Elisenvaara

Через несколько минут Антеро отпустил его, поднялся и отошёл, застёгиваясь и поправляя на себе одежду, успокаивая сбитое дыхания. Испытанные удовольствие ещё колотилось, приятно распирало изнутри, наполняя тёплой усталостью, но это, скорее, от долгого воздержания, нежели от восхитительности произошедшего. Ничего особенного. С Люти ему нравилось больше. Антеро почти не потерял самообладания, на этот раз он осознал, прожил и прочувствовал всё, что сделал. Что-то в нём словно умерло, но это было освобождением, а не потерей. Теперь беспокойный поэтический призрак оставит его в покое? Призвав последние силы, он проснулся, чтобы исчезнуть? Отлетела душа грешника в страны неизречённые? В те прекрасные нездешние дали, где любимый с ним… Как глупо. Антеро прошёлся по землянке, сел на свободный стул за столом, повертел в пальцах брошенный карандаш. Искоса глянул в сторону нар, сам гадая, что нахлынет. Помнится, в Петроское были злость, ужас и отвращение… Теперь только стыд, неловкость, да ещё сердце едва ощутимо стиснуло жалостью. Ламмио ведь не на это рассчитывал? На что стервец рассчитывал это его собачье дело, и всё же кольнуло чувство вины — Антеро было не свойственно причинять живым существам вред и боль без острой необходимости. А Ламмио, похоже, было больно. Он зашевелился, приподнялся не без труда, тихонько выругался и даже, кажется, всхлипнул, натягивая штаны. — Ну чего теперь скулить? Ты же сам хотел! — Нервно окликнул его Антеро. Неудобство и досада на себя разрастались. Он ведь не изверг и не злодей. Люти всегда была им довольна. Впрочем, она взыскательностью не отличалась. Так повелось с юности, что постельная тема была между ними тем, что открыто не обсуждалось и не рассматривалась пристально. Благочестие и скромность требовали оставлять этот приятный, но как будто постыдный и нечистый процесс под покровом ночи, не делать ничего, кроме необходимого, и вообще не затягивать, ведь надо спать и завтра всегда много дел по хозяйству. А потом пошли дети, отчего любовь стала ещё более тайным и поспешным занятием. Антеро полагал, что справляется неплохо, но ведь это с женщинами всё понятно и естественно, а у мужчин физиология для такого не предназначена. Анти понимал это, но на тот момент, когда поддался порыву, он не рассуждал. А теперь, остыв, он жалел, что был груб. Он не хотел быть жестоким и разрушительным, ни в чём. Конечно, быть послушным и ласковым он тоже не собирался, да и не умел — этого от него Ламмио точно не дождётся, но… Но Антеро сам, бывало, когда на привале дело доходило до бесед на пикантные темы, поучал смешливую неоперившуюся молодёжь, как надо обращаться с женщинами: обходительно, аккуратно, а если уж перепало, то поблагодарить и отплатить, даже если они не просят платы — подарок всякому приятен. А теперь он как будто оказался насильником, и это ему претило. — Ну тебя к чёрту! — Ламмио, похоже, в сочувствии не нуждался. Взяв себя в руки, он поднялся, словно это ничего ему не стоило, и скрылся за загородкой. Голос его был рассерженным, а не жалобным, — нельзя же так сразу кидаться. — Я в этих ваших содомских делах не разбираюсь, — Антеро тоже с готовностью ощетинился и демонстративно отвернулся, но ощутил скорее облегчение, чем злость. Прежние независимость, ершистость и презрение к Ламмио подталкивали его к тому, чтобы огрызнуться, встать и уйти, но что-то останавливало. Что-то мягкое, призывающее быть покладистым. Если первые два раза их соития были наваждением, то теперь это было со стороны Анти практически добровольно, а потому невежливо, непорядочно было бы нарычать и удрать. Конечно, это нелепо, но Антеро чувствовал что-то похожее на ответственность. Ведь не зря говорят: повалялись — женись. И жене лучше не изменять, потому что любое физическое соединение, даже если это измена, кладёт на душу чувство долга, опутывает связью, которую не так-то просто разорвать. — Просто не спешил бы, — голос Ламмио смягчился. Через пару минут он вернулся одетым и приведённым в порядок, разве что, немного встрёпанным. Он взял с полки сигареты, закурил и уставился на Антеро с другого конца землянки, — дал бы мне минутку, я бы сам всё сделал, нам обоим было бы лучше. — Ещё чего, — Антеро едва сдержался, чтобы не отплюнуться — но в доме нельзя, даже в таком, — может, в следующий раз поостережёшься меня зазывать… — Анти тут же раздражённо прикусил язык. Ну ляпнул! Никаких следующих разов не будет. Никогда. Но Ламмио с радостью поспешил заглотить пустую наживку. У него даже лицо просветлело, он удивлённо улыбнулся, покачал головой и подошёл ближе. Неужели он вот настолько дурак, чтобы повестись на одно неосторожное слово? — То есть… Я имел в виду, зазывай-не зазывай, ничего не будет. Всё, с меня хватит. Этот твой Эмиль или как там его — к растакой-то матери! Я к тебе теперь и на пушечный выстрел… — Анти смущённо бормотал свои оправдания, но понимал, что они бездейственны. Теперь что ни говори, этого алчного, нежного и печального огонька в глазах Ламмио не загасить. Не стереть с лица задумчивого, увлечённого выражения. Чего же ему ещё надо! Антеро больше не видел в нём привлекательности. Не ощущал ни на гран магии, которая ещё этим утром звала и тревожила. Теперь Ламмио был для него всего лишь мужчиной — смазливым и ладно скроенным, но чужим, далёким и, в память о прошлом, да и о настоящем тоже — отталкивающим. Всё-таки он трус, извращенец и бестолочь. Может, поведение его за последний военный год улучшилось, но быть адекватным это не достоинство, а обязанность. А до настоящего человека ему далеко. Ламмио медленно подошёл и, наверное, дотронулся бы, если бы Антеро не шарахнулся от него, как прижимающий уши зверь, ясно показывая, что прикосновения не потерпит. Ламмио остановился в двух шагах и приложил сигарету к губам, что-то прикидывая, рассчитывая, словно за минуту выстраивая в уме сложную, хрупкую и физически невоплотимую конструкцию событий, при которой… — После войны, — Ламмио запнулся на миг, но сделал нервный вдох и продолжил, — поедешь со мной в Хельсинки? — Какой ещё Хельсинки? — Антеро искренне усмехнулся, потому что и впрямь смешно. Через несколько секунд до него дошёл весь смысл сказанного, и он так же искренне поразился, — ты с ума сошёл? Ты что, серьёзно? Но Ламмио не шутил. Антеро показалось уморительным, что от него требуется высказать отказ на столь вопиющее и нелепое предложение, которое и озвучивать-то — курам на смех. А ведь не откажешься прямо, посмеёшься — так этот идиот ещё углядит в отсутствии отказа дозволение на дальнейшие уговоры. Только бы он не подумал, что Антеро цену себе набивает — с этого безумца станется. — Нет! Нет, ясно тебе? — Анти произнёс твёрдо, но не мог не улыбнуться, потому что его, вообще смешливого, действительно веселила несуразность этой мысли, — на кой дьявол мне надо в Хельсинки, тем более «с тобой»! Я что, должен объяснять, что меня ждут дома, что у меня семья? Что с тобой у меня нет и не будет ничего общего? Что ты мне нужен, как собаке пятая нога? Какой же ты ненормальный, парень… В свой Хельсинки зови Коскелу. Он за тобой хоть к чёрту в пасть. А меня, будь добр, оставь в покое. Выдыхая дым через нос — всё-таки красиво у него это получалось, Ламмио кивнул. Расстроенным отповедью он не выглядел и в лице не изменился. Сказанное его не обескуражило. Должно быть, он и не рассчитывал услышать иного. Может, он задал свой вопрос так откровенно и в лоб, без всякой подготовки и околичностей, чтобы получить чёткий отказ, словно и для него это являлось условием свободы. Ламмио прошёлся по землянке, не отводя от Антеро глаз. Анти буравил его в ответ, упрямо и сердито. Но что-то всё ещё мешало уйти. — Оставить тебя в покое? — Ламмио даже немного повеселел, — мне показалось, тебя сюда волоком не тащили. Ты сам пришёл и на меня набросился, — в его голосе и взгляде прозвучало что-то похожее на укоризну. Он не просил и не подлавливал, он всё ещё питал какую-то надежду, смутный отблеск надежды — хватался за соломинку. Униженным, несчастным и отвергнутым он не казался, но было его жаль. А это опасно. Проявишь хоть каплю жалости — и этот дурачок за неё уцепится. — Больше я этого не сделаю, — чётко произнёс Антеро и поднялся. Жалость с его стороны была бы сейчас жестокостью. А он не жесток, даже по отношению к такому надутому индюшонку. Мог бы быть жесток и равнодушен, если бы их ничто не связывало, а так… Что-то, получается, связывает. И потому Антеро не хотел его мучить и вводить в заблуждение, — я никогда твоей игрушкой не буду, — прозвучало глупо и слишком уж драматично, но ещё нелепее была сама необходимость по слогам проговаривать отказ, дабы его никак нельзя было понять двояко. — Будешь, — Ламмио произнёс спокойно и ровно. Как будто от твёрдости его веры зависел исход дела. И откуда в этом подлеце столько беспочвенной самоуверенности? Пререкаться бесполезно. Антеро только фыркнул и направился к двери, вышел и захлопнул её за собой. Тут же наклонился, погладил между ушей собаку и сбежал с крыльца. На сердце было маетно и горячо. Нет, Антеро ещё повезло! Неужели этот упрямый осёл не понимает, что, действуй он иначе, добился бы больше толку? Неужели по Анти не видно, что на него надо не давить, а просить? Ведь был же момент, когда Антеро, видя, что причинил боль, готов был раскаяться. Анти не поддался бы этой слабости, но что-то такое в душе промелькнуло — сомнение, нежность, как к крольчонку с перебитой лапкой. Ещё бы немного и потянуло бы подойти, пожалеть, погладить и успокоить, показать, что не злой, что добрый, что мог бы быть добрым и к нему, как к любому другому зверю. А там уж по нарастающей, как исстари повелось: приносить ему еду, поправлять усадьбу, возить дрова и сено, задаривать детей подарками — тьфу, какая чушь… Быть добрым значит быть великодушным. А в данном случае великодушие в том, чтобы не трогать его, не тревожить, не обнадёживать. Вскоре стало не до ерунды. Через пару дней пришёл приказ сниматься с места. Если бы не снялись сами — русские бы сковырнули. Грохот обстрелов не затихал ни днём, ни ночью. Начиналась обширная советская наступательная операция, и финским частям оставалось только пятиться, медленно, нехотя, зло и бессильно огрызаясь, упорно цепляясь за каждый метр чужой, вернее, своей — нет, всё же чужой земли, который три года назад был с таким трудом завоёван. Пришлось забыть о том, каково это — крыша над головой, налаженная связь, порядок, кормёжка и ощущение относительной безопасности. Теперь уж ни поспать, ни поесть, ни отдохнуть, нос вытереть — и то некогда. Прежде тоже было несладко, но теперь всему этому наставал предел. Отступающие, беженцы, поломанная техника — всё сбилось и смешалось в отчаянной ревущей каше среди полей, болот и перепаханных лесов. Русские ежечасно наступали на пятки, и приходилось вновь и вновь, голыми руками, буквально из земли и палок, выстраивать линию обороны, чтобы на следующий день, будучи разбитыми, оставить её. Иначе нельзя — ведь русских больше и они сильнее, они несутся и прут напролом, а финны еле ползут, неподъемно отяжелённые бесчисленными ранеными и повсеместным разгромом. Если дать слабину и не обороняться, то отступающую армию захлестнёт бесконтрольное бегство и тогда уж бежать придётся, давя друг друга, до самой Швеции. Передний край защиты, погибая, откатывался, теряя всё больше и выстилая землю трупами. Высокое начальство приходило в замешательство и лихорадочно пыталось взять ситуацию под контроль, выкидывало какие-то директивы и завиральные планы по контрнаступлению и удержанию позиций. Но из попыток организации войск выходила только суета. Воевали без всякой надежды — не то что на победу, вообще ни на что. Метались, выполняя то один приказ, то другой, попадали в окружение и из последних сил вырывались из него, а потом снова где-то брали последние силы. Было трудно — в сотню раз труднее, чем когда наступали сами, и в тысячу раз горше. Потери были такими, что за пару дней от роты оставалась горстка человек, и то, раненых. Со всех углов Финляндии лихорадочно выгребали хоть сколько-то способных держать оружие стариков и детей, которые, напуганные и неподготовленные, на фронте становились только балластом. И так несколько месяцев. И так всё лето в огне, крови и копоти. Усталость и боль заслонили всё, даже отчаяние. Желание есть и спать въелось под кости, так что стало сутью существования. Говорить, улыбаться, думать — ничего уже не было нужно. Антеро слышал сквозь звон в ушах приказ и, где приказано, останавливался, сваливал тяжёлую поклажу и не давал свалиться себе. Принимался копать, рыть, долбить землю, устанавливать мины и пулемёты — всё как обычно под приближающийся грохот пальбы и рокот неумолимых советских танков. А когда всё было сделано, оставалось только сесть на стенку окопа и ждать, уставившись воспалёнными глазами в ту точку, в тот поворот, откуда должен появиться враг. Всё бы ничего, но откуда-то ещё нужно было брать силы — и силы неимоверные, чтобы в решающий момент сбросить с себя тупое оцепенение. В настоящем бою с превосходящим противником требовались ловкость, хитрость, отвага, зоркость и скорость, на которую уже не был способен утомлённый мозг. Стрелять, бросать гранаты, перебегать от укрытия до укрытия, в бесчисленный раз проскакивать между автоматными очередями, падать быстрее пули, проноситься по острию ножа и оставаться в живых — тут на удачу полагаться нельзя. Никакая удача не выдержит таких испытаний. Тут нужно адским усилием возвращать ясность мыслей: думать, молниеносно рассчитывать, активно действовать, видеть и слышать товарищей — чтобы и они видели и слышали тебя. Антеро давно сбился со счёту, сколько друзей осталось позади. Удивительным было не потерять товарища, а увидеть его рядом и узнать под запёкшейся маской знакомое лицо — надо же, и этот жив ещё. Знакомых лиц становилось всё меньше. Они исчезали одно за одним. И не хотелось повторять их имён, вспоминать о них — исчезли, как будто не было. Не хотелось видеть проносящихся перед глазами мест. Финны уже ушли с чужой земли. Они уже теряли свою, ту, которая до войны была неприкосновенной. Драгоценная родина, разорённая, опустошённая и уничтожённая, стелилась пыльной лентой под сбитыми сапогами. Каждый шаг давался не просто с болью, а с вырываемым из груди сердцем. Антеро уже не горевал по родной Карелии, о своей Ялкале, о своём доме, о кирхе в Терийоки и любимом береге — горе было таким, что обратилось давящим безразличием. И только мысль о Люти и детях, как главная неутишимая боль, ещё врезалась временами в затуманенное сознание. Туда же, в мутный морок усталости, изредка впечатывались картины настоящего, которые ещё были способны Антеро тронуть. Среди прочих лиц важнее и больше других ему виделся Коскела — такой же вымотанный и исхудавший, погасший и угрюмый, с глубоко запавшими глазами, туго обтянутый прокопчённой израненной кожей. Они с Анти очень сблизились в эти последние дикие недели. Сблизились без слов, без объяснений, без симпатий и без дружбы как таковой. Их сплачивало главное — в творящемся хаосе, в тяжелейших боях, в смерти, которая в любой момент могла выдернуть из строя любого, они двое могли друг на друга положиться. Никому уже не было дела до разницы в званиях, до субординации, до прошлых обид. Значение имела лишь физическая слаженность, способность предугадывать действия друг друга, передавать без слов, даже без взглядов, необходимые сигналы. Трудные условия спаивали их во дно — сильное тянулось к сильному. Антеро был превосходным бойцом, но он не мог воевать в одиночку. Он не мог совершать требующееся от него невероятное, зная, что все вокруг него перепуганы и сбиты с толку. Антеро нужна была поддержка и опора — в нахождении рядом того, кто был ему равен, а может и превосходил его. Ведь надо же на кого-то равняться. Анти придавало сил ощущение, что есть тот, кто его прикроет, кто выполнит — и выполнит отлично — другую половину слишком трудной для одного работы. Им обоим было тяжелее, чем остальным. Другие — большинство обычных людей и среднестатистических солдат уже сдались, отчаялись, махнули на всё рукой. Признанием своего бессилия другие получали право быть слабыми. Они имели право на истерику, на страх, на подкашивающиеся ноги и трясущиеся руки, на голодный обморок, право на то, чтобы сжаться в комок и умереть. Иные же от такого права отказывались — такими были, конечно, не только Коскела и Антеро. Таких, называемых героями, тоже было достаточно, но всё же в общей массе они являлись редкостью и выкашивались в каждом бою. Им доставалась самая сложная, самая крайняя роль — снова и снова, потому что никто другой эту роль не принял бы. Если они не справятся, то никто не справится. Нет избавления, на которое можно было бы уповать. Антеро устал, устал смертельно, но он не перекладывал свою неподъёмную ношу на других. Наоборот, когда был нужно, сам забирал груз у обессилевших товарищей. Когда требовались добровольцы, чтобы идти на самый опасный участок обороны, Анти вызывался. Бравировать и разыгрывать из себя молодца было излишним, и даже говорить ничего не было нужно — он просто с кряхтением поднимался с земли и шёл, куда следует. И Коскела тоже шёл туда сам — перед ним выбора вообще не стояло. Никто другой не пошёл бы по своей воле, а если бы погнали приказом и угрозой, то не вышло бы проку. Антеро было приятно — хоть что-то осталось приятное, — что в этой нелёгкой участи он не одинок. Знать, что кто ещё столь же храбр и самоотвержен, столь же надёжен и крепок, как и ты, это большое подспорье. Оттого Коскела и закрадывался ему в сердце в эти беспросветные дни — больше, чем друг или брат, дороже, важнее. Уже глубоко на родной земле они торопливо выстраивали очередную линию обороны, с которой никак нельзя отступить. Ясно было, что это «никак нельзя» повторится не раз — покуда есть ещё люди и покуда советам не надоест, будет повторяться. В ожидании перед атакой на них обрушился обстрел. Ударом от взрыва полоснуло по голове Хиетанена — кусками земли и камнями ему взрезало лоб и выбило глаза. Рана была, наверное, смертельна, но Хиетанен страшно кричал и колотился. Когда обстрел кончился, те, кто были рядом, прижали его к земле, пытались помочь, прикладывая рукава и хоть какие-нибудь тряпки к брызгающему месиву из земли и мяса, в которое превратилось лицо. Лишь через несколько минут удалось найти санитара с бинтами и ампулой с морфием. Коскела держал ему голову, пока её бинтовали. Дрожащим голосом Вилхо говорил Хиетанену, что его лишь слегка зацепило, но тут же, забыв, добавлял, что и без глаз можно жить. И без ног, и без рук, и без родного дома. Зато теперь он поедет на заслуженный отдых вперёд всех… Хиетанен, должно быть, безумно мучился, но под руками Коскелы затих. Под пропитанными кровью бинтами он улыбался распоротым ртом и отвечал, что он парень беззаботный, что ему на всё наплевать, и даже на это. Удалось погрузить Хиетанена в забитый ранеными фургон, который, подскакивая на ухабах лесной дороги, отправился в сторону тыла. Бесконечный отчаянный день только начинался. Русские совершили внезапный бросок, обошли с фланга, благо те были совершенно незащищёнными, и захватили штаб батальона. Командир, майор Сарастие погиб в перестрелке. Ламмио от руководства самовольно уклонился, сделав это как-то незаметно и тихо — он бы не справился, по нынешним временам требовались иные люди. Тут же откуда-то сверху свалился другой начальник, уже подполковник, и безапелляционно потребовал стратегически важные позиции отбить и вообще не отступать отсюда ни на метр. Всем было ясно, что контратака дело самоубийственное, однако годные бойцы — не больше сотни — всё, что осталось от батальона, отправились выполнять приказ, разбившись на две ударные группы. Одна группа, которой руководил Карилуото, была полностью уничтожена в лесу. Другая, которой руководил Коскела, выполнила задачу, только чтобы накрыть шинелью ещё не остывшее по летней жаре тело майора и найти под горой на дороге фургон. Прорвавшийся враг, видимо, открыл по автомобилю огонь. Убило шофёра, машина съехала в канаву и загорелась. Раненые, кто хоть как-то мог держаться на ногах, выбрались из салона, но тут же были расстреляны. Среди прочих лежал на земле и Хиетанен. У Антеро эмоции давно отключились. Он лишь оставался настороже, оглядывался, чутко прислушивался, готовился обороняться — они находились ныне на вражеской территории, поблизости стрельба не затихала. Но сейчас для Анти не было ничего важнее, чем прикрыть Коскелу, дать ему эту минуту спокойствия и потери. Они ведь были друзьями. Не слишком близкими, наверное, но Хиетанен всегда смотрел на Вилхо как на бога, всегда почитал и переживал за него, любил его — в самом чистом и честном смысле. Они пили из одной кружки, ели из одной миски — если бы не это, Коскела, всегда сосредоточенный на деле, зачастую упускал бы из вида необходимость собственного пропитания. Хиетанен до того превозносил Коскелу, что даже его порочную связь с командиром оправдывал. Когда про Вилхо потихоньку говорили гадости, Хиетанен с жаром вступался за него, хотя сам Ламмио ненавидел. Было за что. Антеро ничего не чувствовал — ему было всё равно, он был защищён бронёй скорбного равнодушия. Он ведь тоже парень беззаботный и на всё ему наплевать… А вот Коскела, опустившись возле Хиетанена, застыл, а затем тяжело запыхтел и зафыркал. Плечи его сотрясались. Антеро не отрывал цепкого взгляда от окружающего леса, но чувствовал — эта картина с ним останется. Не могло быть более возвышенной дани погибшему, чем эта минута проявленной слабости. Антеро позволил себе положить ладонь Коскеле на плечо, чуть потрепать, сжать, а потом и потянуть. Нужно было идти. И Коскела поднялся, и был таким же, как раньше. Он остался единственным наличествующим офицером в батальоне, а значит и командиром. Потому именно от него по кое-как налаженной связи подполковник, руководящий обороной на этом участке, требовал продолжать удерживать позиции. Коскеле оставалось следовать приказу. Но противник прорывался всюду, и к вечеру они оказались в окончательном окружении — половина ослабевших, половина раненых и лишь пара десятков боеспособных. Враг занял дороги и продвинулся далеко вперёд, выйти из окружения можно было лишь по труднопроходимому болоту. Коскела должен был идти первым, решая в молочном тумане чёрных августовский ночей, куда держать путь. Без карт, без ориентиров, но с тяжёлой, кричащей и стонущей множеством голосов ношей. Другой тяжёлой ношей были пулемёты — их единственное стоящее оружие. Когда Коскела сказал бросить пулемёты и ящики с патронными лентами в трясину, солдаты, много недель тащившие их на плечах, были озадачены. На минуту все оробели и примолкли. Вопросов ни у кого не возникло, но было ясно — если из окружения они каким-то чудом выберутся, то за пулемёты с них спросят, ведь батальон окажется практически беззащитным. С одними автоматами много не навоюешь. Коскеле самому пришлось забрать у ближайшего солдата пулемёт, оттащить его в топь и с усилием зашвырнуть туда, где поглубже. Тогда его примеру нехотя последовали. Освободилось больше рук, чтобы нести раненых. Дорога, вернее, её отсутствие, была адски трудной. Заходили в трясину и возвращались обратно, плутали, проваливались по пояс, оступались на каждом шагу, роняли с носилок раненых. Правда, ноша постепенно легчала — умерших оставляли. На коротком привале, не сговариваясь, к самым тяжёлым — к тем, кто острее всего мучился и у кого были целы руки, подкладывали поближе снятые с предохранителя винтовки. К следующему утру из окружения выбрались, и, к невероятному облегчению, вышли на дорогу. Вышли, как это ни удивительно, именно туда, куда нужно — к тому, что осталось от полка. Тут же нагрянул подполковник и приказал Коскеле принимать командование батальоном и занимать новую линию обороны. Коскеле пришлось сказать, что обороняться нечем и некому. Подполковник и прежде был на взводе. Бесконтрольное отступление, неподчинение солдат, катастрофические потери — это любого выбило бы из колеи. У подполковника отчаяние выражалось в бешеной злобе на всех и вся. Услышав, что Коскела потерял все пулемёты, подполковник окончательно рассвирепел. Воплями и руганью солдат не впечатлишь, но впервые Антеро видел то, чего прежде и помыслить не мог: чтобы Коскелу оскорбляли в лицо. После всего, что он сделал, после этой безумной ночи в болоте, Вилхо стоял, отведя глаза, и выслушивал обвинения в измене и угрозы расстрелом на месте. Угрозы, конечно, пустые. Но подполковник выхватил из кобуры пистолет и вошёл от истерики в раж, потому что нашёл, наконец, кого конкретно мог обвинить. Ему требовалось сорвать на ком-то злость, проявив тем свою власть и силу — хоть в чём-то. В какой-то момент даже показалось: дабы выместить свой ужас в решительном действии, подполковник готов был ударить. Этого не случилось, но это витало в воздухе. Коскела стоял, не шелохнувшись, среди своих солдат, которые, конечно, были все до единого на его стороне и на разошедшегося подполковника смотрели лишь с глухой ненавистью. Антеро надеялся, что и Коскела до того устал, что никакие слова, вопли и размахивания руками уже не могут его задеть. И всё же Анти чувствовал — эта картина с ним останется. Даже под плотным слоем грязи было видно, что лицо у Коскелы покраснело. Выражение его не поменялось, но, после того как подполковник, раздав указания, унёсся, Вилхо опустил глаза, ещё сильнее сгорбился, повернулся и пошёл туда, где он должен снова стоять насмерть. Всё-таки слова его ранили. Пусть эти безумные упрёки — бред, пусть несправедливо, пусть Вилхо был прав во всём, что сделал… Или не во всём? Если бы он приказал бросить раненых и нести пулемёты, то их шансы продержаться на новой линии были бы чуть больше. И так мог думать не только подполковник, но и кто-то из ещё держащихся на ногах солдат, да и сам Коскела тоже мог так подумать. А значит, эта брань в какой-то мере заслужена. Коскела выдержал бы несправедливую ругань, но хоть в самой малой доле справедливую — нет. То, что оставалось от его гордости, было прилюдно сломано и растоптано. А ведь ещё требовалось быть сильным и смелым для следующего боя. Для последнего. Эта ужасная головомойка как будто обязывала Коскелу умереть, но не сдаться. Честно смыть кровью пятно разгильдяйства, некомпетентности и предательства — на это, наверное, подполковник и рассчитывал, хотя едва ли знал, что Коскела за человек. Оказалось, что созданием и укреплением этой распоследней линии обороны занимался Ламмио. Он и сейчас был где-то на позициях. На протяжении отступления Антеро видел его крайне редко — только в моменты наибольшей сумятицы, когда все сбивались в кучу. Непосредственно на переднем краю обороны Ламмио не появлялся и в боях не участвовал. Может быть, он тоже делал нужное дело — работал при полковом штабе, придавал отступлению хоть какую-то форму порядка. Как бы там ни было, на линии огня от этого ягнёнка было бы мало проку, да и Вилхо бы из-за него беспокоился. Всего раз или два Антеро видел их вместе — и тут же поскорее отводил глаза из уважения к Коскеле и из смутной благодарности. Если Ламмио предоставлял для Вилхо хоть малейшее утешение, этого было бы достаточно. Анти испытывал к Ламмио признательность и щедро прощал ему его несостоятельность. С него и того хватит — пусть будет хорошеньким, чистеньким, ласковым, пусть будет милой причиной, ведь у Коскелы нет других причин… Впрочем, Ламмио тоже чистеньким больше не назовёшь. На последней линии обороны он, как и все, вид имел запылившийся, измождённый и изнервничавшийся. Он растерял весь прежний лоск и самоуверенность и тоже был хмур, тоже исхудал, но всё же его относительно сносное состояние не шло ни в какое сравнение с тем, на что был похож Вилхо. Антеро и сам был ничуть не лучше — грязный после продирания через болота, весь оборванный, похожий, должно быть, на одичавшего разбойника. Время подходило к концу. Из-за леса снова грохотали советские танки. На этом рубеже предстояло стоять и умереть. В очередной раз выбившись из сил, Антеро уныло сидел на краю придорожного окопа, едва ковыряя сапёрной лопаткой землю около себя. Как-то уже инстинктивно так получалось, что они с Коскелой держались поближе друг к другу. Вилхо и сейчас был рядом — в десятке метров впереди осматривал заминированную дорогу и заграждения, которые не составили бы для танков непреодолимого препятствия, но всё же, хоть что-то. Кто-то быстро прошёл мимо. Это был Ламмио. Лучше ему отсюда уйти, не сбивать настрой… Антеро заметил, что Коскела тоже обернулся и что по его застывшему, измождённому лицу пробежала смутная тень тревоги. Антеро перевёл понурый взгляд на свои колени, но через минуту не утерпел — глянул искоса. Они стояли рядом. Ламмио что-то тихонько говорил, а Коскела грустно и горько смотрел на него. У Вилхо бескрайняя усталость тоже обращалась безразличием, придавала погасшему взгляду бессмысленности. Сил, казалось, ему едва хватает, чтобы удерживать опускающиеся веки. Какая уж там радость и нежность. Только уныние, тяжесть и пустота. Вдруг Ламмио сделал быстрый шаг вперёд, вскинул руку, обнял Коскелу за шею и притянул его лицо к своему. Поцеловал. Во даёт. Антеро почувствовал, что и эта чудесная картина с ним останется. Даже если у этого жеста нашлись прочие свидетели, удивление — слишком сложная эмоция, чтобы её испытывать. Это длилось несколько секунд и едва ли имело ответ. Коскела пошатнулся, когда его отпустили, но никак не отреагировал. Он так и остался неподвижно стоять, когда Ламмио отвернулся и пошёл в обратном направлении. Антеро наткнулся на его взволнованный взгляд. Заметил ли Ламмио, что Анти сидит тут же, в двух шагах и наблюдает за происходящим? Наверное да, у него ведь сознание не затуманено безграничной усталостью. Да, он ещё вполне ничего. В этот момент он снова показался Антеро красивым, привлекательным, образцовым. Должно быть, глаза Анти слишком долго не касались ничего хоть сколько-то чистого и здорового. Ламмио обречён не был, страдания его не сковывали, он тоже устал и замотался, но для него это — лишь временное неудобство. Продержаться несколько ночей без сна, иметь на завтрак только кусок хлеба, да стереть сапогами ноги — вот и вся цена, которую он заплатит. Он был полон жизни и любви, даже сейчас, и его обращённый на Анти взгляд был печальным, тёплым и примирительным… Анти наскрёб на дне души сил, чтобы ухмыльнуться, ещё бы чуть-чуть и залихватски. — Я с тобой лизаться не стану, не надейся, — Антеро весело глянул на него снизу вверх — подниматься было лень. Краем глаза Анти заметил, что Коскела смотрит на них, но с тем же угрюмым безразличием, без злости, без ревности — всё это так далеко. Ламмио подошёл, достал из кармана портсигар и молча раскрыл его, угощая. Антеро выгреб из серебряной коробочки всё, что там было. На этот раз он припомнил, что не курит, но, похоже, пора бы начать. Антеро загрузил сигареты в нагрудный карман, а одну вложил в рот, предоставляя Ламмио возможность задержаться и извлечь из другого кармана спички, высечь огонёк и поднести его. Помирать так с музыкой — Антеро поднял руки, касаясь его ладоней своими, чтобы сберечь крохотное пламя. Ещё секунда ушла на то, чтобы прикурить. Легко выдохнув дым, Антеро кивнул, благодаря. Больше ничего не нужно. Перед тем как отойти от него, Ламмио совершил едва уловимое движение — легонько коснулся кончиками пальцев его волос, мимоходом погладил. Вместо прощания произнёс тихое «до встречи» и ушёл. Не меняясь в лице, Коскела ещё долго смотрел ему вслед. Смотрел и тогда, когда фигура Ламмио скрылась за поворотом дороги, за зелёной стеной берёз. Вот и всё. До скорых и радостных свиданий. Коскела отвернулся и продолжил бродить мимо заграждений. Через несколько минут он отошёл в сторону, сел на землю, привалился спиной к дереву и закрыл глаза. Впервые с начала отступления Антеро видел, чтобы Вилхо позволил себе отдохнуть. Но это был не отдых. Это было свидетельство того, что Коскела дошёл до предела своих возможностей. Одна мысль осталась: «Сегодня мы умрём в тесном семейном кругу». Он израсходовал всё, что у него было. Как ни велик запас жизненных сил, он был исчерпан до дна. Русские отчего-то медлили с атакой и пошли в неё только к вечеру. Но зато так пошли и предварительно такой мощный провели обстрел, что финская линия обороны не продержалась и получаса. В пылу сражения Антеро потерял Коскелу из виду и потом, сколько ни оглядывался, отходя, сколько ни медлил и ни всматривался, больше его не нашёл. Сколь верёвочке ни виться, конец будет. На этот раз не было уже никакого тактического отступления — удирали просто гурьбой по лесу, отстреливаясь на ходу и падая. После этого боя Коскелу больше никто не видел. Не нашлось среди живых и тех, кто видел, как именно он погиб. Он тоже остался позади. Подполковник пытался остановить бегущих, но подошёл слишком близко к краю, и сам был убит. Отступление стало по-настоящему бесконтрольным. И было ещё немало дней, и немало попыток организовать оборону, но это были лишь слабые трепыхания и последние судорожные вздохи отчаяния. Кто-то где-то ещё сражался, кто-то ещё стоял на смерть и удерживал последние рубежи — благодаря этим невероятным усилиям Финляндия всё-таки выстояла. Но Антеро это уже не касалось. Для него всё закончилось быстро. Очередной рубеж, очередная перестрелка в лесу, беспорядочное отступление — и резкий взрыв в спине. Оборвавшееся дыхание, исчезновение равновесия и падение. Помучившись не дольше минуты, он потерял сознание. Товарищи не бросили его и каким-то чудом смогли его уберечь, в суматохе продолжающегося отступления дотащить, доставить до спасительных рук полевого хирурга. Когда на мгновение Антеро пришёл в себя — весь он был болью. Такой ужасной болью, что сознание тут же его покинуло. Это повторялось бесчисленное количество раз: Анти просыпался на миг, но тут же отступал перед невыносимой тяжестью существования. Но просветления постепенно удлинялись: сначала хватало сил, только чтобы слабо застонать. Потом, чтобы разлепить глаза. Потом, чтобы просипеть единственно важную для него просьбу — чтобы дали воды. Он был в госпитале в Куопио. Пока Анти пребывал в забытьи, война закончилась. С Советским союзом подписали вынужденное перемирие, и теперь впереди простирался огромный запас времени, чтобы поправляться. Чтобы возвращаться к истокам, чтобы жить, чтобы строить всё заново, растить детей и радоваться. Рана Анти была очень серьёзной, но и тут ему несказанно повезло. Пуля задела позвоночник, но, благодаря счастливому стечению обстоятельств, Антеро не парализовало. Он был очень слаб, его ждало долгое и тяжёлое восстановление. Доктор осторожно объяснил ему, что вряд ли Анти будет таким же молодцом, как до ранения — отныне каждое движение будет даваться ему с усилием и болью. Честный крестьянский труд теперь вряд ли ему по плечу. Но это ерунда, ведь главное, он жив! А значит, ещё ничего не потеряно. Ещё не поздно. Анти был рад, несмотря на то, что ужасная боль редко покидала его, он благодарил, улыбался, если хватало сил на улыбку, шутил и всех веселил — медсестёр, врачей и соседей по палате. Осень за окнами сменялась метелями. Каждый день Антеро упорно боролся, побеждал и заходил всё дальше. Вот он уже мог удерживать сознание на протяжении целого дня, вот снова мог двигать руками, вот в силах был удержать чашку и донести до рта ложку. Приподняться и сесть на постели — какая это была победа, давшаяся усилиями многих недель! Но ещё было очень далеко до того, чтобы спустить с кровати ноги. Бесконечно далеко до того, чтобы встать… Каждый день и каждый час Антеро думал о Люти. Жива ли она и дети? Куда забросила их бродяжья доля? В охватившей страну сумятице где и как их искать? Упрямо сражаясь с непослушными, не сгибающимися как надо пальцами, Антеро писал бесконечные письма, запросы и донесения. Писал всюду, куда ему советовали в госпитале — во всякие комитеты, организации и администрации, где можно было получить информацию о карельских беженцах. Эти беспорядочные поиски заняли ещё несколько месяцев. Люти справилась скорее. Она тоже писала, куда только можно, обращалась и стучалась во все двери и ей ответили — Антеро погибшим не числился. Под конец войны его разбитый полк переформировали и раскидали по другим частям, списки служащих были донельзя перепутаны — не до того было, почта работала плохо, и всё-таки след нашёлся. Только к весне сорок пятого удалось свидеться. Антеро всё ещё не мог подняться с постели, и Люти сама к нему приехала. Одним светлым апрельским днём она ворвалась в его просторную палату, в которой оставалось уже не так много постояльцев. Не перечесть, сколько было улыбок, криков, объятий и рыданий. Люти привезла с собой и детей, похожих на рахитичных птенцов — одни обглоданные косточки под бледной кожей и бедной одеждой. Им пришлось очень трудно и очень трудно было до сих пор. Люти рассказала, что неразбериху эвакуации кое-как преодолела своими силами, но всё было потеряно: лошадь отобрали для военных нужд, оставшуюся живность вскоре съели сами. Чтобы перейти по разрушенному мосту реку, пришлось бросить телегу со всеми пожитками. Осталось, как и многим, брести с пустыми руками по бесконечным дорогам. Они добрались до безопасных мест, но ждать помощи было неоткуда. Всю страну лихорадило. Таких обездоленных и потерянных, как они, были тысячи. Деньги кончились и стало нечего есть. Они мыкались по каким-то углам, спасались гуманитарной помощью и добротой чужих людей, которая не могла быть безграничной. И вот горчайший, невыносимый, но закономерный итог. Младшая дочка, Варпу, с рождения была слабенькой и часто болела. Постоянное недоедание, бездомность и послевоенная осень с её холодами и дождями окончательно подкосили хрупкое здоровье. Когда стало совсем плохо, Люти всеми правдами и неправдами сумела пристроить дочку в больницу, но это её не спасло. Девочка простудилась и умерла, немного не дожив до своего шестого дня рождения. Война не проходит без последствий. Слишком многим приходится расплачиваться. Теперь от того же недоедания и бесприютной жизни таял на глазах самый младший, Аарне. Таким образом воссоединение с семьёй принесло Антеро больше боли и тревоги, чем радости. Он был прикован к постели и ничем не мог помочь, а Люти, примчавшись к нему в Куопио, ничего позади не оставила. Прежнее место их проживания было невыносимым, и вынужденные соседи были рады спровадить беженцев к отыскавшемуся отцу семейства. Люти рвалась найти какую-нибудь работу, но что она могла? Она тоже ослабела, ей до истерики страшно было хоть на минуту выпустить болеющего маленького сына из рук. Люти рассказала, что в одном городе ей предлагали выход: временно сдать детей в приют, стать самой на ноги и потом уж забрать их. Но этот вариант был для Люти неприемлем. После смерти дочки она панически боялась, что и другие дети умрут, и оттого таскала их всюду с собой. В приюте их не уберегут, о них не позаботятся, их будут обижать — в этом Люти была уверена и, возможно, права. На почве потери она слегка помешалась — это тоже казалось вполне вероятным. Одна Сиркка, которой скоро должно было исполниться пятнадцать, сохраняла благоразумие. Она стала незаменимой помощницей для изнервничавшейся матери, да и вообще, вся семья — то, что было их жалким бытом и пропитанием, легло на её тоненькие плечи. Но не отправишь же её, пугливую, тишайшую, худенькую до прозрачности, на работу, не толкнёшь неведомо куда? Сакари, которому шёл десятый год, был не по-детски хмур и серьёзен — как Люти объяснила, при артобстреле его немного пришибло, он стал глуховат и всё никак не мог прийти в себя. Приехав в Куопио, они ютились в какой-то каморке и питались благодеяниями соседей и тем больничным пайком, который Анти им отдавал. Что же было делать? Где искать спасения, куда обращаться? Конечно, им полагалась какая-то помощь от государства, пенсия по ранению, вспомоществование, возмещение убытков и жильё взамен утраченного. Да только это полагалось слишком уж многим. Сколько ни пиши писем, сколько ни обращайся в душеспасительные инстанции, ответа придётся ждать долго. Антеро был счастлив, что родные с ним — счастлив до того, что хоть на стену лезь. Семья воссоединилась, и это снова была его ответственность, его обязанность, его ноша, которую он не мог и не хотел ни на кого перекладывать. Если кто-то ещё погибнет или заболеет — это будет его вина. Теперь все средства хороши. Теперь ни перед чем нельзя останавливаться. Зная, что стоит на кону, можно и нужно пожертвовать всем. А чем ещё Антеро мог пожертвовать, кроме как собой, своим душевным спокойствием, своей гордостью, своими плотью и кровью? Не особо подбирая слова, Антеро напрямую спросил Люти об её летнем кавалере, Юсси, кажется? Будто всё это давно известно и пройдено, Люти только всхлипнула. Сквозь поминутно льющиеся у неё слёзы махнула рукой — всё быльём поросло. Куда этого человека теперь забросило, она понятия не имела. Под конец войны, когда гребли всех без разбора, его тоже призвали, так где ж теперь его искать. Антеро не раздумывал, не прикидывал, чем это обернётся и чего это ему будет стоить. Теперь уж всё едино. Он стал обращаться во всяческие военные канцелярии, выяснять, кто из его боевых товарищей выжил. Выжили немногие, а те, кому повезло, сами отчаянно боролись за своё существование. Но главный человек, на которого Антеро рассчитывал, был жив и здоров. Кто бы сомневался. Найти Ламмио удалось гораздо быстрее и проще, чем найти Люти. Антеро написал ему письмо, в котором в красках живописал своё бедственное положение. Анти в смиренных выражениях просил бывшего командира о самом малом — одолжить немного денег. Но дрожащие пальцы выводили на бумаге эти скромные слова, а переполненное беспокойством сердце уже жадно колотилось, предвидя желанный выход — хоть к чёрту в пасть, только бы спасти детей. Боясь признаться в этом даже самому себе, Анти надеялся, и не просто надеялся, а был почти уверен в спасении. Ведь сказал же этот подлец «до встречи»! А значит, должна быть встреча, должен быть хоть какой-то просвет в сгустившемся мраке. Антеро понимал, что хватается за соломинку, что теперь он — не способная ходить развалина, нисколько для Ламмио не привлекателен. И даже если принимать во внимание теоретически возможное выздоровление, то и тогда — Ламмио звал в Хельсинки его, а жена и трое детей такого приглашения не получали… Ну так что ж? Между ними ведь есть какая-то связь, истончившаяся до ниточки, но всё-таки не прервавшаяся — не зря Антеро и теперь видел его в весенних снах, очень редко, но видел… Ламмио поможет. Не потому что добрый и великодушный, не потому что честный и жалостливый — нет, он плохой человек. Но он откликнется, потому что Антеро его попросил. Придёт, потому что позвали. Как будто от твёрдости веры зависел исход дела.