже не верилось, что она может враз оборваться, что её разрушит, вероломно вмешавшись, посторонний. Ламмио был так добр, неизменен, нежен и послушен, что Вилхо верил ему. Вернее, в него, хоть не имел на то оснований. Ааро был осторожен в словах. Не было произнесено ни единого обещания в верности, не дано никаких гарантий, имя соперника вообще не звучало между ними, словно его и нет. Ведь если это имя неосторожно озвучить, Ламмио мог ответить, что не отказался от своего пагубного намерения заполучить Антеро. Уж лучше не слышать невыносимого приговора, лучше не спрашивать, ведь если бы Ааро бросил свои глупости, то сам бы первым сказал об этом, обрадовал бы и обнадёжил… Но он этого не делал. И всё же ежедневное благополучие усыпляло, еженощная нежность обезоруживала и наслаждения искупали испытываемые тревоги. Беспокойство отпускало. Нервная дрожь уже не сковывала пальцы, сердце не колотилось быстро и бешено, как это бывало прежде от одной мысли о возможной измене. Мысль эта попросту надоела, и перестала терзать. Ревность, не находя улик и оправданий, уступала перед благодарностью. Коскела почти перестал подозревать Антеро и следить за ним. В июне Анти влип в историю. Он и прежде вёл себя ужасно, нарушал устав и игнорировал всякую субординацию. Офицеры их роты, зная его нрав, обходили Рокко стороной. Антеро совсем отбился от рук после того, как весной погиб, случайно высунувшись из окопа, его подопечный, рядовой Хаухиа. Парнишку, ещё, по сути, ребёнка, такого славного и красивого, всем было очень жаль. К этому мальчику Антеро успел здорово привязаться, и его скорбь обратилась ожесточением. Вместе с разбойником Рахикайненом Анти пускался в долгие самоволки — должно быть, в ближайшие русские деревни, и лучше бы он дезертировал вообще. Но Антеро не хотел оставлять друзей. Все предчувствовали, что отступать придётся с тяжёлыми боями, в которых каждый солдат будет на счету, и повезёт выжить не многим. Тот, кто сбежал бы сейчас, оказался бы предателем — не для начальства — на него плевать, а в глазах товарищей и в собственных глазах. Коскела как мог прикрывал отлучки Антеро и старался не назначать его ни в караул, ни в обходы. Антеро ходил в них, но лишь тогда, когда сам выказывал такое пожелание. И надо же было Анти вызваться стоять в карауле именно в тот день, когда позиции их роты нагрянул инспектировать проверяющий от военного министерства. Проверка была не совсем внезапной, но здесь её проворонили. Суровый, строгий и как раз в тот день настроенный крайне серьёзно инспектор наткнулся на Антеро, когда тот сидел на наблюдательном посту, выстругивая ножом из дерева подставку для лампы. Едва ли Анти измерил опасность и дал себе отчёт в том, что перед ним человек незнакомый, облечённый чинами и очень уж чисто и парадно одетый, да ещё со свитой. На его возмущение Антеро ответил в той же издевательской грубой манере, в какой ответил бы любому другому. Свои претензии взбешённый проверяющий предъявил командиру роты, пообещав сообщить о творящемся вопиющем бардаке куда следует. Это грозило неприятностями не только для Ламмио, но и для командующего батальоном. Допускать подобные нарушения было никак нельзя. В начале войны расстреливали и за меньшие проступки. Ламмио обязан был что-то предпринять — как-то наказать провинившегося, повлиять на него и предотвратить повторение происшествий. Антеро и сам, осознав, какого наделал шуму и чем это ему грозит, несколько поутих. Вернувшись из своего злосчастного караула, он не стал ничего объяснять, но слух уже разнёсся по окопам и тылам. Коскела в тот день находился на передовой и не присутствовал при разговоре Ламмио с проверяющим. Беседа наверняка была непростой. Весь их взвод напрягся в ожидании — наказание могло коснуться всех, Коскелы тоже, и его даже в первую очередь. Он предпочёл остаться пока с ребятами, дождаться вердикта. Ситуация и сама по себе была неприятной. Вилхо чувствовал себя неуютно, его грызла досада на Анти, да и чувство вины, ведь Коскела, как командир взвода, отвечал за своих людей. Вилхо считался толковым офицером, но даже он был не в состоянии справиться с Антеро. А кроме того, ещё и личное беспокойство, мелкое и стыдное — суета и томление духа, но никуда от него не денешься. Ламмио и Антеро держались друг от друга на почтительном расстоянии, никак не взаимодействовали и, должно быть, даже не виделись на протяжении долгого времени — почти что года, считая с их пьяного летнего свидания. Коскела всячески способствовал этому как будто добровольному отчуждению. Он прекрасно помнил, к чему их пересечения приводили в прошлом. И к чему приведут теперь, когда им, хочешь-не хочешь, придётся столкнуться? Повод скверный — тут не мириться, а ещё больше разругаться. Ламмио должен выполнить свои должностные обязанности — а Антеро это безусловно не понравится. Ничего иного, кроме скандала и крупных проблем для Анти выйти не может. Но всё же они встретятся лицом к лицу, и что из этого получится? По такому же сценарию у них всё сложилось в Петроское. Вдруг Ааро вспомнит былые прихоти, прежние подлые желания вспыхнут с новой силой и, может быть, обоюдно? То, чего Коскела избегал, опасаясь новой боли, вопрос, разрешение которого так непозволительно долго откладывал — теперь он разрешится так или иначе. Хватит ли у Ааро сознательности, у Антеро — стойкости, чтобы остаться на прежних позициях и не приблизиться друг к другу? Только бы хватило, только бы они не вляпались опять в свою безобразную и бездумную страсть… Обжигающая тревога снова остро сжимала Коскеле сердце. Над его счастьем нависла угроза, которую так хотелось бы счесть несущественной, но хуже будет — поддаться беспечности и обмануться. И хоть Вилхо уже в какой-то мере готов был примириться с неизбежным, ему всё ещё было больно. Всё ещё — жутко и мерзко от собственной неизбывной беспомощности и ненужности, которая лежит в одном шаге, в одном слове, в одном часе от его прекрасной любви. Ламмио позвонил по телефонной связи ближе к вечеру. Сухо передал распоряжение: назначил для взвода какое-то формальное взыскание, никак не соответствующее тяжести проступка. Тут же горько добавил, что если Рокко откажется выполнять задание, пусть тогда пеняет на себя и приходит завтра. Положив на место трубку, Коскела перевёл дух. Антеро был тут же, в полутёмной землянке, сидел рядом и, догадываясь о предмете звонка, глядел на Вилхо усталым и печальным взглядом. Не было никакой возможности поговорить наедине, упросить его послушаться, да он бы и не стал, как его ни убеждай. Приказ тоже не возымел бы силы. Ему уже грозил расстрел — ничем его не запугаешь. Коскела всё же обратился к нему, добавив в голос и строгости, и сожаления — дружески посоветовал подчиниться, и потом ещё долго выразительно посматривал, каждым своим движением и жестом выказывая неодобрение. Без толку. Анти только грустно усмехнулся и опустил лицо. Вилхо просидел ещё с час, наблюдая не слишком весёлую игру в карты, и не утерпел. Отправился к Ламмио, изводясь от того же смутного волнения и глупого страха, что уже завтра случится что-то немыслимое, непоправимое, и их нерушимая связь прервётся, оказавшись шёлковой ниточкой. В командирской землянке он нашёл Ламмио одного, немного рассерженного и нервного. Могло показаться, что его выводит из себя само происшествие, а не перспектива личного общения с Антеро. Коскела и сейчас не решился задать прямой вопрос. Не время требовать объяснений, да и имел ли он на это право? Ему уже объяснили раз, и он, согласившись, принял условия и не должен теперь возмущаться и лезть с запретами. Необходимость отчитываться могла вызвать у Ааро лишь раздражение, а Вилхо не хотел его злить и настраивать против себя. Проявлять свою несчастную бессильную ревность — не лучший ход. Всё равно она ни на что не повлияет. Ламмио добр к нему, терпелив и осторожен во всём. Терзаясь и переживая, Коскела всем сердцем хотел в него верить, верить хотя бы тому единственному и оттого особо ценному обещанию, что всё у них будет хорошо. Хотелось надеяться, ведь больше надеяться не на что: Ааро сумеет поступить правильно, сделать всё аккуратно и, насколько это возможно, безболезненно для обоих. Если Ламмио, насмотревшись на Антеро с близкого расстояния, захочет его с новой силой и возьмёт — если Ааро сочтёт это приемлемым, если посчитает для себя желательным… Что ж, пускай. Он может делать всё, что угодно. Только бы эта мерзость была не слишком откровенной и гадкой. Только бы она не внесла разрушительных перемен в поведение Ламмио, только бы не отняла его совсем, как в прошлый ужасный раз, — только бы он, увлёкшись, не стал равнодушным и жестоким… Если Ааро со своей стороны постарается смягчить удар, то и Вилхо готов был терпеть, проявлять чудеса выдержки, стойкости и невозмутимости — вот, до чего он докатился. Даже смешно, но он и впрямь поспешно убеждал себя, что теперь, исцелённый и крепко пойманный, он способен идти на компромиссы, скрепя сердце, притворяться, будто его всё устраивает. Главное в его положении — не становиться любимому в тягость, не просить, не упрекать, ведь упрёками, унылыми мольбами и скучными жалобами точно не поможешь. Но, может быть, поможет другое? И это другое Коскела всегда был рад принести. Он не стал требовать у Ламмио отчётов, заверений и обещаний быть осторожным. Вилхо не хотел заставлять его врать, изворачиваться и чувствовать себя негодяем и обманщиком — нет. Пусть чувствует себя правым, любимым, безмерно желанным и во всём поддерживаемым, чудом, прелестью, красотой — ведь так и есть. Подтверждая это, Коскела привычно повлёк его к постели. Сейчас не до еды было, не до привычных мелочей, составляющих уют чудесных бессчётных вечеров — только бы поскорее обнять его, грубовато, как хозяин, овладеть всё ещё своим собственным богатством. Ааро с облегчением поддался, ответил с утроенным жаром, словно и для него это было благополучным избавлением от разбирательств и возможной ссоры. Ламмио накинулся на него с какой-то испуганной, торопливой, царапающей и саднящей страстью. Вилхо постарался не растравлять себя ревнивыми предположениями и каверзными мыслями, к чему бы это. В конце концов, он и так получил достаточно — больше, чем мог и мечтать. Так как теперь он может требовать от щедрейшей судьбы ещё большего — чтобы Ааро принадлежал только ему, навсегда? Несбыточно… Ааро как будто и сам хотел раствориться, забыться, утомиться любовным трудом и удовольствиями до такого отчаянного состояния, что уж точно не потребуется добавки. Если ему это нужно, Коскела рад был помочь и был полностью к его услугам со всей нежностью, на какую способен, и со всей силой, резкой или ласковой — пусть только милый вздохнёт с указующей глубиной, пусть только на их тайном языке взглянет из-под ресниц. Подавляемая тревога бередила сердце, взвинченный и распалённый, Коскела готов был на всё, на какие угодно штуки и фокусы, на которые прежде пускался только по особым случаям. Сейчас был как раз такой случай — Ламмио следовало отвлечь, всеми способами наградить заранее за правильное решение, которое он, разумеется, примет. Впрочем, штуки и фокусы теперь не так уж дорого стоили. Вернее, собственные неудобства и усилия стоили гораздо меньше, чем наслаждение, которое Коскела мог доставить любимому. Утром он ушёл, хоть Ламмио не гнал его и, в благодарность за ночь, был особо предупредителен. Но Вилхо уже не мог думать ни о чём, кроме как о предстоящем разбирательстве с Антеро. Коскела решил не присутствовать при этом, хоть Ааро, похоже, позволил бы ему остаться. Но это лишнее. Не хотелось мешать и навязываться, препятствовать неизбежному… Но и никаким другим делом Вилхо заняться не мог. Он так и бродил всё утро вокруг штаба, закуривая и бросая, перекидываясь словом со знакомыми и невольно патрулируя подступы к драгоценному порогу. Антеро пришёл ближе к полудню — неторопливой расхлябанной походкой, с обычной ухмылкой на физиономии, с берёзовой веточкой вместо травинки во рту. Как всегда встрёпанный, неряшливый и легковесный, но что-то в нём было — даже на враждебный взгляд. Что-то изящное, цепляющее, обаятельное. Красивый, должно быть. Привлекательный, наверное, — стремительный, светлый и загорелый. Невыносимый — этой своей тонко выписанной мужественностью, благородством внешности, которое не могла скрыть мелкотравчатая обыденность движений. Коскела затаился неподалёку и ему не пришлось размениваться с Антеро приветствиями и напутствиями. Прежде чем войти в командирскую землянку, Анти опустился возле сидящей не террасе собаки, скормил ей что-то с рук, погладил и приласкал — вот, кто для него представлял ценность. Видеть эти нежности Коскеле было почти обидно: Ламмио, наивный, сохнет по этому дурню. Увидел бы, как везёт его псу — огорчился бы, позавидовал. Ааро едва ли доставалось столько внимания и ласки от этого человека. Анти скрылся за дверью и потекли томительные минуты. Не прошло и пяти, как из землянки донеслись приглушенные стенами злые крики. Судя по звукам, Антеро перешёл на повышенные тона, позволил себе ор и ругань — этого и следовало ожидать. Усилием воли Коскела заставил себя остаться на месте. Своим вмешательством он бы только ещё усугубил положение: сам бы расплевался с Антеро и унизил командирское достоинство Ламмио. Ааро сам разберётся. Ничего действительно плохого и опасного произойти не может. Драться им не из-за чего, ведь вопрос решается не личный, а служебный. Повод только нагрубить и разойтись во мнениях. В крайнем случае, Ааро сможет за себя постоять… Вилхо не хотел себе в этом признаться, но он был даже рад — пусть как следует повздорят, пусть окажутся друг от друга как можно дальше. Антеро быстро вышел, шарахнул дверью, сбежал по крыльцу и исчез. Коскела проводил его напряжённым взглядом, и направился к землянке. Не хотелось сейчас лезть Ламмио на глаза — он наверняка тоже взвинчен и зол, но тревога требовала удостовериться, что всё в порядке. Всё было в порядке. Ааро чертыхался и расхаживал по землянке, выглядел взволнованным, но, слава Богу, сердитым, а не поражённым желанием. Лучше было бы сейчас его не трогать, но следовало прояснить хотя бы формальную сторону дела. — Нет, с ним невозможно разговаривать! Я не знаю, что делать, но я не могу… — Ламмио пнул попавшуюся табуретку, но тут же поднял и сел на неё, в раздражении зачиркал спичками, закуривая, — не могу поступить с ним, как должен. Эх, чёрт. Я свяжусь с Сарастие, попрошу его приехать. Пусть он решает… Коскела тихонько согласился, что так будет лучше. Сам он не считал, что Антеро заслуживает расстрела или сурового наказания — нет, от Анти больше пользы, чем вреда, и в предстоящих боях он пригодится. Такими бойцами нельзя раскидываться. Впрочем, один солдат войны не выиграет, а проиграть можно и без него. Командир батальона майор Сарастие — человек честный и рассудительный, он строг, но разумен. Он тоже об Антеро наслышан — и о его безобразном поведении, и о его подвигах. Но Сарастие тут посторонний, и потому он сможет взглянуть на ситуацию беспристрастно. На самом деле, чего-то подобного Коскела и хотел с первого же дня — избавиться от Антеро, при этом не становясь ему врагом. Претило самолично и осознанно причинить ему вред и взять на свою совесть грех. Дело даже в грехе и не в душевном благородстве, которое мешало Вилхо быть подлым — хоть, в первую очередь, останавливало, конечно, оно. Главное — не хотелось идти против Ламмио, отнимать у него его проклятую игрушку и обижать его своим грубым вмешательством в его дела. Если бы Вилхо сделал Антеро что-то плохое — Ааро бы это сильно не понравилось. Коскела и сам не хотел вступать с Анти в открытую конфронтацию, лишаться его расположения и ссориться — не потому что боялся, а потому что Антеро, несмотря ни на что, казался хорошим человеком… Сарастие же не ослеплён страстями и ревностью, он обойдётся с Анти по справедливости и от этого всем будет лучше. Оставалось только ждать. Ааро тихо попросил оставить его одного, и Коскела с готовностью ушёл — следовало дать Ламмио время, чтобы успокоиться и всё обдумать, определить для себя, нужен ли ему Анти… Может быть, не очень-то и нужен теперь? Как бы там ни было, пути назад отрезаны. Сарастие примет решение, и придётся ему последовать. На Ламмио Анти горазд орать, а попробует ли на майора разинуть пасть? Вилхо чувствовал свою тревогу почти удовлетворённой. Хоть Ааро и попросил его уйти, но главное сохранилось — они на одной стороне, они вместе против общей проблемы. Для Ламмио Коскела ближе, чем этот ершистый мерзавец, от которого одни неприятности. Ааро не оттолкнёт и не обманет того, кто его любит, чтобы заполучить того, кто его ни в грош не ставит. Хотелось верить, что гроза минует, что всё обойдётся, но сердце оставалось не на месте. Коскела вернулся на передовую, к своему взводу. Короткая, тёплая и звёздная летняя ночь опустилась на лес. Разбавленные серебристым сиянием сумерки, покачиваясь, наплывали с востока. Антеро в землянке не сиделось. Он снова вызвался стоять в карауле, причём вёл себя так вызывающе и сокрушённо, что никто не стал ему перечить. Он ничем не мог навредить себе ещё больше, так пусть идёт. Должно быть, от пережитых волнений Вилхо вымотался и потому быстро и крепко уснул. Проснулся он лишь тогда, когда в третьем часу поднялась суматоха. Случилось ещё одно необычайное происшествие. Ночь оказалась неспокойной — такой с зимы не выдавалось в затянувшемся сонном затишье. С обеих сторон фронта взлетали осветительные ракеты, причём, как выяснилось, с финской стороны первым запустил Антеро, хотя приказа такого не поступало и ничто не указывало на подобную необходимость. То ли у Анти сработало чутьё, то ли в зыбком летнем мраке он углядел что-то подозрительное, а может быть, именно его ракеты и выстрелы спровоцировали противника и подтолкнули к активным действиям, к которым русские на этом участке фронта не прибегали давно. По месту, откуда Антеро пускал ракеты, открыли краткий прицельный миномётный огонь. Несколько пущенных снарядов цели не достигли и лишь вздыбили почву впереди окопной траншеи. Эта внезапная атака Анти не обескуражила, он остался настороже. Пока он укрывался от обстрела и отряхивался от нападавшей сверху земли, демаркационную линию пересёк небольшой отряд противника. Всего несколько человек — это было не наступление, а лишь разведка, пошедшая брать языка. Антеро сумел заметить и разгадать их замыслы, притаился и встретил врагов во всеоружии. Тёмный узкий окоп, знакомый ему до последнего выступа, был для Антеро преимуществом. Быстро и чётко действуя в завязавшейся близкой перестрелке, Анти в одиночку уничтожил незадачливых противников. Поднятая пальбой подмога с соседнего поста подошла как раз тогда, когда Анти добивал последнего. Антеро убил четверых и одного оглушил. Ему несказанно повезло — на нём самом не было ни царапины, а пленённый русский оказался командиром отряда, да к тому же капитаном по званию, который немало мог рассказать о советской обороне на этом участке фронта. Словно само провидение подбросило Анти удивительную возможность, которой он сумел воспользоваться. Никто другой на его месте не справился бы лучше. Расстрелять после такого его было никак нельзя — если прежде его поведение ухудшало общую дисциплину, то теперь общий боевой дух нуждался в нём, как примере личного подвига, силы и храбрости. Его действия требовали наград, и тем невероятнее было, что русский отряд пришёл ему на выручку именно тогда, когда Антеро это было остро необходимо. Это походило на какое-то колдовство, на разыгранную высшими силами постановку, в которой Анти оказался на высоте — в нужном месте и в нужное время. Все ему завидовали, все им восхищались, все были удивлены, ещё долго только и разговоров было, что об этой странной истории. Командир батальона приехал на следующий день и ещё до встречи с Антеро наслушался о его геройстве. При сложном разговоре с майором Анти тоже не робел, и даже на него повысил голос — впрочем, совсем немного, лишь чтобы подчеркнуть свой независимый характер. Закончилось тем, что Антеро, так и быть, под угрозой полевого суда, внял уговорам начальства и пообещал впредь вести себя скромнее. Чтобы закрепить результат, его, вместо наказания, наградили долгим отпуском для поездки домой. Анти вышел победителем, а Ламмио оказался вновь посрамлён, но это был наилучший исход. Впоследствии Антеро и впрямь взялся за ум и стал почти примерным солдатом — больше проблем с ним не возникало. Повеселевший, снова подобревший и приветливый, он поспешно засобирался домой, к жене, детям и недавно родившемуся сыну. Вот и скатертью дорога. Коскела был несказанно рад тому, что он уехал. Вилхо и не подозревал о том, какое облегчение испытает, какую гору сбросит с плеч, пусть только временно. Анти и прежде ездил в отпуска, но тогда на отношения с Ааро это не влияло. Теперь же это оказалось настоящим избавлением — на целый месяц выкинуть соперника из головы, не думать, не предполагать, не терзаться, забыть о своих ревнивых тревогах и вздохнуть свободно. Каким бы довольным Коскела себя ни считал, он всегда ощущал угрозу, всегда помнил о том, что Ааро принадлежит не только ему, что от боли, которую он испытал в прошлый раз, в Петроское, его отделяет, возможно, одно слово, которое Антеро может произнести, один неосторожный взгляд, который Ааро может случайно бросить — и тогда всё пропало… И даже притом, что теперь Коскела уверял себя, будто сумеет примириться с изменой, всё равно — кто поручится, что в какой-то момент Ламмио не взбрыкнёт и не перечеркнёт всё, что между ними было? Он мог потребовать свободы и бросить Вилхо совсем, дабы с головой окунуться в новые и желанные отношения. Подобный расклад маловероятен, но не невозможен, покуда рядом маячит Антеро. И вот, он уехал. И теперь они с Ааро только вдвоём и опасаться действительно нечего. Сомнения и тревоги можно было отложить, а вот разрешение мучающего вопроса больше не следовало откладывать ни на день. Освобождённые от тягостной вахты, нашлись, наконец, душевные силы, чтобы поговорить начистоту. Лишь теперь Коскела почувствовал, что может довериться судьбе и истине. Даже если правда окажется горькой, в запасе ещё целый месяц — достаточный срок, чтобы оправиться… Что же Ламмио думает насчёт Антеро? Как к нему относится? Чего ожидать? К каким испытаниям готовиться? Разговор вышел долгим, на всю ночь, на весь спокойный и нежный летний месяц, на весь год, на всю жизнь, а может и того дольше. Одно потянуло за собой другое. Отвечая на вопрос, что он намерен делать с Антеро, Ааро пришлось объяснить, что Анти для него значит и откуда это взялось, — так он заходил всё дальше в прошлое. Ламмио не стал увиливать и отпираться, наоборот, он как будто и сам стремился к тщательным объяснениям. Порой, чтобы разобраться в себе, нужно всё высказать. Коскела проявил себя терпеливым и участливым слушателем. Он понимал, что это впервые в жизни у них обоих. Да и вообще в людской природе подобные явления встречаются редко: взаимное доверие, для которого нет мелочей, ерунды, спешки и осуждения, нет теней, скрывающих постыдное и горькое, нет странного и плохого, а есть только оправдываемое и достойное сочувствия. Желание понять и помочь — этот дар был бы бесценен, если бы ещё выше не ценились тихо поведанные жалобы — рассказы о том, что было самым трудным и грустным когда-то прежде и что остаётся таковым до сих пор. Болезненные откровения служат звёздными ориентирами для влюблëнных. А ярчайшие из звёзд — это травмы, разочарования и печали, проложившие на таинственном небесном своде души глубокий след. Оставленные в прошлом, но не теряющие важности страдания — вот самый высокий дар, какой можно поднести любимому. И только любящему не будет всё равно. Они по-настоящему близки, если могут разделить сокровенное. Это больше, чем телесная взаимность, чем благодарность и дружба — душевная родственность, попытка, пусть и обречённая на провал, проникнуть в любимое сердце и почувствовать изнутри, как оно бьётся. Как непослушным голосом раскрыть свою суть, бесконечно глубокую и многогранную, сотканную из многих тысяч дней и миллионов воспоминаний? Для говорящего за каждым произнесённым словом кроются бесчисленные детали и оттенки чувств, которых он не может передать. Невозможно узнать человека до конца. Чтобы влезть в его голову, нужно прожить его жизнь. Попытка обречена, но Ламмио был искренен, насколько это возможно, он действительно хотел быть понятым, а Коскела действительно хотел понять и сопереживал каждому слову. Прежде чем начать говорить, Ааро глубоко вздохнул, потёр руками лицо, забрался на нары с ногами и взял в руки платочек, который всю дорогу вертел и сжимал в пальцах. Глаза его поблёскивали, пока он выворачивался наизнанку. Причина, по которой его тянуло к Антеро, как оказалось, имела сложные и перепутанные корни. Отступления, повторы и уточнения, торопливые поиски подходящего выражения, обращение назад и назад, ко всё более ранним срокам жизни, пыхтение и иногда поспешно вытираемые ребром ладони слёзы, прерывающийся голос, досадливые взмахи рукой и растерянные замолкания на полуслове, да ещё к полуночи вызванная на подмогу бутылка коньяка, а потом и вторая — под утро всё закончилось глухими рыданиями у Коскелы на коленях. Вернее, под утро всё только лишь началось. В ту первую ночь Вилхо едва ли понял половину из всего на него вываленного. Но он всё воспринимал, всё внимательно впитывал и во всё верил, даже в самое невероятное, глупое и наивное, даже в самое нелепое. Сбивающиеся к кучу, неотделимые одно от другого, взаимозависимые события всё-таки выстраивались, вырисовывая картину: строгий отец и привитые им страхи и горести, детское одиночество и тоска по человеческому теплу, жажда ласки и любовная неприкаянность, переросшая в сексуальную зависимость — вот, в чём дело. Одноклассник, мачеха, стихи и беспорядочные связи, привлекательный образ, обольстительный призрак поэта Халленберга — его душа, отголоски которой Ааро находил в других людях и теперь нашёл в Антеро — громко как никогда. Ламмио сам не знал, чем это объяснить: мистикой, переселением душ или собственной дуростью, психологией, совпадением, страстью и велением плоти и похоти. Так же и Вилхо прислушался ко всем объяснениям сразу. Не его дело доискиваться до причин. Его дело — согласиться, принять на веру и во всём оправдать, во всём остаться на стороне любимого. А ещё — искренне сопереживать и преувеличенно ужасаться тому, что пришлось ему пережить, и нежно жалеть его, такого бедняжку, каким он был тогда — маленького, хрупкого и беззащитного. Возмущаться, как скверно с ним поступали и как подло его испортили, сердиться, обвинять и хулить всех — всех, кроме возлюбленного. Такое раскрытие не может быть односторонним. Коскела тоже, ещё больше путаясь и сбиваясь и с ещё большим трудом подбирая слова, но не боясь и не стесняясь, рассказал и о себе — о своих Харьюле и Асте, о своих проблемах и травмах, о своей ревности и пережитой боли — всё без утайки и без прикрас. Им было так интересно и важно понять и утешить друг друга, что короткими летними ночами на любовь почти не оставалось времени. Как ни было это удивительно, имя солдата Харьюлы оказалось для Ламмио знакомым. Сомнений быть не могло — поэт Халленберг был тем самым сумасшедшим судьёй, о котором Вилхо рассказывала Миина. Значит, и Харьюла в стихах Халленберга был тот же самый — тот самый, любя и помня которого, Коскела изначально поддался на затеянную Ламмио игру. Признаться в этом было немного неловко, но зато это многое для Ааро объяснило. Он-то, милый, оказывается, немало ломал голову, отчего такой строгий и неприступный офицер, как Коскела, влюбился как кошка и пошёл на поводу у несвойственного ему порока. Встретить Харьюлу и спустя двадцать лет встретить похожего на него Ламмио — совпадение не такое уж необычайное в масштабах одной маленькой страны, да к тому же если учесть, что судьба не подвела их друг к другу вплотную, а лишь намекнула, провела по касательной среди тысяч прочих людей, и в дальнейшем Вилхо сам предпринял немало усилий, чтобы им оказаться в одной роте. В Ламмио действительно был Харьюла — немалая часть от него. Впрочем, об этом Коскела и прежде догадался. Являлся ли Харьюла для Ламмио отцом в биологическом смысле — тут загадывать трудно, но, наверное, да, если судить по внешнему и внутреннему свойству. Получается, Ааро был по отцу сестрой для Асты. Да и сама Аста — вот, куда она делась. Ламмио рассказал, как короткое время был знаком с Эриком Гротенфельтом — и это, видимо, был тот самый Эрик, с которым убежала Аста. Тоже совпадение не невероятное, если принять во внимание целенаправленную тягу Эрика в сторону детей Харьюлы, ведь дочка Беаты, в которую Эрик безнадёжно влюбился, — тоже от Харьюлы. Оказывается, у Миины в те далёкие дни был не только соперник, но и соперница, которая тоже родила от Харьюлы ребёнка. Миина об этом не подозревала, но каково было бы ей знать, что где-то растёт девочка, похожая её девочку… Если судьба не запутала пути ещё сильнее, то, получается, погибшая жена Эрика, оставившая ему сына — это и была Аста. Её сын, Тауно, оказался на попечении в семье, для него кровно не чужой, ведь Тауно приходится племянником для Ламмио и для его сводной сестры, дочери Беаты… Голова кругом. Этому мальчику сейчас шёл пятый год, он был официально взят на воспитание Беатой — женой Халленберга и мачехой Ламмио. Ни Миина, ни Коскела не имели на Тауно прав, но хотя бы узнать, что этот ребёнок есть, а значит, в каком-то смысле есть и Аста, было странно, дико и радостно. Ничего не исправишь, но всё-таки. Вопрос о любви тоже разрешился. Коскела не требовал ответных признаний, на которые Ааро был всё ещё не способен, но зато Вилхо вдоволь наслушался утешительных заверений, на которые давно и тайно надеялся. Ламмио нужен от него не секс, не тело, а весь он, с душой и сердцем, с собственным взглядом на мир, с преданностью и самоотверженностью — всё это важно и дорого. Вилхо не разменная монета, не случайная игрушка, не удобный временный вариант — нет, нет, тысячу раз нет! Объясняя это, Ламмио горячился и сбивался, но по его словам выходило, что Коскела сам по себе — самое лучшее, что могло с Ааро случиться. И конечно, Ламмио его не бросит, не отвергнет, наигравшись, не разобьёт ему сердце, не сделает ничего дурного и злого — в это Вилхо может твёрдо верить и на этом стоять, даже если неумолимые обстоятельства будут говорить об обратном. Ааро всей душой хотел бы быть добрым и верным, как Коскела того и заслуживает, — быть только лишь идеальным для такого совершенного, большого, красивого и сильного котёнка. Заботиться и ласкать всю жизнь до того дня, пока смерть не разлучит их — честное слово! — это был бы наилучший расклад. Коскела необходим, неповторим, и вовсе он не хуже, вовсе не менее желанен, чем Антеро… Но увы. С Антеро — другое. Встреча Ламмио с Антеро — вот уж действительно совпадение удивительное, не иначе роковое. От этого Ааро не мог по своей воле отказаться, не мог отпустить — не мог физически. И раз уж Ламмио так сказал, то так тому и быть — Коскела принял его роковую страсть и постарался отнестись к этому недугу с уважением. Если это важно для Ламмио, то это важно и для Вилхо. Если Антеро нужен ему, Коскела не станет с этим спорить, не станет препятствовать и ревновать (то есть, проявлять проклятую ревность). Теперь, будучи посвящённым в истинное положение вещей, Вилхо покорно примет это, словно неотвратимое природное явление. Ничего не поделаешь, если сверху льётся вода и небеса раскалываются громом и огнём… Пока трудно загадывать, что будет и будет ли вообще «после войны». Ещё труднее загадывать, как развернутся события здесь и сейчас, на пороховой бочке территориальной близости и предоставляющей их друг другу службы. Ламмио честно признался, что не сможет устоять, если Антеро ответит ему взаимностью — если небеса вдруг обрушатся на землю и Антеро взбредёт в голову воспользоваться своей властью (о которой он, дай Бог, сам не знает) ради собственной выгоды или прихоти. Если Антеро захочет связи между ними — эта связь возникнет. Дело не в прелести искушения, а в необоримости силы. Есть вещи, которыми Ааро не может управлять — и его пагубная зависимость одна из них. Ламмио твердил о том, как хотел бы быть честным и принадлежать единственному — которому доверяет и с которым ему хорошо. Именно такие отношения, здоровые и ясные, ему нужны. Но как здесь говорить о любви? Он был не в праве давать обещания. Ведь обещания легко нарушить — стоит Антеро перемениться, и всё пропало. Увы, это данность. Ничего не попишешь. Коскеле придётся отступить в тень и исчезнуть — если того потребует Антеро и если Вилхо будет мешать их благополучию. К сожалению или к счастью, благополучие с Антеро невозможно, а даже если возможно, не продлится долго, потому что, как Ламмио объяснил, роковая канитель всегда заканчивается для него фатально. Коскеле было трудно всё это переварить, но он старался. Он повторял себе, что Антеро не дурак, что Анти вся эта чертовщина побоку, что своей «властью» он не воспользуется — Антеро благоразумен, и не может такого быть, чтобы в нём взяла верх его подспудная поэтическая противоположность. Даже если он поддастся ей на минуту, то потом сразу одумается, как это уже с ним бывало дважды. Антеро может оступиться, но он не бросит семью, рядом с Ламмио ему делать нечего… А значит, всё будет хорошо. Хотелось верить, хоть даже эта вера была обидной и тяжёлой. Именно такой тяжёлой, как Коскела того и опасался, оттягивая момент объяснений. Теперь он всё знал, и вот, к чему он должен быть готов: устраниться по первому требованию, если таково будет условие, на котором Антеро согласится отдать себя Ламмио в руки. Если Антеро скажет ему: выбирай, — выбор будет очевиден. — Я всё время его вижу, — очередной летней ночью, дождливой и туманной, Ламмио сидел на их жёсткой постели, прижимаясь лбом к спине Коскелы, через слово срываясь на поцелуи. Он всё ещё говорил, хотя было уже понятно до слёз, — в темноте, на свету, он всегда где-то рядом. Я могу держаться от него на расстоянии — это я тебе обещаю, милый, у меня есть, ради чего обороняться — ради тебя, я же знаю, как тебя всё это мучает. Я не приближусь к нему по собственной воле и не сделаю ничего, чтобы его… Соблазнить. Или подтолкнуть — этого я не сделаю, но… — и снова это тягостное «но» в дополнение к грустному вздоху и боданию лбом в лопатку, — я не знаю, как я отреагирую, если он полезет ко мне сам. То есть, знаю — поддамся. Не смогу защититься. Не захочу противиться. Это сильнее меня… Я не знаю, потянет ли его ко мне, но это может случиться. Между нами есть какая-то связь, и он тоже это чувствует. Нам от этого никуда не деться… Если Ааро говорит, что не может иначе, значит, так оно и есть. Слепая страсть и прихоть казались более правдоподобными и даже желательными объяснениями — ведь с ними можно было бы бороться. Но та белиберда, которую Ламмио нагородил, объясняя своё пристрастие к Антеро, вставала неприступной стеной, перед которой Вилхо обязан был остановиться. Антеро ему не соперник. Обрушенное небесами на голову Коскелы бедствие — тяжкое неисправимое увечье, которое носит его любовь. Ревновать бессмысленно. Злиться не на что. Но, по крайней мере, остаётся надежда: что Антеро убьют на войне или после войны Антеро решительно и окончательно даст Ламмио отворот — лишь тогда Коскеле достанется его жалкое счастье. А Ааро — счастлив с Вилхо не будет. Не так, как был бы со своим треклятым воображаемым Халленбергом, чей призрак никогда не оставит их покое… Но даже если Антеро исчезнет, укроется под крылом смерти или исхитрится сбежать от Ламмио и успешно замести след, это не станет полной гарантией безопасности. Слишком уж углубляясь в свою запутанную честность, Ааро посчитал своим долгом предупредить и об этом: когда-нибудь судьба может снова свести его с человеком, который напомнит ему о проклятом Халленберге. И тогда, кто знает? Возможно, Ааро снова потеряет голову и начнёт совершать ещё большие безумства и глупости, чем он совершал прежде. Наваждение его страсти идёт по нарастающей. Как душевнобольной, он не может отвечать за себя. Так что проблема не в Антеро. Проблема в том, что в любой момент времени Ламмио может, как сумасшедший, как мотылёк на огонь, кинуться навстречу новым самоубийственным приключениям. Лишь одно Ааро мог пообещать: что в случае новых приключений будет аккуратен и постарается не причинить лишней боли тем, кто ему дорог. Но в том и загвоздка, что здесь всякая боль будет лишней и обжигающе острой. И с этим можно только смириться и, если уж гроза грянет (но ведь, может быть, и не грянет?), терпеть — не пытаться Ламмио удержать, не ревновать, не беситься, не требовать… Кошмар, тоска… Однако, даже при наихудшем раскладе Коскела мог остаться в каком-то подобии выигрыша: нужно лишь занять такое положение поблизости от Ааро, чтобы не мешать ему развлекаться, притом оберегая его от бед, пока он совершает свои глупости. Ламмио нагуляется и, раз из связей с воображаемым Халленбергом у него не выходит ничего хорошего, вернётся в спокойную гавань зализывать раны. Опять же, нет уверенности, что Ааро однажды не исчезнет насовсем и никакие гавани ему не понадобятся, но всё же какое-то подобие надежды есть — унизительное и печальное, но или так, или никак. В конце концов, Вилхо в таком же положении, в каком была и Миина — только ей пришлось ещё хуже. Харьюла тоже принадлежал не только ей. Он не выбрал бы её, даже если бы выбор был ему дан. Такая, видимо, участь, и у Миины, и у Коскелы — быть верным до конца своих дней, как это бывает у голубей, а любимый — неуловим… Утомившись от нескончаемых ночных объяснений, днём они иногда отправлялись на прогулки. Положение позволяло. На фронте царило затишье, так что для Ламмио не составляло труда отлучиться на несколько часов. Цветущий летний лес всюду пронизывали человеческие и звериные тропы. Обычно Ааро выбирал маршруты — просто пройтись до знакомой реки и вернуться, но у Коскелы был один, открытый им при патрулировании ещё прошлой осенью. Особенный и любимый путь, напоминающий о милых вечных странствиях двухдневного детства, только здесь пункт назначения имелся — уединение и покой небольшого, безымянного и безвестного лесного озера. Идти туда приходилось долго, но в солнечную тёплую погоду километры трав, цветов и хвойных иголок сами бежали под ногами. В отдалённом лесу за пушистым болотцем, за чёрным ручьём и грядой холмов никогда не бывало людей. Проложенная годы назад кем-то из местных тропинка едва угадывалась среди черничных кустов, но вела надёжно. В чаще обитали животные, но никого опаснее человека с оружием встретиться не могло, а этого Коскела не боялся. Он проявлял осторожность, шёл впереди, прислушиваясь, зорко оценивая местность и взвешивая возможные угрозы. Это не мешало ему слышать птиц, любоваться лесом и всецело наслаждаться прогулкой, днём, своим наивным счастьем повторения и беспечностью, которую Ламмио проявлял при нём, чувствуя себя оберегаемым. Маленькое озерцо лежало в низине и одним берегом утопало в зарослях, другим — упиралось в покатую, унизанную мхом скалу. В одном месте камень спускался в тихую воду сплошной поверхностью, иссечённой трещинами и бороздами, но в целом ровной. Картина напоминала полузабытый, оставивший на сердце трогательный след пейзаж родного медвежьего угла, не такого уж далёкого — Элисенваара всего в трёх днях пути до другого края Ладоги. Освещённый солнцем серый камень отлично подходил для того, чтобы греться на нём и отдыхать после купания. Этим они и занимались, добравшись: избавлялись от одежды и плавали, играли, дурачась в воде, фыркая, прикасаясь и ласкаясь, путаясь в кувшинках и ловя ногами холодное течение донных ключей. В первый раз Коскеле ещё не верилось, что это происходит взаправду, но пришлось, с благодарностью, почти с отчаянием, признать — да, таковой стала его данность. Его беспредельное счастье: выйти из воды, самому холодному и тяжело дышащему, подрагивающему от затраченных усилий, и сразу упасть рядом с ним — а он, вылезший раньше, сидит, обняв колени, уже согревшийся и обсохший, искрящийся золотом волос, улыбается, щурится. Поцеловать его со вкусом озёрной глыби, прикоснуться своей мокрой, текущей, покрытой пупырышками и бронзовыми чешуйками драконьей кожей к его тёплой шкурке, бархатной и полосатой: карамельно загорелой и белой… И не это ли те самые светлые дни прекрасного будущего, в которое Вилхо когда-то надеялся быть приведённым? И пусть это не навсегда, пусть оно будет отнято, если не соперником, так войной, смертью и долготою лет. Но ценность настоящего момента согревала душу, исцеляла её и делала неуязвимой для грядущих бед. Они слушали шелест ветра в ветвях и уветливый плач кукушки, лежали рядом, смотрели друг на друга и медленно переговаривались о чём-то несущественном и смешном. Красота любимого, его голос и улыбка, его тихая послушность во всём и наслаждения, которые он дарил — всё становилось божественно привычным, восхитительно обыкновенным, уже не задевающим сердце, не ранящим восторгом и страхом потери, а лишь мягко гладящим, выстилающим всё внутри лилейным шёлком. Вилхо разводил в обугленной каменной выбоине маленький костерок, на котором разогревал хлеб или что-то более существенное, что удавалось с собой взять. Уложив любимого спиной на расстеленное одеяло, Коскела склонялся над ним, словно птица-родитель, приносящая в клюве корм и поцелуи. Ламмио всё принимал и никогда не был против. Вилхо брал его нежно-нежно, помня, что под спиной камни, осторожно, словно в первый раз. Может быть, и впрямь в первый. Солнце скрывалось за верхушками елей, начинали зудеть комары. Тем же путём, по просвеченному рыжими лучами лесу они возвращались домой. И жизнь бежала своим чередом, честная и лёгкая, сколько бы ни было в ней неприятных и тяжёлых моментов, опасностей, горя и боли — но то были чужие горе и боль. Собственное существование казалось неотделимым, неотличимым от лесной уютной сказки. Дни занимала обыкновенная суета: всякие рабочие моменты, разбирательства с солдатами, спущенные сверху директивы, посты, обходы и караулы. Завтраки и обеды, туманы и грозы, карточные игры и затрёпанные книги. Бормотание радио, дрёма, чай из земляничных листьев и снова, снова и снова ласки любимого. Склоняющиеся над крышей землянки еловые ветви, цокот собачьих когтей у порога и его тихий голос, просящий, убеждающий: «Ты самое дорогое, что у меня есть. Я без тебя не смогу…» Антеро вернулся из отпуска, но ничего не изменилось. Прежние страхи и опасения больше не травили Коскеле душу. Он успокоился. С удивлением Вилхо замечал за собой, что не ревнует. Во-первых, он Ламмио доверял, во-вторых, чему быть, того не миновать, в-третьих, без пустых мрачных волнений жилось легче, чем с ними. В-четвёртых, собственное счастье казалось избыточным, так что маячащая впереди расплата виделась справедливой и потому не пугала. Коскела больше не подозревал ничего скверного и вообще не испытывал к Антеро враждебности — наоборот, лишь благодарность. Ведь и Анти внёс свой невольный вклад в чужое безбрежное счастье. Спасибо ему. К лету подкралась осень. Хотелось растянуть каждый ускользающий день на подольше, каждую ночь — рассмотреть в темноте и всем сердцем прочувствовать сентябрьскую воздушную зыбкость. Сохранить перед глазами печальную картину пламенеющей рощи, засыпающего озера, торопливо несущей остывающие воды реки. Удержать каждый опадающий берёзовый листочек, запечатлеть на изнанке век багрянец и охру. По-настоящему неповторимо. Отлетит в последний раз и больше не вернётся. Многое говорило о том, что это лето на Свири было для финнов последним. И осень будет последней, и, даст Бог, зима, но к будущей весне не избежать перемен и потерь. Германия проигрывала. Подходил к концу сорок третий год, и всё летело в пропасть. Будет ли жизнь продолжаться за чертой — неизвестно. То будет совсем иная жизнь. Коскела чувствовал себя приговорённым — будто врачи нашли у него неизлечимую болезнь, которая непременно прикончит его к будущему маю. И в тот срок, что ему ещё отпущен, он должен успеть нажиться, насмотреться на леса и реки, прочесть свою любовь, как книгу, от корки до корки. Вот только ей нет конца. Дни сливались в пёструю вереницу. С неба падали дожди октября, и под их неумолчный ропот хорошо и уютно было в землянке вдвоём, лежать в обнимку, иногда разъединяясь, только чтобы соединиться вновь. И вот уже снова завыли снега, заметая ноябрь, вот снова промелькнуло со свечами и грустными песнями рождество. Трескучие морозы, непроходимое белое царство лесов, бесконечные тёмные ночи — оставалось только греться на их протяжении. Ни одна печка не могла в этом сравниться с любимым. Дни бежали неостановимо. Утешало хотя бы то, что, хоть и много их было потеряно и растрачено зря, но и много проведено как полагается — на год наберётся. Целый год безупречной любви, все четыре сезона в цвету — кому ещё в этом мире доставалось столько? Зимой они с Ааро тоже ходили на прогулки. По сугробам далеко не уйдёшь, но лес всюду пронизывали накатанные лыжни. Можно было в тихий день, дождавшись малого мороза, пуститься налегке в очаровательное зимнее странствие по живописным окрестным холмам и просекам. Деревья накренялись над узкой дорожкой, над головой проплывали нагруженные снегом ветви, а под лыжами привычно погуживал наст. Дышалось свежо и приятно ломило плечи, ровное скольжение убаюкивало, словно несло течением — всё из знакомой январской сказки, от века родной и близкой: снежная любовь, ледяное милосердие. Неподалёку от лагеря было протоптано немало и пеших троп, в том числе и до любимого места Ламмио — до речного берега. В зиму не так много выдавалось солнечных дней, но ни один из них не был упущен. С ночи по ясности февральских звёздных россыпей становилось ясно, что небо чисто. Прогулка начиналась затемно. Снег радостно скрипел под валенками. Сампо выбегала первой и всю дорогу крутилась юлой, чтобы не замёрзнуть. Безымянная чёрная речка бурлила и оттого не замерзала. Крутящиеся струи свивались в пенные кофейные сгустки, деловито шумели на перекатах. Упорно и радостно вода пробивала снежный покров, что пытался её усмирить и укутать. Ламмио приходил на неё посмотреть, словно навещал подругу, и сам был ещё чудеснее — красивый, хоть из унизанных инеем воротника, шапки и шарфа виднелась лишь треть порозовевшего лица. Море волшебства крылось в этом сочетании — в белых от изморози ресницах и весёлых синих глазах, блестящих от слёз, что выступали на морозе. Коскела подходил, чтобы поцеловать его, ласково и осторожно, словно в первый раз. Может быть, и впрямь в первый. Ааро с милой поспешной готовностью выпутывался из защитных слоёв, подставлял тёплые щёки и губы. Поцелуй на холоде выходил мокрым и колючим, но таким же сладким и упоительным, каким был кристально чистый воздух — живительный, как молоко, как сама душа зимы и света, быстрого спуска с холма, падения и забившегося за шиворот снега… На прогулках они, конечно, в снегу не валялись, но Ламмио иногда говорил, что у него замёрзли ладони. А может, и не замёрзли. Может, он нарочно снимал варежку, чтобы найти что-то в кармане или поправить шапку, и не торопился надеть её снова. Это была ещё одна прельстительная игра. Коскела подходил к нему вплотную, победно поглядывая сверху вниз, и расстёгивался, помогал сквозь задираемые путы одежды добраться до кожи, прижимал его руки к своему животу и отогревал их. Ощущение вторгающегося холода заставляло охнуть, вздрогнуть и рассмеяться, дыхание перехватывало и даже в глазах на секунду темнело. Лёд ладоней обжигал мягкую уязвимость, она холодела, а поглаживающие кожу пальцы теплели. Заметённый безмолвный лес стоял, словно праздничный, в нежной золотистой дымке. Солнце иногда вдруг лукаво посматривало не сверху, а снизу, из-под нагруженных ветвей. Маленькие ёлочки, словно дети в больших белых шубках, и большие высокие лиственницы в пышных одеяниях — как сторожа. Стройными горчичными стволами сосны стремились прямо в белёсо-синюю яркость неба. На полянах и возвышенностях, в местах, где деревья расступались, открывая простор, в небе ребром становилась зыбкая зимняя радуга и алмазной пылью вырисовывала над землёй полукруг. Сияющий день проносился мгновенно, но тем лучше — скорее домой, отогреваться и сушиться, топить печку, смотреть на огонь. Смотреть, как огненные всполохи отражаются в любимых глазах. Смотреть, как отрастают волосы, как горят обветренные губы, как заживает исцелованная морозом кожа, оставляя первые морщинки в углах век. А ведь годы идут. Ещё через два Ламмио исполнится тридцать. Отчего же он всё кажется таким молодым и нежным, таким безупречным и невыносимо красивым? Этого и десятилетия, и века не сотрут. Вскипала вода для чая с клюквенным вареньем. Раскрывала объятия ночь для того, чтобы лежать головой у Ламмио на коленях и слушать, как он читает «Отверженных». Но прошли и снега. Унёсся с дождливыми тёплыми метелями март. Снова зацвела весна, наивно повторяя предыдущую, но теперь уже стало не до веселья и прогулок. Время вышло. Советский Союз теснил Германию. Открытие второго фронта было лишь делом времени. Финское командование, понимая ситуацию, готовилось к тактическому отступлению. Больших боёв здесь, на Свири, не планировалось — русским тоже не было резона затевать сражения в неудобной местности, которая и так им достанется. И всё же становилось всё более неспокойно. Учащались мелкие столкновения с противником — с отрядами разведчиков и диверсантов. Линия фронта не прорывалась, но подвергалась изматывающим нападениям. Всё чаще происходили обстрелы. Русские не жалели снарядов и палили по целым часам, словно намереваясь сравнять с землёй вражескую линию обороны. Бомбили и пушками из-за реки, и с самолётов. Грохоту было столько, что лес поднимался вверх корнями. Разнесло и все сосны в низине, где стояла землянка Ламмио. Но сам дом почти не пострадал — только выбило стёкла. Да и вообще от бесконечных обстрелов эффект был скорее психологический — прицельно бить было некуда, а неизмеримая мощь противника внушала уныние и ужас. Те несчастные несколько пушек, что были в распоряжении их батальона, ничем не могли ответить рокоту небес. Ламмио тоже угнетало ухудшающееся положение. Он всё больше грустил и нервничал. Их роте предстояло прикрывать отступающих, а для этого необходимо было вооружение, которого повсюду не хватало. Не хватало и личного состава — многие болели, дезертировали, притворялись сумасшедшими или же были совершенно ненадёжными. Обречённость так и висела в воздухе… Её ещё удавалось разогнать любовью — на время, на час голубоватых апрельских сумерек, на вечер или на полночи забыться, жадно, отчаянно и торопливо лакая, как пёс, живительную воду безнадёжной страсти, которую не суждено выбрать до дна. Но уже и это лекарство теряло силу. Коскеле всё чаще приходилось отвлекаться на починку разрушенного, на переправку раненых, на минирование дорог и подготовку к боям. Война, как жестокая ревнивица, возвращала его в свои коржавые лапы, и Вилхо не противился. Эту работу он должен был выполнить сам, ни на кого не надеясь. Ведь он и есть тот, на кого надеются. Ситуацию пока ещё удавалось держать под контролем, но снова приходилось влезать в уже позабытую и ставшую тесной шкуру первых военных месяцев — неподъёмно усталую, грязную, израненную и прожжённую, оглушённую и промокшую, голодную и взирающую на всё с мрачным безразличием. И только на любимого — с нежностью и радостью. В мае Ламмио стал заговаривать о том, что Коскеле хорошо бы съездить домой. Раз уж дома, как такового, у него нет — навестить свою приёмную мать, о которой Вилхо много рассказывал в прошедшие летние дни. За всю войну Коскела ни разу не был в отпуске, хотя давно его заслужил и имел на него право. Теперь это был последний шанс, ведь в дальнейшем ни для кого отпусков не предвидится до самого конца. Вилхо не хотелось расставаться с Ламмио ни на день, но к такому предложению стоило прислушаться. Если Коскеле предстояла смерть, ему действительно следовало повидаться с Мииной. В последнее время он даже писать ей перестал — потому что вся жизнь сосредотачивалась на Ламмио, а рассказывать о нём Вилхо не хотел. Однако большую часть своего жалования Коскела по-прежнему отсылал ей. Миина тоже не забрасывала его письмами. Их душевная близость сошла на нет уже давно. Но Коскела испытывал чувства благодарности и ответственности, он считал себя обязанным заботиться о ней, платить добром за то добро, которое она сделала, вырастив его. Как бы Коскела ни был готов к смерти на войне, всё же порой закрадывались мысли о том, каким образом сложить жизнь, если ему повезёт выжить. С каким-то пугливым суеверием он не разрешал себе населять смутные планы на будущее продолжающейся любовью — нет, слишком хорошо, чтобы быть правдой. С него достаточно и миновавшего потрясающего военного года. Да что там, почти полтора — целый год и обломок весны в придачу. Если ему доведётся вернуться на родину на своих ногах, он полагал поселиться с Мииной — вместе, если она захочет, или поблизости, чтобы часто встречаться и помогать друг другу. Вероятно, она за годы тоже отвыкла от совместного существования, но как-нибудь они общий язык найдут. С другой стороны, тут же вспыхивали уже не ревнивые, а только лишь тоскливые опасения. Ааро просит его ненадолго уехать, потому что Вилхо ему надоел? Нет, это ерунда. Теперь, когда военное положение ухудшилось, они стали видеться реже. Проводимого друг с другом времени становилось всё меньше, оно утекало сквозь пальцы, а перед смертью не надышишься. Как только они оставят свирскую линию обороны, их налаженная любовь оборвётся. Станет не до этого. Если бы Ламмио наскучила их связь, ему проще было бы немного потерпеть, нежели на относительно долгий срок лишаться надёжного офицера, коих имелось немного. Ерунда, конечно. Они были так честны и добры и так уважали друг друга, что и подумать было смешно о затаённом раздражении и увёртках. Реальная причина могла быть ещё печальнее. Ведь с отступлением закончится и другая страсть — всё ещё теоретически возможная связь с Антеро. Во время отхода Ааро уже не сможет заботиться о глупостях. Как бы ни развернулись события, ему уже никогда не будет так удобно развратничать, как здесь. Здесь он ещё может повторить свой давнишний летний маннергеймовский заход и снова до Антеро достучаться — авось, получится напоследок. Помирать, так с музыкой. Мешает ему лишь одно — присутствие Коскелы, которого Ламмио не хочет своим поведением ранить. Вилхо понимал, что это правильно. Если бы измена совершилась у него на глазах, он, хоть и убеждал себя в обратном, не смог бы спокойно это перенести. Как бы ни был он покорен и на всё согласен, всё равно — он сорвётся, вклинится и всё им испортит. Оптимальный вариант — отослать его, чтобы не мешал и не мучился. Неужели замысел Ламмио именно таков? Но почему «неужели»? Вполне логично… Больно и грустно, да, но не невыносимо. Пускай. Проще сделать вид, что не знаешь. Проще вправду не знать и не предполагать дурного. Проще поверить щадящему обману, чем кидаться на нож неумолимо острой истины… И всё-таки, соглашаясь на свой двухнедельный отъезд, Коскела не утерпел. Подавляя неловкость, Вилхо горько усмехнулся и, мысленно себя ругая, резковато спросил у Ламмио, найдётся ли ему замена на этот срок? Ааро лишь виновато отвёл глаза и как будто собирался ответить: «Нет», — лишь на этот кратчайший ответ набрал в лёгкие воздуха. Но в последний момент он произнёс другое. «Не знаю». Этого достаточно. Если бы соврал, было бы хуже. А так есть надежда. Кивнув, Коскела подтвердил, что будет верить в лучшее — это и станет добродетельной и утешительной правдой. А свою жестокую правду пусть Ламмио оставит при себе. Пусть не выдаст её очевидными уликами, а Коскела нарочно не станет выискивать улик. Так обоим будет легче, наверное. На том и порешили. Коскела уехал, хоть совсем этого не хотел. Путь предстоял неблизкий и полный тревог, полный мыслей, которым Вилхо не давал ходу, от которых отмахивался, но они не оставляли и непрестанно тяготили гулко стучащее сердце, что трепетно рвалось обратно, стоило сделать шаг прочь. «Что ж, — думал он, — не такая уж тяжёлая кара». Не такая уж злая и грозная, какой Вилхо ожидал целый год. Вместо четвертования — всего лишь укол, и то, неявный, который не убьёт и не искалечит. Вот какой его любимый добрый, вот какой великодушный — смешно, да и только. Если воспринимать эту кару как плату за целый год — за почти полтора года — счастья, которого Коскела не надеялся найти, то это плата мизерная. Ничего, он выдержит. Он вынесет и в тысячу раз больше — и придётся, скоро придётся нести. Но пока ещё у него есть впереди что-то хорошее — зыбкий свет огонька, последнего может быть. Через две недели он вернётся и снова увидится с Ламмио. Можно, конечно, предполагать дурное — что с Антеро у них всё получится и завертится, а для Коскелы в этом ничего приятного нет. Но Вилхо решил не думать о плохом. Он вернётся и ещё будет час, когда он сможет прижать любимого к сердцу. А потом — хоть потоп. Миина не ожидала его приезда. Коскела добрался быстрее письма, которое послал ей, уведомляя о своём отпуске. Но известие мало что изменило бы. Так же, как и до войны, Миина тихо жила в далёких от сражений провинциальных окрестностях Тампере, в маленьком доме у пруда на краю деревни. Она постарела, чуть поседела, обзавелась очками и передником, вообще свыклась с такой жизнью и уже не видела в своём одиночестве ничего огорчительного. Ладный опрятный домик в зарослях малины, гуси и куры, чай и вязание, трёхцветная кошка, белые занавески, книжные полки и налаженный быт — не так уж плохо. Гостеприимство, к тому же внезапное, не было Миине свойственно, но она была Вилхо благодарна за присылаемую материальную помощь. Она постелила ему на веранде, и несколько солнечных дней Коскела добродетельно прожил, помогая по хозяйству и избегая соседей, гуляя в ближайшем лесу и подолгу просиживая на скамеечке у пруда с книгой, которую не раскрывал. Мирная жизнь казалась ему чужой и далёкой. Сердце его осталось на линии фронта. Ночами, конечно, не спалось на тощей жаркой подушке от мыслей, от раздирающих душу предположений, что сейчас делает Ламмио. Проклятое тело не желало спокойного сна под стрёкот сверчков и деревенский лай. Проклятое тело привыкло к любви и требовало её, изводясь и ломаясь, выгоняя на глаза злые и жалобные слёзы, заполняя грудь тянущей болью. Становилось жутко и гадко от мысли, что больше любви никогда не будет, что милый уже потерян, что он теперь принадлежит другому, и эти муторные ночи — начало новой, унылой и пустой жизни на дне океана… Миина снова говорила о Харьюле и Асте, но все эти слова повторялись и пять лет назад в такой же последовательности. Миина застолбила этим беспорочным ангелам место в своей душе, их образы закостенели и стали незыблемыми. Они уже не терзали и не звали, а давали какое-то подобие утешения, как старые потерянные друзья, от которых остались лишь хорошие воспоминания. Вилхо ехал с намерением рассказать Миине о том, что узнал от Ламмио, но снова не нашёл в себе смелости, чтобы зря её растревожить. Ведь у неё, наверное, ещё достанет сил, услышав и поверив, бросить своих гусей и пруд и отправиться разыскивать неведомую семью, где живёт ребёнок, ничуть в ней не нуждающийся, и которого ей, конечно, не отдадут и даже не покажут. Так зачем бередить ей сердце? Она уже смирилась, что Аста как-то, где-то пропала навсегда, а значит умерла. От подробностей её смерти Миине не станет легче. Да Вилхо и сам не знал подробностей — только предположение, основанное на имени любовника и внешнем сходстве. Тоска по Ламмио изводила сердце и делать у Миины было нечего, но Вилхо честно отсидел ссыльный срок своего отпуска до последнего дня — дал Ааро именно столько времени, сколько тот попросил. А о том, что следовало спешить, Вилхо узнал, лишь пустившись в обратную дорогу. Военные события развивались стремительно. В начале лета началось отступление. Свирская линия обороны была разбомблена в пух и прах, держаться там стало неудобно и стратегически невыгодно. Финские войска отходили на новую линию обороны, где рассчитывали продержаться подольше. Их батальон тоже покинул насиженное место, ставшее им домом за два долгих года. Отступление было организованным, но повсюду финским частям вслед грохотали обстрелы. Бомбили и с воздуха, но пока положение не было критическим. Вилхо застал свою роту в пути, она медленно тащилась по запруженной разбитой дороге среди заросших сорной травой полей с большим обозным грузом. Раненые ехали, остальные шли и ковыляли пешком. Все оглядывались, в любой момент при появлении вражеского самолёта готовые распластаться по кустам и канавам. Тут же нашёлся и Ламмио. Как и ожидалось, идеальный, красивый и милый, такой хороший, что зашлось сердце. Немного усталый, немного растерянный, немного раздражённый — на других, но как будто бы ставший более храбрым, решительным и взрослым. Прямо настоящий командир. Глупые страхи оказались, конечно же, беспочвенными. Он ласково Вилхо улыбнулся и пожал руку, не сбавляя шага, ввёл в курс дела, и всё покатилось по-прежнему. Коскела не стал его спрашивать об Антеро. Сейчас не до этого, а потом… Не стоит. Это не имело значения, если «нет» — с подтверждением верности или без, Вилхо любил и восхищался им одинаково. А если «да» — Коскеле не требовалось прощать или выслушивать смущённые объяснения. Даже если и «да», он забыл бы об этом, как и о своих страданиях — совсем кратких, о чём тут говорить? — как только Ааро, идя рядом, погладил его, как будто бы случайно, по руке. Пусть разбило снарядом лесной домик из сказок, пусть впереди простирались жестокие бои, страшные раны и дорожная пыль, но им всё горя мало. Ночью, на привале, выдался ещё час, чтобы прижать любимого к сердцу. И хоть вокруг было полно народу и суматохи, но и придорожный орешник был густым, и трава мягкой, и податливые губы раскрывались для поцелуя, и в сиреневом майском небе, как ни в чём ни бывало, дерзко и нежно пели соловьи.