Elisenvaara

Ламмио отозвался без промедлений и вскоре прислал небольшую сумму. В сухом коротком письме он написал, что лишних средств сейчас не имеет, однако пообещал, что позже пришлёт ещё денег и что через несколько недель приедет сам. Антеро не знал, на что рассчитывать, и действительно ли Ламмио поможет. Или же приедет, посмотрит, останется недоволен увиденным и решит, что в данном случае не стоит тратиться? Но реальность превзошла все ожидания. Ламмио и впрямь несколько раз присылал деньги, а в начале лета приехал. Когда он впервые вошёл в палату, Антеро мог только растерянно улыбнуться и, засуетившись, приподняться на постели, уже немного себя презирая за унизительность положения и за бесхитростность ловушки, в которую приходилось самолично забираться. Антеро почувствовал себя подлым и грязным, хотя ничего ещё не случилось. Но не нужно питать иллюзий — случилось. Одно дело — быть обесчещенным против ожиданий, а другое — уповать на симпатию извращенца и надеяться на бесчестье, как на условие спасения. Ведь бескорыстия и самоотверженности едва ли следует от Ламмио ждать. Быть зависимым от кого бы то ни было, а уж тем более от этого человека, когда-то физически Анти желавшего — жалкое, постыдное положение. Теперь Антеро нужно ему понравиться, сыграть на его тщеславии, на самолюбии, на потворстве его греховной сущности? Эх, какие уж там игры. Антеро ли в его теперешнем состоянии что-то из себя изображать? Однако он понимал, что должен быть вежливым, покорным, благодарным и кротким. Плевать ему на гордость — он не о себе должен думать. Лишь в первую минуту, когда Ламмио подходил и всматривался, взгляд у него был прежним — увлечённым, взволнованным и ищущим. Но это быстро прошло. Подойдя к постели Антеро, он сел рядом и мирно улыбнулся. Чинно поздоровались за руки, чуть смущённо забормотали всякую приветственную ерунду. Освоившись, Ламмио заговорил спокойно и деловито. Высказал всё, что считал нужным: что, конечно, сделает всё от него зависящее, но может он не так уж много. Ламмио и сам теперь в положении не слишком выгодном. Работа есть — после войны получил в столичном ведомстве бюрократическую должность в счёт славного боевого прошлого, но там действительно приходится весь день трудиться и вертеться, и со службы так просто не вырваться. Жалование приличное, но у Ламмио на шее мать, сестра и маленький племянник. Его отец, от которого прежде зависело благосостояние семьи, погиб. Отец был стар, но в последние военные месяцы, когда положение стало катастрофическим, по своей инициативе отправился на фронт, а там у него не выдержало сердце… Большей части сбережений семья лишилась из-за войны. Теперь Ламмио — единственный добытчик. Более или менее справляется. Семье есть где жить и питаются неплохо — но не более того. Если бы не помощь родственников из Швеции, пришлось бы туго. Но и эта помощь не безгранична. Родственники из Швеции помогают, но к себе не зовут — положение у них тоже не блестящее. Голос Ламмио звучал твёрдо. В нахмуренных бровях, в движениях и жестах — уверенность и степенность. Антеро осторожно, исподволь, его рассматривал, опасливо гадая, что будет дальше. Ламмио и в войну таким был — напускал на себя серьёзный вид, надувался и строил себя сурового начальника, вот только теперь он не играл. Жизнь, похоже, заставила его перемениться, стать тем, кем он и должен быть. Раньше он выглядел непозволительно молодо, а теперь… За прошедший, что они не виделись, год Ламмио повзрослел — нет, теперь уже постарел лет на пять. На лбу пролегли морщинки, черты красивого лица немного отяжелели и стали, наверное, ещё лучше — они говорили теперь о внешнем благородстве и характере. Уже не мальчик, а мужчина, и впрямь глава семьи, который берёт на себя ответственность и не ищет, на кого бы переложить свою ношу. В гражданской одежде он выглядел не так солидно, как в форме, но мужественность была теперь в нём самом. Он чуть пополнел и вообще как-то увеличился в размерах — возможно, потому, что сам Антеро истончился и измельчал по сравнению с его сытостью и отменным здоровьем. Ничто в поведении Ламмио не говорило о той его взбалмошной фронтовой страсти, об их последнем свидании перед отступлением, о телесном трепете и о страстном огне, что сиял тогда в его глазах… Неужели он бросил давнишние глупости? Нет, вряд ли. Не стоит надеяться. Перед тем, как уйти, он, поднявшись, глянул на Антеро снизу вверх. Несколько секунд пораздумывав и словно решившись, он подступил, протянул руку и погладил Анти по голове. Можно сказать, потрепал, как мальчишку. Жест этот показался неуместным, натянутым и неловким, словно Ламмио нарочно заставил себя это сделать, чтобы показать, что прежние безумства и наваждения в силе. Да только нужно ли это ему теперь? Не из упрямства ли он сделал то, что, наверное, мечтал сделать раньше — по-хозяйски погладить, как послушную собаку? Утвердить свою власть, своё право? А, чёрт с ним. Пусть что хочет вытворяет. Анти стерпел это прикосновение, дёрнул головой и стеснённо улыбнулся. Что ещё оставалось делать? Напоследок Ламмио сказал, что сегодня же займётся поиском подходящей комнаты и поможет Люти с детьми туда перебраться. И в самом деле, через пару дней Люти, утирая слёзы радости, рассказывала о новой квартире поблизости от госпиталя — тесной, но тёплой и чистой. Ламмио не только дал денег, но и помог запастись продуктами и самым необходимым на ближайшее время. В таком маленьком и потрёпанном войной городе, как Куопио, в магазинах мало что можно было приобрести. Ламмио где-то достал чемодан детских вещей. Всё это было не по размеру, ношенное и бывшие хозяева ботинок и рубашек наверняка тоже расплатились своими жизнями за войну, но это было лучше, чем те обноски, в которые кутались старшие дети. Срок маленького отпуска Ламмио вышел, он должен был возвращаться на службу. На прощание он сказал, что в Хельсинки всё подготовит и через месяц снова приедет, чтобы помочь им на время перебраться туда. В столице ему будет проще их поддерживать без отрыва от работы и от собственной семьи. Люти готова была ноги ему целовать. Антеро не спешил разбивать её наивное воодушевление. Впервые за долгие месяцы Люти была счастлива, получив надежду, за которую могла цепляться, она ожила и повеселела. Что толку объяснять ей, в чём подоплёка свалившихся на них милостей? Об этом можно поведать и позже, а пока пусть немного отдохнёт исстрадавшейся душой от испытаний и треволнений. У Антеро хватило сил и стойкости выжить на войне, он вернул семью, ему теперь ничего не страшно — потерпит. Тем более, чего терпеть? Что погладили, словно пса? Пусть Ламмио себе хоть руки об его голову сотрёт! Рассчитывать на большее он сможет, только когда Анти встанет на ноги. И пусть только это случится — тогда уж Антеро от дальнейших благодеяний вежливо откажется. Когда Анти сможет сам позаботиться о своей семье, ему уже не будут страшны никакие угрозы и ловушки. Да, с его стороны это не очень порядочно, но если уж он жертвует своей гордостью, то почему бы честностью тоже не поступиться? Что Анти мешает быть не только беспринципным, но и неблагодарным? Силой же Ламмио ни к чему его не принудит? Нет у Ламмио никаких прав и оснований требовать ответной платы и награды, даже если он её и заслужит… Моральных долгов можно не отдавать. Кто Анти осудит? В каком бы сейчас Люти не пребывала от Ламмио восторге, когда она узнает истину, она встанет на сторону Антеро. Так же, как и он остался на её стороне — пусть она свои долги отдавала. Но Люти это было, надо полагать, в радость. А Антеро становиться игрушкой чужой похоти не желал. Становиться любовником для этого хлыща — даже думать об этом смешно. Через месяц, как и обещал, Ламмио снова приехал. Антеро уже мог подниматься на ноги. Он едва ходил, однако с костылями, при поддержке со всех сторон сумел преодолеть дорогу на поезде. В Хельсинки его сразу устроили в клинику, следовавшую последнему слову медицины и как раз специализировавшуюся на реабилитации после тяжёлых ранений. Хорошие условия, сытная кормёжка, тщательный уход, восстановительные процедуры и продуманное лечение — всё это потихоньку делало своё дело. Антеро стал поправляться, и вот уже скоро мог с тростью проползти по дорожке во внутреннем сквере и даже преодолеть лестничный пролёт. Он понимал — останься он в Куопио или на руках у Люти, успехи были бы куда скромнее. Маленького Аарне тоже удалось пристроить в больницу, где и он вскоре пошёл на поправку. Ничьё здоровье больше не вызывало опасений. Испуганно понижая голос, Люти обескураженно рассказывала о просторной роскошной квартире, куда Ламмио пустил их пожить. Люти с детьми решилась занять лишь одну комнату из пяти, а в остальные даже заглядывать робела. Осенью Ламмио помог отправить старших детей в школу — в своём образовании они сильно отставали от сверстников, но тем важнее было навёрстывать упущенное. Ламмио подыскал для Люти работу — всего только уборщицей в том ведомстве, в котором сам служил, но Люти и тому была несказанно рада. Заработанных ею крох едва хватало на еду, но постоянно возникали какие-то непредвиденные траты, требовались те или иные вещи для детей и лекарства. Без Ламмио они не продержались бы. Антеро старательно следовал указаниям врачей, упрямо боролся со слабостью, через боль возвращался к физическим нагрузкам. Он уже вполне мог сам передвигаться в инвалидной коляске, но он не спешил покидать клинику. Ему было необходимо снова обрести самостоятельность и свободу. В давяще-сером огромном городе он задыхался, да и Люти тоже. Иногда она, поддерживая, выводила Анти на прогулку на улицу. Там тарахтели автомобили, неприступными скалами высились дома, закрывающие низкое небо. Антеро это не нравилось. Он жаждал рек, озёр, лесных троп и туманных полей. При каждой частой встрече с Люти они улыбались, подбадривали друг друга и мечтательно заговаривали о том, что скоро уедут в деревню и заживут по-прежнему… Но в какую деревню им ехать? Дотошным обиванием канцелярских порогов они добивались, чтобы им выделили землю и жильё в сельской местности. Но даже если это случится, нужно ведь обзаводиться: хозяйство, инвентарь, лошадь, коровы, птицы. Антеро уже не сможет трудиться, как раньше, так на чьи плечи лягут бесчисленные заботы? Люти уверяла, что справится сама — ведь справлялась же она в военные годы, а потом подрастёт Сакари… Нет, всё-таки и здесь им без Ламмио не обойтись. Сколько Антеро ни говорил себе, что Ламмио помогает из корыстных побуждений, но тугой, жаркий и давящий комок ретивой благодарности всё шире разрастался в сердце и порой даже мешал дышать. Они виделись редко. Всегда заранее предупреждая об этом через Люти, Ламмио навещал его в клинике. Ламмио приходил, красивый, чёрт его побери, и молодой, дорого одетый, великолепный, выхоленный, как ценный конь. Он не задерживался надолго: приносил каких-нибудь гостинцев, любезно осведомлялся о здоровье и неспешно отчитывался о том, сколько ещё всего сделал для взятой им на поруки семьи. Антеро только покряхтывал, кивал головой, прятал виноватый взгляд и благодарил. После того единственного случая, когда Ламмио потрепал его по голове, дальнейшего не последовало. Они здоровались за руки, при необходимости Ламмио бережно помогал ему подняться и открывал перед ним двери, иногда на прогулке в сквере поддерживал Анти, но, в целом, прикосновений было не много и в них не крылось ничего предосудительного. Ламмио вёл себя безупречно. Он никак не приставал и не намекал, не произносил смущающих вещей и в будущее не заглядывал. Как бы ни было это невероятно, но создавалось впечатление, будто он и впрямь помогает искреннее, лишь по душевной доброте. Антеро затаённо опасался того момента, когда снова сможет ходить, садиться и ложиться — вот тогда, казалось, и последует взимание причитающейся платы. Анти даже заготовил на этот случай отговорку — мол, не пригоден более для любовных утех, поломалась техника о более как полагается не функционирует. Отговорка эта, собственно, не противоречила истинному положению дел. Ни о чём таком Антеро давно не помышлял и не имел к сексу ни малейшего желания — сказывались последствия ранения. Но ведь Ламмио — какая мерзость — мог потребовать иного, ещё более гадкого? Сделать то самое, что Анти сам делал с ним — поменяться ролями. Ничего отвратительнее этого и представить нельзя! От одной мысли Антеро передергивало, и к горлу подкатывала одуряющая тошнота. Порой эти нелепые страхи казались смешными. Антеро исполнился сорок один год. До старости, вроде бы, далеко и седина не коснулась волос, а если и коснулась, то изящно затерялась в навек выгоревшей белизне. Но из-за ранения Анти здорово сдал по всем параметрам, в том числе и внешним. У него в голове не укладывалось, как его измученное трудом, покрытое шрамами тело может показаться привлекательным. Впрочем, это не укладывалось и прежде, в военные дни, когда Ламмио не скрывал, что хочет его. Что-то мешало поддаться беспечности и поверить в выставляемое напоказ бескорыстие. Иногда, видимо, думая, что Анти этого замечает, Ламмио задумчиво разглядывал его. Как будто любовался, словно любимой, изученной до последнего штриха, но не теряющей очарования картиной. Антеро внутренне напрягался, но допускал эти рассматривания — с него не убудет, взглядом дырку не протрёшь. Лишь бы не стребовали большего. Сложнее было самому взглянуть Ламмио в лицо. Сложнее было прогнать из собственных, обращённых на него глаз ожесточение и безмолвный протест. Антеро помнил, как появился маленький шрам на его правой щеке — ту отчаянную летнюю ночь, глубокую постель влажных мхов и черничные веточки. Каждый раз, натыкаясь эту едва проступающую отметину, Анти сжимался, как волк, готовый то ли к броску, то ли к отпору. По каким-то неявным приметам, по задержанным взглядам, по переменам дыхания, по печали в усмешке — Антеро понимал, что всё ещё красив для него. Всё ещё является чем-то редким и особо привлекательным. В глазах Ламмио, в его голосе и движениях проступало что-то тревожащее, какая-то смутная тень прежнего огня. Временами Антеро угадывал, будто каким-то животным чутьём — желание и страсть в Ламмио не погасли. Они покалывают злое сердце, бередят тёмную воду скандинавской души. Это, должно быть, они не отпускают, не позволяют бросить ношу, не дают ему от Антеро оторваться. Ламмио не в силах освободиться и отторгнуть эту порочную привязанность, но он не даёт ей воли. Почему? Зачем он медлит? Тягостно ли это было для Антеро? Само его унизительное и бесправное положение — да. Но испытываемые эмоции порой пускали в груди зыбкие волны. Едва потрескивающий между ними электрический ток, как послед молнии — в этом было что-то волнительное. Стыдное, утомительное, но вместе с тем лестное и яркое, пробуждающее остроту чувств, добавляющее горящего блеска глазам. Наверное, скучновато Анти было бездельничать в клинике, вот он и выдумывал, вот и раздувал на пустом месте подспудный интерес. Это-то и плохо. Антеро решил теперь жить только ради детей. А из роковых страстей не выйдет ничего хорошего — одна маета. И потом, может быть, всё это Анти лишь мерещится? Может, он сам мерзавец и распоследняя сволочь, сам жестокосерд и мнителен, раз не желает поверить в искренность и щедрость замечательного, великодушнейшего человека? После всего, что Ламмио сделал для них, казалось подлым подозревать его и ждать злодейства… Но как не ждать? Изредка Антеро думалось, что было бы легче, если бы злодейство произошло — если бы Ламмио сбросил, наконец, маску святого благодетеля и показал своё истинное лицо, если бы потребовал проклятой платы. Пусть потребует — не получит ничего, кроме тактичного, но твёрдого отказа. Будет настаивать — схлопочет по морде. Шантажировать их, слава богу, нечем. Ну прогонит он Люти с квартиры, ну перестанет давать деньги — как-нибудь перебьются сами… Антеро не хотел вводить его в заблуждение относительно своей доступности. Хотелось объясниться и избавиться от неопределённости, почувствовать себя мужчиной, руководящим своей судьбой, а не игрушкой, не собачонкой, ступающей по тонкому льду… Но расплывчатость условий как будто и была условием. И потом, как было бы скверно и некрасиво, принимая помощь Ламмио, наговорить ему гадостей и обидеть, отплатить грубостью за добро. Люти трепетала перед ним и не могла на него нахвалиться — она, наивная, и не подозревала, что бывают на свете такие изумительные люди, такие благородные командиры, которые и после войны не бросают своих солдат. Дети его любили и почитали — они успели всякого навидаться и сознавали, что Ламмио для них сделал. Да и сам Антеро не мог найти ничего, что можно было бы поставить ему в вину, кроме своих беспочвенных опасений. Ламмио заслужил бесконечную благодарность и признательность, и Анти, дабы хоть чем-то успокоить ноющую совесть, не раз говорил себе: вот пусть у Ламмио тоже начнутся проблемы, и тогда Анти покажет себя. Если когда-нибудь Ламмио попадёт в беду, если его потребуется защитить, позаботиться о его родных, отстоять его интересы — вот тогда Антеро, пусть возможности его ограничены, положит все силы, чтобы его выручить… Но из слепой благодарности становиться его подстилкой, тем более, самому на это напрашиваться, когда Ламмио прямо не требует — этого не будет. Да и надо ли? Кое-что ещё доставляло совести успокоение. Антеро ведь не знал ничего о его личной жизни. Ламмио о себе не распространялся, да и странно бы выглядели задушевные разговоры — друзьями-приятелями они с Анти никак не были и никогда бы не стали. Было известно, что у Ламмио своя семья — мать, сестра. Антеро никогда их не видел. Люти рассказывала, что по бытовым надобностям пару раз пересекалась с ними — с матерью, высокомерной и не очень-то приятной женщиной, и сестрой, необычайной красавицей, очень на Ламмио похожей. Эта сфера жизни никак Антеро не касалась, но существовала. Так же могла существовать, оставаясь неизвестной, и другая сфера. Ламмио красив, здоров, обеспечен, к тому же какой-никакой герой войны, пробывший на фронте с первого дня до последнего. Таких мужчин по нынешним временам по пальцам пересчитать. То, что никакая женщина не смогла его окрутить, говорило о том, что он своих содомитских пристрастий не бросил. Логично было предположить, что у него есть любовник. Кто-то, кто из личной выгоды, а может и из любви к искусству удовлетворяет его мужские потребности. Кто-то на замену Коскеле — едва ли таких бедолаг найдётся много, но ведь Коскелу он чем-то приворожил. Может быть, Ламмио вполне доволен своей парой и дополнительных развлечений ему не требуется. А с Анти он возится по старой памяти или из чувства ответственности… Чужая душа потёмки. Может, он и впрямь не такой уж плохой человек? Меж тем время бежало. Через год после переезда в Хельсинки Антеро почувствовал, что достаточно окреп, и с новой силой стал рваться прочь из города. Дети, понятное дело, этому противились мольбами и обидами. Сиркке столичная жизнь пришлась по вкусу, она расцветала и превращалась в прекрасную девушку. У неё имелись большие пробелы в образовании, но она старательно занималась и мечтала продолжать учёбу. Сакари тоже в городе освоился и, прогуливая школу, целыми днями где-то носился. Его глухота почти прошла, он был не очень-то послушным, но бойким, славным и жизнерадостным мальчиком. Трёхлетний Аарне был пока всецело на стороне родителей, и потому при подсчёте голоса перевесили в пользу переезда в сельскую местность. После долгих тяжб Антеро и Люти добились того, что им выделили участок и дом в Савукоски. Рассматривались и другие варианты, но в сумме факторов этот показался наилучшим. Это была отдалённая и малонаселённая местность за полярным кругом — настоящий глухой медвежий угол, до которого доберёшься лишь при большом желании. Оттого туда и посылали желающих. Крестьянским трудом там заниматься себе в убыток, но Антеро могли предоставить посильную работу на организовывающейся лесозаготовительной фабрике. Несмотря на жалобные протесты Сиркки, решено было перебираться туда. Подальше от благодетеля — это тоже немаловажно. Ламмио воспринял новости спокойно. С его стороны не было нужды отпускать, потому что он не держал. Ламмио поспособствовал с оформлением всяческих документов, с материальными расходами, с переездом и сам, получив на службе отпуск, тоже отправился в Савукоски, чтобы помочь обустроиться. Отказаться от его услуг Люти не позволила — они действительно были не лишними. Суровая северная природа новых мест казалась непривычной, неприветливой и пустынной, но с первого взгляда покоряла своей величественной красотой. Со временем всё сложилось благополучно. С трудом, с болью, с разочарованиями и проблемами, с тоской по покинутой и потерянной родине, но и с маленькими радостями, с приятными открытиями и новыми возможностями. Савукоски даже деревней можно было назвать лишь с натяжкой, там не было буквально ничего, а то, что было, оказалось разрушено в войну. Всё нужно было начинать и строить, всё созидать и налаживать — это ли не дело. Нам не привыкать. Люти занималась хозяйством и вскоре обзавелась своими заботами и всяческой мелкой живностью. Сакари ходил в крохотную местную школу, Аарне сызмальства влюблялся в новую родину. Антеро сносно себя чувствовал. Это давалось ему непросто, но пока он справлялся с работой на фабрике. В перспективе можно было, налегая на боевое прошлое, добиться работы полегче и в дальнейшем уповать на военную пенсию. К тому же Сиркка подрастала и безропотно соглашалась с тем, чтобы пойти на эту же фабрику и остаться навеки в прекрасном холодном краю. Сложно было привыкнуть к опускающейся на Лапландию бесконечной полярной ночи, а затем к такому же бесконечному дню, к холодному и короткому лету и долгой как жизнь зиме. Но зато — северные сияния, бесконечные просторы редких лесов на каменистых холмах и отчаянно быстрые реки, олени с бархатными рожками, безлюдье и безраздельный покой. Антеро был благодарен — всем и всему. И Ламмио благодарен более всего — без него ничего этого не получилось бы. По негласной договорённости было решено, что Ламмио будет навещать их пару раз в год. Это значит в начале и в конце лета. Путь труден, долог и зимой непроходим. Зачем ему это надо? Антеро давно перестал ломать над этим голову и просто принимал как должное. Надо сказать, выгодное должное — Ламмио неизменно приезжал с подарками и нужными вещами, коих в здешних краях не достать. Ламмио не стеснял их скромный быт, проводил день или два, после чего уезжал. Он никогда не терял ровного спокойствия, даже холодности, сдержанности, присущей самостоятельным кошкам. В сопровождении детей он гулял по окрестностям, а вечерами сидел за семейным чаем, поддерживая общий, вежливый, но пустой разговор. Изображая благодушие, Антеро сидел напротив него, но старался поменьше сталкиваться с ним глазами. Анти никогда не оставался с ним наедине, хоть и понимал, что опасаться нечего. Ничего неожиданного Ламмио не выкинет, теперь уж точно не последует никаких требований, просьб или тех нелепостей, что случались с Антеро в военные дни… Анти опасался уже не его, а себя — той ерунды, которая бередила ему сердце, пока он в Хельсинки лежал на излечении в клинике и Ламмио приходил его навещать. Больше этим чудачествам не было места в душе. Глупых нежных снов Антеро больше не снилось — даже весной, ведь весна в Лапландии совсем другая. Анти вздыхал с облегчением, когда Ламмио уезжал, и тайно надеялся, что больше он никогда не явится. Но все остальные домочадцы были ему рады. Особенно Сиркка. Она редких приездов Ламмио ждала с тайной радостью и перед его приходом наивно старалась принарядиться. Она смотрела на него во все глаза, робела перед ним и теряла голос, а стоило ему сказать ей слово, как она заливалась краской. Всё понятно. Молодых людей, ровесников Сиркки, война выкосила, молодняк ещё не подрос, а в этом глухом и малолюдном краю было совсем пусто. Ламмио, конечно, на двадцать лет её старше, но он весь из себя такой роскошный, утончённый и рыцарственный — чем не герой девичьих грёз? Он всегда был добр и щедр, он неизмеримо много для них сделал, к тому же теперь он являлся почти единственным приветом из далёкого, большего, шумного и полного событий мира. Ничего удивительного, что Сиркка смотрела на него как на непостижимое божество и за неимением других вариантов была в него чуточку влюблена — не как в человека (она ведь совершенно его не знала, сближение между ними было невозможно), а как в сиятельный образ, как в недостижимого героя книг. Иного быть не могло, потому что Ламмио не давал ей оснований заблуждаться, не подавал ни малейших поводов надеяться — разве что, ненароком. Вряд ли Сиркка на что-то рассчитывала — лишь так, ради собственного развлечения помечтать, подурачиться, поплакать, почувствовать в юном сердце трепет чего-то живого и горячего. Сиркка была чиста, скромна и благочестива — едва ли она допускала мысль о каких-то физических проявлениях любви. После приездов Ламмио она надолго уходила одна или с Сакари гулять по окрестным холмам. Сперва веселилась, потом печалилась, а потом снова становилась тихой и бесстрастной. Ну ничего. Антеро был за неё спокоен: рано или поздно найдётся где-нибудь по соседству подходящий парень. А не найдётся, так и то не беда. Люти, правда, прежде наивно полагала, что дело именно в Сиркке. Люти искренне верила в бескорыстие и великодушие Ламмио, но чистосердечно следовала женской логике: Сиркка красавица, но совсем юная — и потому Ламмио, как истинный джентльмен, чтобы сделать приятное ей, опекал всю её семью. Люти не имела бы ничего против такого расклада. Просто так отдавать Сиркку она, разумеется, не собиралась, но если б жениться, то почему бы и нет? Разница в возрасте велика, но ведь Сиркка, казалось, и сама вполне не прочь — она очень стеснялась, сердито отказывалась об этом говорить и всеми силами скрывала своё пристрастие, но всё было очевидно. Люти не хотелось отпускать Сиркку из семьи, тем более что она была хрупкой, но незаменимой опорой, но если бы она уехала, то можно было бы рассчитывать на регулярное денежное вспомоществование… Но эти суетливые предположения ни к чему не привели. Анти тем более не переживал — он-то знал, что Ламмио милое девичье личико интересует в последнею очередь. Был и ещё один посетитель, ещё один запоздавший благодетель. На второй год их жизни в Савукоски Люти получила письмо, над которым много дней хмурилась и мысленно рассуждала, кусая губы. Решившись, она, аккуратно подбирая слова, рассказала Антеро, в чём дело. Письмо было от Юсси — от того самого карельского соседа, с которым у неё был роман в военные годы. Они с Анти никогда этого не обсуждали и обходили неприятную тему молчанием. Было и было, подробности ни к чему. Анти не высказывал упрёков, да и вообще по этому поводу горечи более не испытывал — много воды утекло, он простил и принял это давным-давно. И потом, сам-то он тоже не распространялся о том, какие отношения связывали его с Ламмио. Антеро любил младшего сына и не задумывался о вопросах кровного с ним родства. Аарне был чудесный. Маленький ребёнок приносил в дом уют и придавал существованию осмысленность. Жизненный путь был ясен и прям, покуда тёк в русле следования его детским распорядкам: дневной сон и игры, смех и слёзы, разбитые коленки, простуды, забавные происшествия и предсказуемо следующие друг за другом этапы взросления. Старшие дети были уже сами по себе, а малыш требовал, чтобы все домашние дела, все помыслы и радости сосредотачивались вокруг него. Он нуждался в родителях, и потому родителям следовало откладывать на потом собственные усталость, болезни и грядущую старость. Пока в доме хозяйничал маленький ребёнок, все были молоды вместе с ним. И вот, пришло письмо от Юсси. Оказывается, он в последние месяцы войны тоже был тяжело ранен. После войны он кое-как перебивался, ему и его семье, как и всем, пришлось много выстрадать, но теперь Юсси наконец-то нашёл силы и время для поисков. Его розыски были упорными, кропотливыми и долгое время безрезультатными. Но ему повезло. Люти завязала и поддерживала слабую переписку кое с кем из своих дальних карельских родственников, которых тоже разбросало по всей Финляндии. Юсси, в свою очередь, сумел добраться до кого-то из них, и получил новости о Люти. В своём письме Юсии писал, что понимает — опоздал. Ничего уже не исправишь, и помощь его едва ли требуется, да и не может он ничем помочь. И всё же он спрашивал разрешения приехать, повидаться хоть раз напоследок и посмотреть на Аарне, который был и остался его единственным сыном. Антеро немного задело, что в этом дурацком письме он, Анти, ни разу не упоминается и что разрешения спрашивают не у него. Первым порывом было послать этого бродягу к чёрту, запретить — хотя бы под благовидным предлогом того, что не желает, чтобы посторонние морочили Аарне голову. Хорош отец! Не очень-то этот Юсси усердствовал с поисками. С такими благодетелями успели бы все передохнуть, ожидая, пока этот умник почешется и вспомнит о столь дорогом ему сыне… Антеро потихоньку ворчал себе под нос, но предоставил Люти самой решать, как поступить. Но когда через пару месяцев Юсси приехал, осталось только виновато примолкнуть, отвести глаза и укорить себя за гневливую ревность. Юсси был совсем плох. Анти с трудом припомнил его изборождённое морщинами и горем лицо — да, когда-то в далёкой молодости, до всех войн, видались на деревенских праздниках и даже как-то выпивали вместе… Что самое досадное, такими же светло-карими с прозеленью глазами бесхитростно и радостно смотрел на мир Аарне, да и вообще угадывалось внешнее сходство. С Юсси приехала его взрослая дочь. Хоть путь был труден, она привезла его — он был в инвалидном кресле. Ему тоже пришлось сполна расплатиться за войну. У Юсси были ампутированы ноги, и жить ему оставалось, судя по его виду, недолго. Антеро по сравнению с ним был молод и полон сил. Смущённо пожимая его дрожащую руку, Анти в полной мере ощутил то, о чём и так знал — как бесконечно ему повезло, как щедра и милостива к нему судьба. Антеро поскорее ушёл из дома на весь день, позволяя Люти поговорить со старым другом, о чём требуется. Может быть, была у них любовь. Может быть, Аарне имеет право знать об этом. Эх, да пусть сами разбираются… Ясно было, что этот человек надолго не задержится, ни здесь, ни в этом мире. Анти задумался, ненадолго загрустил, но вскоре взбодрился. С невесёлой усмешкой похвалил себя за то, что в добывании для семьи благодетелей оказался более удачлив. Притом, Антеро от своего ещё дёшево отделался… В свете этого горестного посещения следующий приезд Ламмио показался естественным и правильным, почти желанным. Анти говорил себе, что не должен вести себя как неблагодарная свинья — нужно быть к Ламмио добрым и внимательным, ласковым, если этого ему хочется… Хватит на него злиться. Нельзя его презирать и осуждать за то, каков он. В конце концов, хорошо, что Ламмио именно такой, какой есть — полезный не на войне, а в мире. Будь Ламмио честным человеком, храбрым солдатом и настоящим героем, как Коскела, где бы он был? Далеко, в равнодушной и жёсткой русской земле. И кому бы от этого было легче? Этот настрой сохранялся долго. Но когда пришло от Ламмио письмо с ориентировочной датой приезда, Антеро против воли снова ощутил ожесточение и мрачную тревогу. Что-то в сжавшемся сердце остро заныло, предупреждая об опасности — словно инстинкт, упрямо сигнализирующий о приближении естественного врага… Нет, не получится у Анти быть ласковым. Не в этой жизни. Он приехал под конец едва тёплого, розоватого комариного лета. Всё такой же красивый — годы сказывались, но, сообразно возрасту, Ламмио выглядел идеально. Он вёл себя как всегда сдержано, корректно, ни с кем не нежничал и не много расточал улыбок, но все были им покорены. Люти всегда перед ним терялась, звала его на вы и боялась лишний раз к нему обратиться — не из страха как такового, а из нежелания ему докучать своей ничтожностью. Сиркка не сводила с него сияющих глаз, Сакари к нему так и лип, даже Аарне с щенячьей непосредственностью лез к нему. Аарне пока мало что понимал, но его восторг легко было купить привезённой в подарок игрушкой. Всех он очаровал, чертов змей-искуситель — всех! Кроме Антеро. Анти улыбался, старался быть приветливым и мягким, но чувствовал, как внутри подрагивает натянутая струна. Стараясь не показать этого, Антеро осторожно вглядывался в него и с горечью понимал, чего ищёт — подвоха в его доброте, какого-то скрытого свидетельства зла, истинного лица мучителя и насильника… Чувство опасности не затихало. Это похоже было на чутьё, на глубинное, природой заложенное недоверие вынужденно приручённого, но не покорившегося зверя охотнику. Нет, Анти не верил ему. Не верил, даже когда, взяв в себя в руки, решился впервые за столько лет приобнять его на прощание — отдать хоть крошечную долю своего неоплатного долга. Ламмио не просил об этом и даже был удивлён, но, замерев и ничем не ответив, позволил. Это было непросто — сократить расстояние и легонько привлечь его к себе, в то время ужасно хотелось оттолкнуть. Ощутить прикосновение кожи, крепость и живое тепло сильного тела, когда тянуло отскочить и сбежать, сорвать цепь и раствориться в лесах — и не ищи следа. Но дальше полярного круга не скроешься. Антеро ощутил, как от него пахнет — приятно, чисто, по-человечески, одеколоном и дымом сигарет. Было и кроме запаха — иными органами чувств улавливаемый зов жаждущего тела, говорящий о тоске и одиночестве. На короткий миг, на секунду — не дольше, Халленберг приоткрыл затуманенные глаза. Неужели он всё это время оставался внутри, как частичка неясной угрозы? Он сам был угрозой, находивший в Ламмио отклик, угрозой, ведущей его по такому же жестокому и собственническому пути, по которому Халленберг шёл, на котором любил и на котором погиб. Это он Ламмио не отпускал, приводил его сюда, на край земли, возвращал к истоку, тянул неодолимым магнитом. Поэтому Ламмио здесь? Потому что Халленберг в нём самом, а в Антеро — непокоримость мечты. Эмиль был бесконечно слаб, слеп и глух, он уже не видел разницы между Харьюлой и Ламмио, да и самих этих ангелов для него не существовало. Он был сам в себе. От Халленберга осталась лишь ранняя память, лишь вздох о лучших временах… Да, что-то такое ему виделось — мимолётный, но оставивший тайный след эпизод из ещё не отгоревшей собственной молодости. Проездом из Петербурга в Выборг Эмиль решил воспользоваться приглашением друзей, заглянуть на чью-то нарядную дачу в окрестностях Терийоки. Провести приятный вечер в культурном обществе. Навестить милые, знакомые места, в которых Эмиль не раз бывал и которые любил — всех этих симпатичных карельских крестьяночек, изящный берег залива в изогнутых соснах, чёрные быстрые реки, застывшие в священной неподвижности озёра. Родные славные края. Эмиль решил не задерживаться. Дома его ждали дела и Беата, немного обидевшаяся, что он поехал в Петербург без неё. В Келломяки Халленберг сошёл с поезда в полуденный час, чтобы на следующее утро сесть на другой поезд. Дорогу он и сам знал, но, приметив его принадлежность к чистопородной публике, у станции к нему привязался мальчишка из деревенских. Мальчишка зарабатывал здесь тем, что помогал прибывшим сориентироваться и доставить вещи. Своего маленького чемодана Эмиль ему не отдал, но, так и быть, разрешил довести до нужной дачи. Паренёк был славный — белоголовый, весёлый, быстрый и стремительный, с яркими голубыми глазами и хулиганистой улыбкой. Всю недолгую дорогу он болтал, что в голову взбредёт, и его легковесный голосок мало отличался от щебета лесных птиц. Ему было лет десять, он был встрёпан, грязноват и бедно одет, но, вроде бы, был сыт, здоров и чрезвычайно доволен судьбой. Уже сейчас было видно, сколько ему посулила природа, наобещав неоспоримую красоту, силу и статность и, наверное, долгую счастливую жизнь в озёрном краю. Эмиль даже залюбовался им. Нам ведь всегда нравится то, что похоже на нас самих. А мальчишка во всех деталях на Халленберга походил. Занятное совпадение. На прощание Халленберг ссыпал ему в липкую ладошку щедрую горсть монет и потрепал по вихрастой голове. Вечер на даче был вполне приятен. Всё как всегда: пластинки с Шопеном на патефоне, кофе со сливками, обсуждения литературы, политики, нарастающего напряжения в Европе — скоро ли ждать войны? Как и всюду, где встречались знакомые из Выборга, Эмилю досталась причитающаяся порция похвал его недавно вышедшему поэтическому сборнику. Халленберг сдержано улыбался, равнодушно пожимал плечами и, отведя взгляд к заливу, сдерживал вздох. Всеми стихами он был обязан тому, кого так и нашёл. Был уже поздний час, но сумерки только начинали наполняться красками. Эмиль вышел на открытую веранду, полную шелеста волн и тягучего, сладкого ветра послушного моря. Халленберг хотел было закурить, но обратил внимание, что он не один. В углу в плетёном кресле сидел за книжкой ребёнок — забрался с ногами и неловко завернулся в плед, смотрел чуть испуганными, прелестными сонными глазками. Да, кажется, кто-то из гостей упоминал, что на пару недель привёз сюда племянника из Петербурга… Этот мальчик показался Эмилю изумительным. Прямо ангельское совершенство в матроске. Как и тот, что болтался возле станции — тоже лет десять или меньше, но этот был гораздо тоньше, благороднее, изящнее, прямо глазурная игрушка. От такой красоты страшно отвести глаза — вдруг она растает? Сердце нежно сжало тоской и мечтой, дивной до пронзительности, трепетным беспокойством, которое всегда было с Эмилем… Ему подумалось о том существе, которого он описывал в своих стихах — тот, конечно, был взрослым, пригодным для страсти и любви. Но ведь и тот идеальный образ должен был из чего-то вырасти. Он вполне мог бы вырасти из такого, как этот волшебный русский ребёнок. «Где ты будешь лет через десять, котёнок? — мысленно задавшись этим вопросом, Эмиль с улыбкой подмигнул ребёнку и вышел с веранды, чтобы дым его не коснулся. Направился к воде, к ропоту ветра, к волнам, набегающим на песок, — и где буду я?»