Elisenvaara

— Ты вернулся ко мне, любимый мой, — словно через силу от Вилхо оторвавшись, Ламмио отступил на шаг и поспешно оглядел его с головы до ног. С улыбкой неодобрительно цокнув, снова прижал к себе, приталкивая к стене и жадно обнимая, — ну чего ты такой перепуганный? Ни о чём не беспокойся, всё будет хорошо! Ведь всё по-прежнему, да? Ты согласен? Мы теперь всегда будем вместе, я не отпущу тебя… Сам пришёл, дурашка, ну надо же. А я-то уж думал, куда ты запропастился? Никуда ты теперь от меня не денешься, волчонок мой, бедный мой… Почти не разбирая его слов, Коскела шептал только «да» и «конечно», задыхаясь, едва удерживая равновесие, едва удерживая слёзы и неловко обнимая его одной рукой, чертовски остро ощущая нехватку второй. Ламмио резко отстранился, велел подождать минутку и скрылся за дверью комнаты. Не отводя глаз от этой двери, Коскела медленно приходил в себя. Из услышанного он извлёк лишь главное, лишь чудесное — всё хорошо. Волноваться не о чем. Они будут вместе. Как? Ламмио знает, как. Нужно ему довериться… Через минуту Ааро вышел. Он переоделся в домашнее, в поношенную клетчатую рубашку, и таким показался милым, уютным и славным, что хотелось застонать. Он прошёл мимо, раздался его голос — он что-то говорил своим женщинам. Коскела отлепился от стены как раз тогда, когда Ламмио вернулся за ним и, взяв за руку, повёл. Находясь в лёгком ступоре, Вилхо покорно проследовал за ним в ванную комнату. Словно не было никаких четырёх лет разлуки, Ааро весело улыбнулся и решительно заявил, что это дело никак нельзя откладывать. Он закатал рукава и стал деловито избавлять Коскелу от одежды. Вилхо слушался, безропотно поддавался и плыл по течению. Не слишком ли происходящее похоже на сказку? Не слишком. Бережно ловя каждую секунду близости, используя каждую возможность, Коскела вглядывался в его лицо. Насмотреться удастся нескоро. Никогда… Тот Ламмио, которого Коскела помнил, легко и без усилия заслонялся этим, новым — чуть постаревшим, ставшим как будто сильнее и больше, увереннее, весомее. Он был замечательный и то, что раньше казалось в нём юностью и хрупкостью, стало теперь бархатным благородством мужчины. На лице, подведённом возрастом, пушистые ресницы, игрушечно-аккуратный профиль и совершенная линия губ смотрелись иначе. Светлые волосы перешли в приятную золотисто-бежевую серость — это была не седина, до которой ему ещё очень далеко, но смягчение к спокойным поблёкшим оттенкам. Миловидность стала породой. Нежность — грубоватой обворожительностью. Нежная синева глаз похолодела и стала твёрже — перешла в разряд скользящих металлов. Что-то трогательно детское в нём ещё осталось — лишь смутной тенью, придающей образу пронзительное очарование. Хотелось к нему прижаться, хотелось безотрывно на него смотреть. Хотелось принадлежать ему, но его безупречная красота как будто говорила о том, что он ни в чём не нуждается… Коскела ясно почувствовал, что всё бы отдал за счастье быть ему нужным — свою совесть и честь, руки, ноги, глаза, жизнь, родину и всё, что когда-либо было дорого. И ещё Вилхо понимал — все эти годы в проклятом плену он жил иллюзией своей любви, лишь тусклой памятью о ней и её скромным образом. Но сейчас Коскела по-настоящему её чувствовал — она выворачивала его наизнанку, она распирала его изнутри так, что трещали кости, неспособные сдержать в своём тесном каркасе так много… Вилхо ощущал лёгкое стеснение от того, что его будут купать, так же Ламмио мыл в тазу свою собаку. Кстати, где она? Собачий век короток… Гордость Коскелы не страдала. Даже если что-то от неё и осталось, он позволил бы Ламмио сделать всё, что угодно. Ничто не будет унизительным и обидным. Всё будет только лишь восхитительным. Правда, неловко было от того, что подумают женщины о том, что они тут заперлись… Но Ламмио лучше знать. Его чудесное лицо, его мягкие и сильные руки, его решительные движения — да, всё правильно. Всё хорошо. Коскела забрался в ванну и сел. Водопровод был для него в новинку, как и душевая лейка, из которой его поливали, как и вкусно пахнущее мыло, которое снова и снова на него наносилось. Чтобы не щипало глаза, он закрыл их. Ламмио несколько раз мыл ему голову — мало что в жизни могло сравниться по приятности с массирующими движениями его пальцев. Ааро что-то тихонько приговаривал, спрашивал, не горячо ли, не холодно ли. Коскела только улыбался, мотал головой и, когда мыло с лица смывалось, рассеянно и обожающе на него смотрел — Ламмио тоже был весь мокрый, разгорячённый, увлечённый своим делом. Ааро сел на бортик ванной и чуть наклонился. Тщательно орудуя жёсткой мочалкой, стал мыть послушно подставляемое тело. Движения были сильными, сдирающими верхний слой кожи до красноты, но с легкотерпимой болью приходило замечательное ощущение чистоты. Тоже загоревшись этой игрой, Коскела поворачивался как велено — каждое прикосновение было ему приятно, хоть и было в этом что-то уничижительное. Сперва всё это казалось ему немного странным и смущающим, но теперь он уже был уверен, что без помощи не обошёлся бы. Даже при таком скрупулёзном подходе всей грязи смыть не получилось. Многое удастся исправить лишь со временем — сбитые и больные ступни, огрубевшие до бесчувственной жесткости кончики пальцев, кое-где проедающие кожу медленные и мучительные трофические язвы, да ещё подпорченные зубы… Но ничего ещё не потеряно безвозвратно — кроме руки, конечно. По крайней мере, Коскела был уверен, что у него нет вшей и прочих паразитов — за этим в лагере следили строго. Ламмио намазал ему лицо пеной и побрил, действуя быстро и чётко, ни разу не оцарапав. Ещё подстриг ноги — этого Коскела теперь никак не мог сделать сам. После всех отчищающих экзекуций Вилхо почувствовал себя заново родившимся, непривычно скрипящим при каждом движении. Пусть на него теперь наденут новенький блестящий ошейник, пусть отныне он приговорен к поддержанию абсолютной гигиены, пусть ему теперь нельзя лезть в грязь и бегать без поводка — только бы несравненный хозяин был доволен… Ламмио помог ему вытереться и завернул в халат, а о том тряпье, которое Коскела с себя снял, высказался, что его надо в ближайшее время сжечь. Вилхо не противился. Ему неловко было выйти из ванной в таком виде, но, к счастью, в коридоре никого не встретилось. Был уже поздний вечер. Ламмио указал ему на нужную дверь, а сам снова куда-то пошёл. Да, ему ведь нужно поужинать и, наверное, объяснить своим женщинам, что происходит и почему фронтовой товарищ будет ночевать с ним в одной комнате. Немного робея, снова ощущая себя псом — отмытым бродячим псом, впущенным в невероятный дом, в котором он и не чаял оказаться, Коскела вошёл в указанную комнату. Он не сразу разобрался, где включить свет — выключатель нашёлся на стене. Это была комната Ламмио, его просторная спальня. Здесь едва уловимо пахло им, здесь на всём лежала его милая тень. Каждая вещь так и манила — его расчёска, коробочка с мятными леденцами, ремень на спинке стула, книги, блокноты и карандаши, бесчисленные предметы, счастливые спутники его жизни… Мебель, должно быть, была довоенной — теперь такую вряд ли раздобудешь. Скорее всего, не Ааро её приобретал, хотя подобный антураж подходил ему и был достаточно для него роскошен — массивные шкаф и комод, кресло, тяжёлое резное дерево, широкая кровать, на которой прямо-таки непорядочно спать одному. Мысль о том, что и Коскеле придётся, вернее, достанется радость здесь спать, кольнула сладкой тревогой и пробежала по груди снизу вверх позабытой зыбкой волной. Ему вспомнился их самый первый раз — их первое, безумное, ужасное и восхитительное свидание в бедной комнате в затерянном городке. Там тоже кровать показалась ему непростительно широкой — та была скрипящей и продавленной, а эта, роскошная, манящая, наверное, не издаст ни звука, как её ни испытывай… От воспоминания о прежних испытаниях тело пронзило до болезненности острой иглой возбуждения. После всех тех раз, что были у них на войне — в тесноте, кое-как, на земле и опавших листьях, каково будет располагаться на мягком матрасе? Как же будет жестоко, если Ламмио окажется благоразумен и сочтёт, что Коскела слишком изнурён дорогой и тревогами — пусть это правда, но как же будет невыносимо, если Ламмио не приласкает его этой ночью… Волнуясь, Коскела опустился на край кровати. Ждать пришлось недолго. Ламмио вошёл и ободряюще улыбнулся, походя погладил Коскелу по ещё не высохшим волосам. Вилхо подался вслед за его рукой, поймал и нерешительно притянул его за край рубашки. Как будто только этого и ждал, Ламмио подошёл ближе, приобнял и, заставив Коскелу запрокинуть голову, поцеловал. Поцелуй был до изнеможения долгим. Вилхо старался ответить, но вскоре растерялся и просто отдался ощущениям, будоражаще приятным, обволакивающим и лишающим воли. Пересчитывая пальцами бугрящиеся мягкие пятнышки родинок на скуле, Ааро гладил его по лицу, срывался губами на щёки и лоб, и Коскела только ловил всё это, стараясь не забывать дышать — только ради того, чтобы продолжать ощущать исходящий от Ламмио запах, божественно знакомый. Он изменился, стал ещё мягче, слаще и чуть тяжелее, но особая, неповторимая, почти неуловимая и не имеющая названия сердцевина — сама суть его человеческой прелести осталась прежней. Коскела не заметил, как оказался уроненным, уложенным на спину. Пушистый махровый халат уже не закрывал его дрожащего, распахнутого и пылающего исхудавшего тела. Он ещё во время помывки порядком возбудился, а теперь прямо не знал, куда себя деть. Требовалось что-то сказать, хотелось какой-то остановки, минутной передышки, потому что слишком многое на него обрушивалось — так быстро и так желанно, до оглушительности, до безумия. — Я был тебе верен, — Коскела успел это сказать в промежутке между поцелуями. И тут же пожалел. Прозвучало как упрёк. Как ненужное хвастовство. Хотя посыл был другой — что четыре с лишним года у него ничего не было, он оставался неприкасаем и неподвижен, а потому подзабыл, как всё это делается, и от него сейчас нельзя требовать многого. — А я тебе верен не был, — в голосе Ламмио прозвучало лёгкое раздражение. Он чуть нахмурился и дёрнул, потянул, заставив Коскелу лечь как следует, — но теперь буду. Вилхо замолк и послушно подался назад, ложась на подушки. Он почувствовал себя виноватым, словно вынудил Ламмио признаться в чём-то дурном. Но ведь это правильно. Ааро был всё это время свободен и ничем не связан, ему без секса не обойтись, так зачем же ему было мучиться? Спасибо тем людям, что скрасили его одиночество. Вилхо не испытывал ревности, только море благодарности. Он ведь сам виноват, что так долго был далеко. Но, главное, «теперь»… Теперь происходило немыслимое. Быстрыми, осторожными и нежными поцелуями Ламмио покрывал его шею, плечи и грудь, ладонями лаская и поглаживая кожу, совершенно отвыкшую от такого воздействия. Расслабиться было нереально. Коскела бесконечно ему доверял — не потому что был уверен, что Ааро не сделает ничего плохого, наоборот. Вилхо позволил бы вскрыть себе брюшную полость, если бы Ламмио этого вдруг захотелось. Но это полнейшее самоотречение не приносило спокойствия. От каждого прикосновения Коскела вздрагивал, и снова это напомнило ему их первый раз. От этой аккуратности и лёгкости ему было почти больно, но, как и тогда, он ни за что не остановился бы. Он так много выдержал испытаний и мук, чтобы оказаться здесь и чтобы выдержать ещё и это — ещё и эту невыносимую награду принять. Он отвык, он одичал, он изголодался, но от этого становился лишь более чутким, до крайности нервным —только огромными усилиями удавалось не дёргаться и лежать смирно. Не пропуская ни сантиметра, Ламмио спустился поцелуями к низу его живота. Коскела ощутил, как мягко, бережно, но сильно сжимается кольцо его губ. Бьющееся внутри перепуганной птицей удовольствие сконцентрировалось на одном, самом чувствительном и более всего нуждающемся во внимании участке. Коскела задышал тяжело, в такт ласкающим, глубоко и тесно охватывающим его ритмичным движениям, и так сильно, что каждый вдох отрывал его от кровати и заставлял до дрожи напрягаться. Под настойчивым жаром рта и теплом дыхания, под почти грубоватой напористостью Коскела не продержался и нескольких минут. Он едва успел с испугом подумать о том, что если расшумится, это могут услышать в соседних комнатах. Ему удалось не издать ни звука, когда он, переполнившись остротой наслаждения, содрогнулся всем телом. Глаза перекрыло белизной. Его затопило опьяняющей эйфорией, упоительной радостью, неимоверным облегчением. На какое-то время он выпал из реальности и просто лежал, свернувшись на боку, вздрагивая и прерывисто вздыхая. Его возвратили тихие звуки. Должно быть, Ламмио успел сходить в ванную и вернуться. Он погасил свет и разделся, раздвинул шторы — в окно проник скудный отсвет уличных фонарей. В этом размытом рыжем сиянии Ламмио показался волшебным животным, тлеющим огненным цветком — совершенным, всесильным и ласковым. Он мягко толкнул Коскелу в бок, прося его подняться — нужно было расстелить постель. Нужно было лечь под одеяло, прижаться друг к другу и плотно переплестись. Коскела хотел спать, но упрямо себе этого не позволял. Ламмио гладил его лицо, водил пальцами по родинкам на щеке и тихонько всё ему рассказывал. Что прошёл остаток войны без единой царапины, не считая усталости, да стёртых ног. Что отец Ааро умер в августе сорок четвёртого, и, да, было время — приходилось несладко. Но теперь всё в порядке. У Ламмио хорошая работа — рутинная столичная бюрократия, но зато стабильно и зарплаты хватает. Его семья ни в чём не нуждается. И Коскеле не нужно семьи стесняться: Беата и Айно достаточно осведомлены о пристрастиях Ааро и не видят в этом ничего дурного — так уж у них принято. Отец в своё время был сильно против, но Беата обладает широкими взглядами. Она сама Ааро к этому пути подтолкнула. Беата всех чужих сперва принимает холодно и задирает нос — такая у неё манера. Айно тоже много о себе воображает. Но обеим женщинам Ламмио давно дал понять, что теперь он в доме главный, и они ему ни в чём не перечат. А вообще у них мир и взаимопонимание. Более того, они знают — Ааро заранее рассказал им — кто Коскела такой. Не просто друг и сослуживец, а любовник, с которым Ламмио связывают долгие и крепкие отношения и которого Ааро искал после войны и, на своё счастье, нашёл и дождался. Их отношения продолжатся — Вилхо будет жить здесь, это решено, ему не о чем беспокоиться. Места в доме для всех хватит, как и средств. У Коскелы имелось множество вопросов, и ему тоже было, что рассказать, на что пожаловаться и чем поделиться, но он блаженно задрёмывал. Ему было очень хорошо в тёплых объятьях, в гладящей нежности шёлкового постельного белья, в пуховой невесомости подушек, полных лёгкого и нежного запаха лаванды. Никогда ему не приходилось ночевать в кроватях, подобных этой. Он хотел бы остаться в ней навеки. И понимал, что останется. Боль отпускала его, не физическая, а вся та, что накопилась в нём за годы разлуки и ужасно накалилась в последние её дни и часы. И даже не обязательно было говорить об этом — Вилхо чувствовал, что снова ступил на путь исцеления, он уже почти спасён, он укрыт и уведён под полой плаща в светлые чарующие дали. Больше никто не будет одинок, никто не будет страдать. Ламмио не изменится, не обманет его, не откажется — никогда. Коскела и так в это свято верил, а теперь, получив столь яркие подтверждения, отпускал из сердца страх, который где-то на дне всё-таки таился. Ужасы войны, смерть, плен, перенесённые муки и все терзания — всё уплывало, терялось позади. А впереди расступалась стена берёз, и стучало, свободно билось доброе, безупречное сердце… — Ты чего это, спать удумал? Э, нет! — Ламмио со смешливой лаской стал его трясти и толкать. Откинув одеяло, Ааро снова приник губами к его шее, легонько прихватил зубами кожу, — ты же не станешь так со мной обращаться? Я ведь тоже по тебе стосковался, хороший мой. Коскела виновато замялся и постарался прогнать сон. Сделать это было нетрудно, особенно после того как Ламмио лёг на него сверху, повозившись, сполз чуть ниже и стал ласкать его грудь, мягко прикусывая соски, то один, то другой, посасывая и с нажимом обводя их языком. Возбуждение уже не было таким острым, но нежно охватило податливое, разгорячённое прежней любовью тело. Коскеле хватило самообладания для краткой ответной ласки — притягивая его голову, рукой он погладил Ламмио волосам, таким чудесным, хоть и ставшим немного жестковатыми. Ламмио обхватил оба их члена и стал усиленно двигать ладонью. И сам же хрипло застонал, ругаясь сквозь зубы и роняя голову. Перекатившись, он слез, поднялся с кровати и отошёл куда-то в темноту комнаты. Ничего не было видно, кроме очертаний его тела — лишь к нему, как чему-то невероятно притягательному, льнул густой рыжий свет отражённых фонарей. Плавные и мощные линии спины, изящно изгибающиеся при каждом движении мускулы плеч, округлости и с красивой твёрдостью выступающие кости, словно мраморные уступы — с него бы статуи отливать. Ведь он совершенен — так Коскела думал почти с отчаянием, когда наблюдал, как он возвращается к кровати с баночкой в руке. Без всякого стеснения он лёг рядом, развёл колени и, безотрывно смотря Вилхо в глаза, подрагивая, сглатывая и прикусывая губы, сам себя смазал и подготовил. В темноте Коскела мало что видел, но всё равно от такой картины ему стало невмоготу. Он снова был всецело возбуждён. Как не быть, когда Ламмио, облизнув пальцы, хотя рука у него и так была в скользком средстве, коснулся и требовательно сжал его, с давлением проводя по всей длине. — Возьми меня, милый. Сильно, как только сможешь, — его сбивчивый шёпот врезался в гулко стучащий в ушах ропот крови. Усилием воли Коскела отогнал противное мелочное опасение, что не справится. Нет уж. Ещё как справится. Он не может Ламмио разочаровать… Вилхо приподнялся, приблизился и, устроившись между его раздвинутых ног, навис над ним. Страстно поцеловал с готовностью открывшиеся губы. Вспомнил на миг, как сходил с ума по этим губам и красоте этого лица. И сейчас сходит. Хотелось целовать его — всю ночь и в тысячу раз дольше. Но Ламмио требовалось другое. В очередной раз Коскела ощутил проклятую нехватку второй руки — одной он должен был опираться на локоть. Но Ламмио пришёл ему на помощь. Приподнявшись и выгнувшись, он занял нужную позу, подсунул подушку себе под поясницу и сам направил и приставил член. Коскеле осталось только медленно двинуться, что он и сделал с предельной осторожностью и тут же замер, ощутив рефлекторное сопротивление плоти. Сердце кольнуло ласковой и немного горькой догадкой: пусть Ламмио не был верен и, может быть, вот так же под кем-то лежал, но излишествам в этом деле он не предавался. И так хотелось поддаться смешной самодовольной надежде и заключить — не потому что Ааро не имел к тому возможности, а потому что никто другой не мог его удовлетворить. Не зря же он попросил об этом… Первое же плавно проникающее вглубь усилие вырвало у Ламмио хриплый сладостный стон. Он запрокинул голову, обхватил Коскелу ногами и обнял, притягивая к себе. Вилхо усмехнулся бы, если бы не был так сосредоточен. Чего же тут бояться? Это как на велосипеде ездить — разучиться невозможно. Тем более им двоим. Им так изумительно хорошо сейчас, потому что они созданы друг для друга, и годы этого не изменят. Они идеально сочетаются, как детали единого механизма, и ничего иного не может быть… Коскела не забыл, и тело вспоминало — он делал всё правильно, именно так, как Ламмио нравится. Ааро подтверждал это и жарко откликался на каждое движение — дышал, выстанывал, подавался навстречу и, не причиняя вреда коже, без давления скрёб ногтями плечи и спину. «Сильно, как только сможешь» Коскела был не в состоянии, да и не хотел. Он помнил — Ламмио иногда нравилось, чтобы с ним обращались пожёстче. Но ныне настрой был другим. Хотелось мягкости, плавности и равномерно нарастающей скорости. Вилхо опускал лицо и целовал, докуда мог дотянуться, кончиком носа снимал с шеи Ламмио капельки пота, губами ловил вибрации его горла, его тихие взрыкивания, как у придавленного тигрёнка. Коскела нашёл верный темп — он и по собственным головокружительным ощущениям это понял, да к тому же Ааро, хоть уже едва мог говорить, просил продолжать именно так, как сейчас. Вилхо хотел доставить удовольствие ему и о себе не думал, но и сам терял голову от наслаждения — от жара, влажности и упругости распростёртого тела, от его запаха, биения и звуков, от его сладости, от его припухших губ, чуть исказившихся в блаженном улыбающемся оскале и открывших неизъяснимо милую линию зубов. С жалобным вскриком Ламмио кончил, даже себя не коснувшись. Коскела тоже был на пределе после его финальных, судорожно тесных содроганий. Едва владея собой, Вилхо перестал опираться на руку и, навалившись, обняв Ааро, сжал ладонь позади его шеи, изо всех сил притискивая его на себя. Сам не зная о чём, он просипел, прорычал и проскулил — всё вместе: «можно мне?», и как только Ламмио прошептал «да», всё закончилось. Разорвалось сотней блистающих осколков. Ещё продолжая биться, Коскела уплывал. По затихающему сознанию рассеянно проскользнула мысль: «Если бы он сказал «нет», я успел бы — не оставил бы внутри. Я теперь буду очень послушным». Вилхо откатился в сторону, и уже ничего не мог с собой поделать. В абсолютном изнеможении и наслаждении он провалился в сон. Утром его, кажется, тормошили, но добудиться не удалось. Сквозь густую дрёму Коскела почувствовал приятный запах одеколона и прикосновения губ к своим щекам, но позволил себе никак на это не отреагировать. Даже когда сон растворился в белом свете позднего утра, Коскела продолжил нежиться в непривычной мягкости постели. Сколько лет ему нужно было рано вскакивать, спешить, опасаться, сворачиваться колючим клубком, а сейчас, в этом светлом чудесном гнезде одеяла он раскинулся, словно в раю. Глаза лениво изучали комнату, обращались к окну, видели в нём верхний этаж соседнего дома и пересекаемую чайками блёклую летнюю синь неба, и снова закрывались. Было, наверное, уже заполдень, когда Вилхо нехотя поддался физическим потребностям и решился высунуться из комнаты. Ламмио оставил для него на стуле рубашку, брюки, домашние тапочки и остальное. Правда, всё это было Коскеле маловато, но лучше уж так, чем фланировать по квартире в халате. Он бы сгорел со стыда, если бы на кого-то наткнулся. Но ему никого не встретилось. Тихо овеянный царствующей снаружи июльской жарой дом был пуст. Только пушистая кошка одарила Коскелу осуждающим и испуганным взглядом жёлтых глаз. Должно быть, все разошлись по своим делам. Вилхо посетил ванную комнату, а потом благополучно добрался до кухни. Неловко было бы шарить по полкам, но на столе нашлась явно для него оставленная накрытая тарелка с подсохшими бутербродами, чашка с остывшим чаем и пара яблок. Он с воодушевлением за всё это взялся и поспешил снова скрыться в комнате, которая точно была безопасной и в которой он бы никого не смутил своим видом. Коскела открыл окно, присел на подоконник, с удовольствием подставляя лицо солнцу, погрелся и оглядел мощёную улицу с высоты второго этажа. Внизу медленно шелестели шинами машины и сновали люди в лёгкой одежде, невдалеке темнела зелень сквера. В воздухе ощущалась солоноватая близость залива, припечённого на камнях. Коскела счёл себя чрезвычайно счастливым. Тут же кольнуло укором — нужно написать Миине, а ещё лучше съездить к ней… Напишет сегодня же. А с поездкой можно обождать. Пока Вилхо хотел только лишь валяться в кровати. Он заслужил, в конце концов. Почему бы не отдохнуть? Да, конечно, ему предстоит найти работу, необходимо трудиться, чем-то заниматься, нужно взяться за дела — у него их много… Но это потом. После. Пока у Коскелы единственная работа и вместе с тем высшая награда — дождаться возвращения Ламмио и повторить вчерашнее. И усиленно повторять во всевозможных вариациях до тех пор, пока самому не надоест или пока Ааро его не вытурит. Что за чудесная перспектива… Осторожно подойдя к секретеру Ламмио, Коскела его открыл. Словно перед самим этим шкафом опасаясь показаться невежливым, Вилхо нашёл бумагу, карандаш, конверт и поскорее закрыл столешницу. Письмо для Миины вышло маленьким и скромным, хотя после стольких лет написать стоило о многом. Всё больше «расскажу при встрече». С довольной ухмылкой Коскела вывел слова о том, что пока остановился у своего товарища по службе и что, возможно, останется жить в Хельсинки. После Вилхо вернулся в постель и продолжил благодушествовать — лежать, закинув руку за голову, дремать или смотреть, как перемещается по стенам и мебели, отсчитывая минуты, солнечный свет. В голову не хотелось допускать ни единой мысли — просто наслаждаться умиротворением и отсутствием боли. Замечательный, ничем не заполненный день тянулся божественно медленно. Но вот в дом снова вошли звуки. Несколько раз хлопнула дверь, зазвучали голоса — женские и детский. Кажется, в доме был кто-то ещё — приглушённо позвякивала посуда, что-то с грохотом и шлёпаньем падало, вёлся неразборчивый разговор, пару раз рассыпался по коридору смех, а потом ещё под дверь пробрался одуряющий запах жарящегося мяса. Снова захотелось есть, но Коскела не собирался выбираться из своего надёжного убежища. Найдя на полке книгу, он взялся читать «Человека, который смеётся». За последний проведённый в плену год он пристрастился к чтению. Судя по клонящемуся в распадок улицы солнцу, близился восьмой час. Ламмио должен был вернуться с работы. Волноваться было совершенно не о чем, но Вилхо ощущал нарастающую тревогу — она была приятной, тягучей как мёд, но всё же лишала покоя. Но как же сладки были эти муки. Как прекрасны переживания, если раздумывать нужно ли лишь о том, одеться ли и застелить ли постель? Наконец, прозвенел звонок. Коскела чувствовал себя немного глупо, но выйти так и не посмел. Он со всей возможной аккуратностью застелил кровать и навёл в комнате порядок, оделся, кое-как пригладил встрёпанные отросшие волосы — давненько они не были такими чистыми. Под слоем грязи они оказались пушистыми, мягкими и не такими тёмными, как Вилхо привык их видеть, а русыми. Внутри шкафа на дверце имелось зеркало. Коскела придирчиво себя разглядывал и не знал, остаться ли довольным, счесть ли себя привлекательным? Лицо как будто неплохое, особенно теперь, когда с него исчезла, словно её содрали, строгая и унылая солдатская маска. Под ней — уязвимость оголённой кожи, беззащитность, растерянность, радость, надежда и покой пополам с нетерпением. В советском лагере Вилхо нечасто доводилось наблюдать свою физиономию в отражающих поверхностях, но когда подобное бывало, ему казалось, что он здорово постарел и подурнел. Но нет. Это были лишь грязь, страхи, темнота, бесправность и приниженность пленника. Он вполне ещё ничего. Серые, с сумрачно-тусклым зеленоватым отливом глаза даже красивы в сочетании с падающими на лоб выгоревшими светлыми прядками. В чертах лица нет ничего особенного, ничего правильного или благородного, но ведь из таких грубоватых заурядностей при счастливых случайностях и складывается милая простота, называющаяся симпатичностью. Может, этого достаточно, чтобы Ламмио любил его? Ведь Ламмио любит его. Ааро никогда не говорил этого. Он не говорил об этом прямо, но вчера при встрече обронил. «Любимый». Конечно, не за красоту. Но и не только за старания и предоставляемое тело, не только за всестороннюю лояльность и готовность служить его желаниям. За всё вместе — за личные качества, за их душевную близость, за их общее прошлое и за уверенность в будущем, за их соразмерность… Дверь открылась, и Ламмио вошёл в комнату. Он поставил к столу портфель, бросил на кровать какой-то пухлый свёрток. Коскела беспомощно улыбнулся и, не зная, что делать, опустился на стул. Ааро подошёл к нему, сияя, и, взяв за подбородок, легонько поцеловал. А после занялся своими делами, стал переодеваться, развязывать галстук и вытаскивать из рукавов запонки, ласково спрашивая у Вилхо, как он провёл день. Рассказать было особо нечего, и Коскела только попросил, чтобы завтра отправили его письмо для Миины. Слова ему в голову не приходили, потому что он наблюдал, как Ламмио деловито разоблачается, и не мог не засмотреться. Лишь сейчас Коскеле бросилось в глаза, как красива и великолепна его одежда и как она ладно сидит, как идеален и продуман его облик во всём до последней пуговички. Правда, без одежды он ещё лучше… Ламмио заметил его взгляд и усмехнулся. Одного этого нежного, весёлого и как будто вызывающего фыркающего звука Коскеле хватило, чтобы внутренне подобраться. Ламмио смотрел на него снисходительно, по-хозяйски и откровенно, и что-то притягивающее и развратное было в его синих глазах, быстро затуманивающихся желанием, в приоткрытых манящих губах и игривом наклоне головы. Вилхо ощутил, как послушно, от единой искры, загорается, словно стог сухого сена, его жажда любви. Пока это был лишь первый, слабый, ещё не обжигающий огонёк, оранжевый и лёгкий, едва облизывающий внутреннюю сторону живота дразнящим теплом. Однако, вот, в каком он теперь положении, вот на какую каторгу угодил — Ааро достаточно фыркнуть, достаточно призывно взглянуть из-под ресниц, чтобы начисто лишить его воли. Ну и пусть. Пусть Коскела вырвался из одного плена, чтобы угодить в этот. Как из одного топкого в болота — в другое, ещё более надёжно утягивающее. Из этого сбежать не удастся, в этом он будет погрязать всё глубже среди венчиков пушиц и розового вереска, пока не задохнётся и не перестанет существовать, растворившись в липкой ряске страсти… Это краткое просветление на миг озарило сознание, но тут же схлынуло под напором огня. Потому что Ламмио, не сводя с него глаз, расстегнул свои брюки и сел на кровать. — Утром ты спал, как сурочек, я уж не стал тебя тревожить. Но представь, каково мне пришлось? Я на службе сам не свой, весь день про тебя думал. Как ты здесь лежишь, такой хороший, ждëшь меня… Ну иди сюда. На силу вспомнив, как двигаться, Коскела подошёл и опустился перед ним на колени. В голове шумело и мысли не удавалось собрать во что-то связное, но Вилхо был уверен, что ужасно этого хочет. Не просто хочет доставить Ламмио удовольствие, а хочет показать ему, как любит его — настолько, что в ублажении его находит высшее для себя наслаждение. И это искренне, это полновесно. От Ламмио пахло ленивым кабинетным трудовым днём на жаре, но этот мужской, более явный и крепкий, чем вчера, чуть звериный, но здоровый и правильный запах был притягательным и волнующим. От него в животе скручивался тяжёлый сладострастный комок. За столько лет Коскела, конечно, потерял всякую сноровку, но очень старался. Ощущения во рту нельзя было назвать приятными, сразу стало сказываться неудобство от совершаемых движений, от обилия слюны и смазки мутило, хлюпало и текло по подбородку и шее. Но это ничего не значило. «Это ничего!» — так и билось в мозгу. Психологическое давление, и внешнее, и внутреннее, было таким мощным и тщательным, что Вилхо почти не испытывал желания отстраниться. Он даже подумать не мог о том, что ему что-то не нравится. Ламмио придерживал его ладонями за лоб и затылок и задавал темп. Тихим вкрадчивым голосом Ааро ронял советы и указания, дышал всё глубже и сбивчивее, едва слышно постанывал и подавался навстречу. Это было долго и тяжело, но Коскела был только благодарен, когда, задыхаясь и едва удерживая дрожащую от болезненного напряжения шею, всё проглотил и уткнулся лбом Ламмио в колено, мучительными усилиями стараясь подавить тошноту. Всё верно, если он хочет любви и утешения, он должен их заслужить. Вилхо немного потряхивало, из горла рвались клокочущий протест и отчаяние. Как ни было в русском лагере гадко, но там, в грубом невольничьем благочестии и неприкосновенности злого зверя, сам того не замечая, Коскела заново научился себя уважать. А произошедшее только что было непоправимо унизительно. И будет. И Вилхо знал, что так будет, когда рвался сюда, так что ж теперь? С каждым разом будет всё проще преодолевать отвращение. Он справится, сумеет получать от этого удовольствие. Необходимо отдаваться делу с искренностью, дабы Ламмио это видел и чувствовал, что увлечение неподдельно. Ведь это удавалось Коскеле раньше — это лишь вопрос практики, вопрос привычки. Он счастлив. Он будет счастлив. Ведь он узнает, как Ламмио умеет любить. Нет награды желаннее, даже если это будет немного жестоко и оскорбительно для подвергаемого любви. — Что за умница, — расслабленной рукой Ааро гладил его по голове, легко вплетал в волосы пальцы, а другой гладил по щеке, размазывая липкое, — ты ведь всегда будешь меня радовать, правда? Ах, да… Я тут по дороге купил кое-что для тебя. Надеюсь, угадал с размером. Переоденься, умойся и пойдём ужинать. Не бойся, никто тебя не покусает, — он подал Коскеле свёрток, — разве что, я кусну разок, но попозже. Вилхо испытывал большую неловкость, когда пришлось высунуться из комнаты. В гостиной ему встретились Айно и Тауно. Беата, к счастью, под каким-то предлогом предпочла отказаться от традиционного общего ужина. Перед Коскелой оказалась тарелка с тушёными с мясом овощами и стакан с морсом. Хозяйничала за столом Айно, но делала это безо всякой суеты, с такой лёгкостью и изяществом, что ничуть этим не роняла своего достоинства принцессы самых благородных кровей. Она поглядывала на Коскелу с дружелюбным интересом, и Ламмио тоже вёл себя совершенно естественно. За ужином он был оживлён, со всеми ласково заговаривал, делился своими планами относительно Вилхо: нужно будет в ближайшее время отвести его к парикмахеру и как следует приодеть. Лучше к знакомому хорошему портному — снять мерки. Но с этим стоит повременить. Слишком Коскела тощий — сперва необходимо его подкормить. Айно с улыбкой добавила, что это будет трудно сделать, если он продолжит прятаться. Тут же Айно с непринуждённостью предложила завтра сопровождать её в магазин — помочь донести покупки, а заодно и прогуляться по городу. Она покажет ему массу приятных мест. Тауно, словно щенок, услышав заветное слово, пискнул, что хочет сводить Коскелу в зоопарк. Айно любезно пояснила, что Тауно был там множество раз со всеми членами семьи и всем звери до смерти надоели. Но Тауно туда как магнитом тянет — ему только повод дай. Ламмио этот план снисходительно одобрил. А кроме того он сказал, что на будущей неделе возьмёт выходной и сводит Вилхо к знакомому врачу. Пусть доктор его осмотрит, обрисует фронт работ, посоветует, за что взяться в первую очередь… Коскела сидел в лёгком обалдении и через силу поднимал глаза от тарелки. Шла речь о каком-то зоопарке, о недавно восстановленной набережной и работе паромной переправы. Какое это имеет к отношение к нему? Это ему-то идти с чужим ребёнком в зоопарк, когда у него столько крови на руках? Когда он из комнаты может выйти только после душевных усилий? Не ждут же они от него беззаботности, доверчивой радости и беготни по столичным музеям с наивно распахнутыми глазами? Он же не игрушка, у него столько тяжестей за плечами… Снова Коскела ощутил себя чужим и далёким от этого мира. Но уже меньше. Уже не так больно и холодно — потому что Ламмио сидел рядом, задевал локтем и под столом касался его ноги коленом, нежно приковывал, словно надёжный золотой якорь. От этой безусловной привязанности в голове не смела возникнуть мысль, которая возникла бы, если бы Ааро за столом не присутствовал: что Коскела в этой великолепной квартире посторонний и ему лучше исчезнуть и не тратить время добропорядочных граждан. Ему следует скрыться, уехать куда-нибудь, хотя бы к Миине, в деревню — там ему самое место, чтобы завалиться под корягу и много месяцев пролежать, по-медвежьи глухо ревя и зализывая раны. Но Ламмио его не отпустит. И Вилхо сам себя не опустит от Ламмио. Ради него Коскела готов был на всё. Значит, готов и на такую малость: играть по правилам этого приветливого дома, делать вид, что он нормальный человек, для которого «зоопарк» и «набережная» — не пустые слова, как будто вырванные из неведомого языка. Придётся влиться в этот беспечный круг и стать его простодушной и предсказуемой частью, раз уж Ламмио хочет отвести ему такую роль: заговорить с Тауно, как полагается говорить с ребёнком, улыбнуться Айно и вести себя с ней учтиво, как полагается вести с себя с девушкой. И ведь перед Беатой тоже придётся что-то изображать… Ох, ну и каторга ему предстоит. До галантности было ещё очень далеко. Коскела постоянно выпадал из общей беседы или ронял что-то невпопад. И оттого ему лишь мучительнее было видеть, как Айно ради него старается. Она всё время обращалась к нему, подкладывала еду и пододвигала угощения, взглядывала внимательно и участливо. В ней не было наигранности и высокомерной снисходительности, которая вчера так болезненно задела Коскелу в поведении Беаты. Вилхо и теперь мигом уловил бы фальшь. Или Айно великолепная актриса, или… Что? Складывалось впечатление, будто Айно добра к нему не только потому, что Ламмио каким-то образом её принудил. Да и как бы Ааро её заставил? Беату же — не заставил. Казалось, Айно по личной склонности к Вилхо расположена, и это сбивало его с толку. Разве она не должна, как и Беата, бояться и презирать его — калеку, ещё недавно военнопленного с советским уклоном, гомосексуалиста, и вообще проходимца, который явился, чтобы их объедать, стеснять и сбивать Ааро с толку? Айно производила впечатление самодостаточной и гордой девушки, которая не даст себя в обиду и которая не будет молча терпеть, если ей что-то не по душе. Может быть, она просто жалеет его? Коскела опасался лишний раз на неё взглянуть. Он не позволял своим мыслям ни единого нескромного поползновения, к тому же Айно знала об их с Ламмио отношениях. Но что же это будет, если она и впрямь поведёт его гулять и показывать город? Что, если она, ведомая женской натурой, начнёт с ним любезничать и кокетничать, чтобы из интереса проверить силу своей обольстительности или чтобы насолить брату? Кто знает, что у неё на уме… Но какое право Вилхо имеет подозревать её? Что бы Айно ни сделала, для такой красавицы это ничего не будет значит — наверняка у неё полно поклонников, но он-то… У Коскелы ведь есть глаза и он не из камня. Кроме Ааро ему никто не нужен, но Айно… Если она, кроме красоты, схожа с Ламмио ещё и в доброте, то как уберечься от естественной симпатии к ней? Вдруг Ааро это не понравится? Хуже не придумаешь, если Вилхо, кроме всех прочих своих изъянов, станет ещё и причиной раздора. Так странно было сидеть в обществе этих трёх прекрасных ангелов. Перед каждым в отдельности хотелось преклонить колени и замереть в восторге, почтении и бескрайней нежности, ведь во всех был Харьюла, во всех — воплощённая мечта, спасение и святость. Каждому хотелось служить верой и правдой, всем сердцем, по-львиному, защищать, оберегать как реликвию и издалека любоваться — да, лучше издалека. Лучше довольствоваться пленительными образами и не вглядываться пристально, ведь у каждого в душе, под внешней святостью, свои потёмки… Но Ламмио забрал всё внимание себе. И это правильно. Коскела не мог выбирать, к чьим ногам кинуться — он был навсегда прикован лишь к одним… Но как же трудно ему будет здесь жить. Трудно — потому что хорошо до невыносимости: если Айно и впрямь окажется доброй и столь же безупречной внутренне, как и внешне. Если Тауно окажется прелестным ребёнком, в котором отразилась Аста. Если Ааро будет его любить, как обещал… Если в этом доме Коскелу окружат заботой, теплом и пониманием, если для него найдётся место, чем он сможет им отплатить? Ведь это смешно, какая мизерная с него взимается плата. После ужина Ламмио вместе с Тауно отправился мыть посуду. Когда пришлось остаться с Айно наедине, Коскела смотрел на неё робко, почти затравленно, явственно ощущая, как откуда-то наползает на душу чувство вины. Проще было терзаться и позорно прятать глаза, чем объяснить себе природу охватившей сердце тревоги. Объяснить — значит допустить возможность подобного расклада, а это немыслимо: что между ним и Айно неизбежно обоюдное влечение, как между мужчиной и женщиной. Именно об этом говорил её пронзительный и печально-задумчивый взгляд: пусть на свете есть множество куда более достойных мужчин, но Айно пожелала взглянуть его. Почему? От судьбы не уйти. С улыбкой прогоняя мгновение неловкости, Айно заговорила о том, как у них тут всё устроено. Раз в пару дней приходят домработница и кухарка. Раньше у них была постоянная прислуга, но такие уж времена — справляются сами. Айно с Ааро чередуют домашние обязанности. Тауно ходит в школу, Беата вредничает по-стариковски — по её мнению Ламмио из глупой прихоти притащил в дом какого-то обормота и это ненадолго… Пусть Вилхо не берёт в голову, это ерунда. На самом деле Беата очень добрая — она души в Тауно не чает… Айно работает в библиотеке — для собственного удовольствия, на треть ставки. Летом они с Беатой и Тауно обычно уезжали в их загородное поместье в Таалинтехдасе, но в последние годы из-за нехватки средств дом там совсем обветшал — Ааро не до этого… Так что же, они пойдут завтра на прогулку? Это будет очень славно. Они могут отправиться на набережную и поесть мороженого, или, так и быть, отвести Тауно в зоопарк? Волноваться не о чем, Ааро не будет против, он ведь не злюка и не ревнивец, он добрый, и главная черта его души — нежность, он замечательный… Настолько замечательный, что Айно вполне может понять, чего ради Коскела выбирался из ужасного советского плена. С этим Вилхо мог только лишь смущённо согласиться. Ламмио вернулся и сказал, что всем пора заняться своими делами. По его тону и взгляду Коскела понял, какие дела предстоят, и почувствовал в груди томительное и сладкое содрогание. По его приказанию Вилхо отправился в ванную намываться, на этот раз самостоятельно. В постели они долго целовались. Коскела уже не испытывал такого смятения, как вчера. Ламмио был им доволен. То, что восемь лет назад занимало у Вилхо недели и месяцы, теперь постигалось с неимоверной быстротой. Ааро сказал, что хочет сегодня поменяться ролями. У Коскелы не было не малейшей причины ему отказать, хоть он и понимал, что не готов к этому. Но также он понимал, что не будет готов и в любой другой раз… Придётся заново себя преодолеть. Ведь когда-то это у Коскелы получалось — когда-то он и от этого умел испытывать удовольствие. Но это сложно, тут нужен правильный настрой и особый ход мыслей, происходящее нужно интерпретировать не как унизительное наказание, а как нечто возбуждающее и желанное. Необходимо провести над своим восприятием кропотливую работу, да и само тело должно быть верным образом натренировано, расслаблено и подготовлено, заточено, как инструмент к операции. За прошедшие годы Коскела совершенно забыл, каково это. До войны ценой долгих мытарств ему стало привычным быть снизу. Но после разрыва и дальнейшего примирения, когда их отношения перешли в следующую фазу, Ламмио к активной роли не стремился. Сперва Коскела напускал на себя строгость и непреклонность, потом Вилхо сдался и снова стал податлив и на всё согласен, но всё же какая-то иллюзия главенства осталась при нём. На войне Коскела был защитником, решающая сила стояла за ним и именно от его инициативы всё зависело. Может быть, Ламмио и хотел бы порой поменяться местами, но он не настаивал и даже не заговаривал об этом. Охотно принимая такое положение вещей, Коскела сам не предлагал — просто потому что не хотел. Он тогда имел возможность «не хотеть». Впрочем, иногда об этом раздумывая, он приходил к выводу: если бы Ламмио как-нибудь мило намекнул и ласково и убедительно попросил, то Вилхо, пожалуй, не отказался бы изредка доставить ему такое изысканное удовольствие. Но на войне это было бы как-то неестественно, да и неудобно в тех стеснённых условиях. И потом, дело ведь не в самом факте. Вилхо догадывался, ещё тогда, до войны, когда они только начали встречаться: суть здесь не только в физическом наслаждении, но в подчинении и чувстве власти. Наверное, это тоже одно из проявлений любви: подавить любимого телесно и морально, возвыситься над ним, унизив его, сделав его своей добычей, своей игрушкой. Это ли не сладко: увидеть любимого слабым, покоряющимся, разомлевшим и сломленным от боли и удовольствия, особенно если во всех других своих проявлениях любимый силён, независим и горд… Коскела ведь тоже что-то похожее испытывал, когда Ламмио ему отдавался — упоение от своего властвования, от своей силы и своей победы, от акта обладания тем, что было и есть для него дороже всего. В этом есть своя прелесть. И как Вилхо мог, сам это испытывая, лишать Ламмио этой награды? Разница лишь в том, что Ламмио пассивная роль не приносила ни малейшего дискомфорта и он пребывал в уверенности, что и Коскела должен получать от неё удовольствие. Вилхо пришлось со смущением напомнить ему, что от боли и неудобств никуда не деться в первое время. Привычка придёт с опытом, и он согласен перенимать этот опыт сколько угодно. Но только не нужно требовать от него невозможного… Неутомимо его лаская, Ламмио уверял Вилхо в кратких перерывах между поцелуями, что будет нежен и осторожен. И Коскела, тая и теряя голову, не мог подобрать слов, чтобы объяснить ему, что нужно не это. Не совсем это. Ааро действительно был бесконечно аккуратен, но само то, что он делал, было ужасно. Коскела забыл, как получать от этого удовольствие, но забыл он и то, как это больно, страшно и скверно. Забыл, как этот процесс чужд его телу, и как оно будет истошно противиться и отторгать то, что не может воспринять иначе, кроме как насилие и разрушение. Никакого самообладания не хватало, чтобы взять под контроль того истязаемого зверя, в которого Вилхо неизменно обращался, как только чувствовал, что в него вторгается то, чего быть внутри не должно. Ламмио только усложнял задачу. Коскела мог бы сжать зубы и перетерпеть десяток минут. Но Ааро с самого начала задал недосягаемо высокую планку. Мягко прислушиваясь к сбивчивым аргументам, Ламмио всё равно стоял на своём — он, видите ли, не насильник. Всё должно быть добровольно и к обоюдной радости. Ничто не должно причинять боли, а если уж боль неизбежна, она не должна быть слишком сильной. Предел этого «слишком» пролегал на той грани, на которой Вилхо мог подавлять реакции тела и делать вид, что происходящее ему нравится. Вскоре планку пришлось снизить: что происходящее для него хотя бы терпимо. Но как только Вилхо выдавал себя непроизвольным дёрганьем, отчаянным рывком или болезненным всхлипом, всё останавливалось, откатывалось назад и начиналось сначала. Ааро не сердился, ничем не проявлял раздражения и был настолько же уступчив, насколько и упрям. Пытка сопровождалась бесчисленными нежными словами и дразнящими ласками — Ламмио не допускал, чтобы возбуждение у Коскелы пропало, и оттого ему было ещё хуже… Эта маета растянулась на полночи и обещала продолжаться ещё много недель с переменным успехом. Наверное, в следующий раз Ааро не будет столь терпелив, но это и к лучшему. К счастью, Ламмио с досадой заметил, что ему завтра рано вставать на работу. Спать неудовлетворённым он отныне не собирался, но имелось ещё множество других способов довести их обоих до быстрой разрядки. И всё-таки Коскела заснул счастливым — несколько минут настоящей бурной ласки искупили перенесённые истязания и заставили его расслабиться и успокоиться. Задрёмывая, он прижался к Ламмио со спины, довольный уже одним тем, что впереди у него как минимум два десятка часов передышки. Осторожно целуя Ааро за ухом, мягко водя кончиком носа по его голосам, дыша им и чувствуя под ладонью стук его сердца, Вилхо чувствовал — был уверен, что справится. Да, он преодолеет всё это гораздо быстрее, чем в первый раз. Ему есть ради чего стараться. Ламмио полюбит его, как и обещал. Когда всё у Вилхо будет хорошо получаться, когда они достигнут полного взаимопонимания в постели и в быту — вот тогда Коскела станет достоин, заслужит и получит в полной мере, узнает, каково это… Назавтра был чудесный день. Все последующие дни были замечательными. И вот они побежали один за одним, легко и быстро перелистывая засушливое городское лето, а потом и бархатистую осень, и сладкие зимние холода. Коскела выполнял всё, что от него требуется: отдыхал и хорошо питался, спал, сколько положено, и в указанный час выходил дышать свежим воздухом. Он лечился, восстанавливался, подстраивался под выдвигаемые условия и, ко всему привыкая, учился жить по новым правилам: теперь он должен был следить за своим здоровьем, физической формой, внешним видом и поведением. Возникающие сложности решались сообща. Коскела очень старался и не был ограничен во времени, и в ответ получал постоянную поддержку и сочувствие. Ламмио не давил, не торопил и во всём проявлял ангельское терпение. Со временем Коскела освоился. Он уже свободно ходил по дому, заглядывал на кухню, чтобы что-нибудь приготовить или покормить кошку, знал, где что лежит и, заметив где-то непорядок, прибирался и возвращал на место вещи. Он тушевался только при виде Беаты — не удостоив словом, она с надменным видом расходилась с ним и скрывалась в тайне своей комнаты. Но постепенно и у них появилось что-то общее — заботы о Тауно, какие-то бытовые мелочи и вечерние чаепития, на которых Беата по особым случаям соглашалась присутствовать. Коскела не чувствовал в ней ненависти, и разыгрывать презрение ей через пару месяцев надоело — осталось только брезгливое безразличие. Все остальные стали для Вилхо друзьями. Он выходил вместе с Айно в город, по делам, за покупками или на прогулку. Иногда по её рабочим дням он провожал Айно до библиотеки, а потом и внутрь стал заходить — что ему оставалось, кроме как читать книги? Они с Айно много времени проводили вместе. Вилхо заметил, что Айно и Беата во многом похожи, и даже в поведении. Айно могла быть такой же неприступной, ядовитой и ледяной. Но весь лёд и яд доставались тем незадачливым посторонним, кто посмел приблизиться. Если приставали на улице, если приходили непрошено в гости, если в каком-то учреждении пытались нахамить — Айно гордо вскидывала царственную голову и словно вставала в боевую стойку. Голоса она не повышала, но хлестала словами так, что любому могла дать отпор. Но эта её злая змеиная сила никогда не направлялась на Коскелу. С ним она была неизменно добра и внимательна. Целиком её заслугой стало то, что они, такие разные в плане воспитания и происхождения, нашли общий язык. Это Айно подладилась под него, незаметно приручила и стала его другом. Если бы такое поползновение исходило самолично от Коскелы, он бы никогда не добился её расположения. Небольшая почтительная дистанция между ними сохранялась — они не были откровенны друг с другом и не обсуждали личное, не прикасались, не дурачились и не переступали предела, за которым близость могла стать навязчивостью. Айно ценила свою обособленность и Коскеле позволяла таким быть. Вилхо уважал её и дорожил её мнением, сдержанно восхищался изяществом её существования, красотой всего, что она делает, да он, наверное, и полюбил — тем остатком былого юношеского чувства, которое он испытывал когда-то к Асте. Место для такой привязанности в душе осталось — для абсолютно безвинного интереса и нравственно чистого любования, которое могло тепло трогать его сердце лишь при непременном условии, что всегда и во всём Ааро будет для него на первом месте. Могло ли быть иначе? Наверное да. Но Коскела не допускал мысли о возможности развития отношений. То, что Ламмио полностью ему доверял, было для Вилхо лучшей защитой от ошибок. То, что Ааро ничуть не ревнив, что он не против их с Айно прогулок, походов в кафе и катаний на пароме, что он ни в чём не ограничивает свободу Коскелы — это-то и было надёжнейшей стеной, за которой Вилхо пребывал в полном покое. Коскела понимал — будь всё наоборот, он бы ужасно бесился, переживал и всего опасался, он бы не смог делить Ааро ни с кем, если бы имел хоть малейший повод для подозрений… Иногда мысленно терзаясь, Коскела чувствовал, что такой повод сам подаёт. Но чем? Айно была его другом, и этого было достаточно. Айно никогда не делала намёков, не предоставляла причин усомниться в своём женском благочестии. Она даже не смотрела на Вилхо — казалось, нарочно не смотрела, чтобы не смутить его. Или чтобы самой не смутиться. Коскела не посмел бы спросить о том, как проходят её годы — отчего она не замужем, отчего одна. Да и одна ли? Наивно и нетактично спрашивать об этом после столь кровопролитной войны… Но Айно ни по ком не грустила и ни в ком не нуждалась. Тауно был обыкновенным, жизнерадостным и прелестным ребёнком. Он был хрупким, тоненьким как стебелёк, но обладал на удивление крепким здоровьем. Беата всеми силами его баловала и портила, но Ааро и Айно были с ним достаточно строги, так что силы уравновешивались. Тауно был разборчив в еде и беспомощен в быту, но при этом оставался отзывчивым, добрым и послушным мальчиком. Он слепо доверял всем взрослым, оттого и Коскела, будучи введённым в семейный круг, стал для Тауно авторитетом. Со временем Вилхо стал даже кем-то вроде отца или старшего товарища, на роль которого Ааро не годился. Заслужить легковесную любовь Тауно было просто — он и без всяких заслуг дарил её всем вокруг. Как и у Асты, врагов у него быть не могло. Как полагается детям, Тауно приносил в дом свежесть, беззаботность, красоту невинности и всяческие радостные заботы, составляющую суматоху жизни. Осенью Коскела стал водить его в школу и на уроки музыки и после них забирать — что ему оставалось, кроме как всех провожать? Эта привязанность разрасталась и крепла и давала ещё один повод благодарить судьбу. Но всё это были лишь очаровательные декорации. Главной, центрообразующей силой, солнцем и магнитом был Ламмио, и всё существование Коскелы основывалось на нём. Ааро был всё так же безупречен. Никто в доме не слышал от него грубого слова, ни разу Коскела не почувствовал в нём ни капли злости, раздражения, недовольства или уныния. Ламмио существовал в перманентном состоянии спокойного счастья и благодушия — для этого ему необходимо было лекарство, но в нём Ааро не знал недостатка. Сколько бы Коскела ни смотрел на него, не мог привыкнуть к его красоте. К тому, какой он хороший — бесконечно добрый, великодушный, заботливый, терпеливый… Может быть, на работе, в простирающемся за стенами квартиры холодном и враждебном мире он был другим. Там Ламмио и должен был быть другим — хитрым, злым и упрямым, способным дать отпор, умеющим добиваться своего. Но с домашними он был приветлив и ласков, с Коскелой — неизменно мягок и нежен. Правда, приходилось признать, что и здесь Ааро умеет своего добиваться. Если он что-то решил, то это был закон для всего дома. Если он чего-то хотел, это должно было быть исполнено. Разногласия возникали редко. Разве что, Айно иногда могла с чем-то не согласиться, но и ей приходилось нехотя уступать. Ламмио высказывал свою точку зрения спокойно и вежливо, но непримиримо. Как он скажет, так и будет. Он не был властен, он не был резок или требователен, но с ним невозможно было спорить. К счастью, спорить с ним у Коскелы не было причин. С каждым днём Вилхо всё вернее смирялся со своим положением. Покорность его становилась всеохватной. Он сознавал иногда, что морально задавлен, что ему не вырваться и никогда уже не освободиться из этого прелестного плена. Но куда ему рваться? И свобода ему не нужна. Любовь к Ламмио всё для него заслонила, но, собственно, было ли в его жизни что-то кроме неё? Не осталось даже страха. Ведь страх это своего рода неповиновение. Если ты со всем согласен, то и бояться нечего. Сперва ещё Коскела припоминал с опаской свои давнишние тревоги, испепеляющие муки ревности и признания военных лет: безумные рассказы о поэте Халленберге и роковую страсть Ааро к тому солдату — Антеро, кажется, так его звали? Нужно ведь быть готовым ко всему, даже к худшему… Подготовке это мало поможет, но Коскела иногда пытался представить отвратительный, возмутительно ужасный сценарий, при котором Ааро вдруг воспылает неудержимым влечением к кому-то, кого сочтёт достаточно привлекательным, — влечением настолько сильным, что оно лишит Ламмио благоразумия и перечеркнёт все его нерушимые обещания. Ведь так и было тогда, на войне? Что ж, какое бы помешательство его ни охватило, это никак не коснётся его дома и его семьи — они для Ламмио были святы и неприкосновенны. А Коскела незаметно для себя стал частью этой семьи. Он долго не мог в это поверить, но так уж сложилось. Пусть по статусу Вилхо стоял не выше домашней кошки, право голоса имел наравне с ней и примерно столько же приносил пользы, но Коскела мог быть уверен, или, по крайней мере, смел надеяться — его не прогонят, не обойдутся с ним жестоко, не вышвырнут, как надоевшую игрушку. А даже если случится невозможное и немыслимое, и Ааро, увлёкшись другим, к Коскеле охладеет и перестанет каждую ночь в нём нуждаться… Если Ламмио и в самом деле вышвырнет его, как надоевшую игрушку, Айно его подберёт — она, может быть, только этого и ждёт. Она подберёт его, отряхнёт, утешит и возьмёт себе. Как бы ни была она хороша, Коскела чувствовал, что нравится ей. И что самое печальное, Коскела понимал, что безропотно это проглотит. Если Ламмио заведёт другого любовника или чего-нибудь удумает — ведь душа его потёмки, как бы ни был он искренен, ласков и близок — бездонная тёмная вода. Если он снова разобьёт Коскеле сердце, Вилхо от этого не умрёт. Горе будет глубоким, ещё более трудным, чем всё, что он пережил прежде, но Коскела перенесёт и это. В конце концов, у него есть Айно. У него есть Тауно. Он не один. Он не окажется бездомен, не будет брошен окончательно. Может быть, Ламмио потому и дал ему свою семью — как притупляющее целебное средство на всякий случай? Даже при самом скверном раскладе ревность не прожжёт Коскелу насквозь. Обида не задавит насмерть, оскорбление не унизит, ведь ниже ему падать некуда. Вилхо послушно сожмётся в комок — как и тогда, в плену, и перетерпит страшную бурю, сколько бы она ни продлилась. Ему будет очень тяжело, но он справится с испытанием и дождётся момента, когда снова станет нужным. Ведь он нужен. Ведь Ламмио любит его, и любви этой нет конца… Но к чему эти горькие мысли? Коскела достаточно изводил себя ими на войне, когда не имел оснований надеяться. Зачем теперь омрачать своё счастье беспочвенными страхами? Почему просто не наслаждаться жизнью, не довольствоваться каждым прекрасным днём? Ведь ему ясно сказано — «Всё будет хорошо. Я люблю тебя. Я никогда тебя не брошу». Зная, как Коскела нуждается в подтверждении этих божественных обещаний, Ламмио регулярно повторял их — уже со снисходительной улыбкой, с ласковой ленцой, с небрежностью. За частотою повторений слова почти потеряли смысл, но Вилхо продолжал за них цепляться. Ведь если однажды, повторяя их, Ааро запнётся — это-то и будет значить, что стоит готовиться к трудным временам. Но они не наступят. Хоть и нелегко, но радостно было в это поверить, поддаться присущей игрушкам беспечности и признать, что такова и есть его жизнь. Коскела заслужил эту награду. И он продолжал её заслуживать, не уставал каждый день проявлять свои неисчислимые таланты, показывать, что никто не сможет быть лучше него — даже отдалённо сравниться с тем, как он великолепен. Коскела стал совершенным, именно таким, каким Ламмио хотел видеть своего любовника: милым и ласковым, чутким и чувственным, хрупким и сильным, находящимся в идеальной, насколько это возможно, физической форме. Он должен быть непременно чистым и красивым, аккуратно причёсанным, вкусно пахнущим и хорошо одетым, послушным и безотказным, способным ублажить любым способом, всегда желающим проявить инициативу, если это позволено, и всегда готовым к любой форме соития. Всем этим требованиям Коскела соответствовал. Ламмио был нездорово одержим сексом, это было ясно. Должно быть, с возрастом, да к тому же в комфортных условиях вседозволенности и постоянной доступности желаемого его зависимость ещё усугубилась. Но Коскела не тревожился, покуда удовлетворять эту зависимость было только его задачей. Он полностью под Ламмио подстроился и не рассуждал о том, много ему самому или мало. Ааро не причинял ему вреда, иногда предоставлял ему право выбора (вернее, его иллюзию, ведь такой вариант, как отказ, не рассматривался) и всегда заботился о том, чтобы и Коскела получал удовольствие, так что Вилхо был всем доволен. Он и себя мог счесть таким же сумасшедшим, как Ламмио, потому что, привыкнув к его ненасытности, Вилхо начинал ощущать сладкое тянущее беспокойство и томление, переходящее из приятности в муку, если секс откладывался или Ааро по какой-то причине где-то задерживался. Когда Ламмио возвращался с работы, ему едва хватало терпения, чтобы умыться и переодеться. Зная, что без промедлений последует, Коскела шёл в спальню и сам был этому только рад. Больше ничто не вызывало в нём протеста или отторжения, он всего хотел и за всё был благодарен. Всё находило в нём страстный ответ и отклик. Боли не осталось, а испытываемые удовольствия не теряли притягательности. Не теряли они и остроты, потому что в любой момент Ламмио мог выкинуть что-нибудь неожиданное, что ещё могло Коскелу смутить или удивить. Если Ааро не слишком утомлялся от секса ночью, он хотел его утром. Коскеле и это было не в тягость — он ведь мог после ухода Ламмио спать дальше. У Вилхо имелся неограниченный запас времени, чтобы отдохнуть и восстановиться, и он снова начинал по Ламмио скучать за час до их следующей встречи. Порой Коскела встречал его на улице после работы, и они шли поужинать в кафе, выпить кофе или пива или просто прогуляться. Когда у Ламмио бывали выходные, они тоже куда-нибудь выбирались вместе. Как и когда-то на войне, Коскелу тянуло на природу, в лес или хотя бы в парк, на берег моря, благо берега в Хельсинки повсюду. Иногда в такие маленькие путешествия они брали Тауно или Айно, но Ааро в большой компании не нуждался. Ему не хотелось звать с собой посторонних, потому что при вылазках на природу тоже не обходилось без секса. Ему хотелось всегда и везде. Может быть, раньше, до и во время войны, Ламмио держал свою зависимость под контролем и сопротивлялся ей. Но теперь он позволил ей полностью им завладеть. А может быть, он просто влюбился? Может, ему настолько нравится его любовник, что тому в пору носить паранджу? Смешно, конечно, но вместе с тем и какой-никакой повод для гордости — быть вот настолько желанным и привлекательным. Коскела задавался этим пугающе приятным вопросом каждый раз, когда чувствовал на себе его тяжёлый магнетический взгляд. Может, именно такова на вкус и цвет его неистовая привязанность? Так Ааро её проявляет, так она в нём цветёт ярким пламенем — в постоянной жажде, стоящей на границе с помешательством? Может быть, именно от любви Ламмио и терзался долгие годы до их встречи — до тех самых пор, пока он не нашёл того единственного, кто её достоин и кто в силах всю эту любовь принять. Но чтобы её принять, нужно всего себя посвятить служению ей. Для иной службы места уже не останется… В первый год совместной жизни Коскела искренне полагал, что должен найти работу. Это ведь естественно, каждому необходимо трудиться. Ему было стыдно ощущать себя нахлебником. Отсутствие лично заработанных денег делало Вилхо бесправным и беспомощным, хоть Ламмио и приучил его к тому, чтобы при любой надобности Коскела, не спрашивая, брал, сколько ему нужно. Дело было не только в деньгах. Вилхо понимал, что от безделья затоскует и в голову начнут лезть всякие глупости. Но и это ерунда. Хуже то, что без всякого собственного дела он совершенно в Ламмио растворится. Будучи ничем не занятым, он потеряет не только самоуважение, но и вообще свою личность и характер. Коскеле приходил на ум печальный пример служебных собак, чьи жизни исковеркали любвеобильные владельцы, — немецких овчарок, которых специально выводили и поколениями выучивали для службы: воевать, носить грузы, спасать раненных, защищать, охранять, искать, пасти овец, в конце концов. Если такую умную, сильную и надёжную, созданную для тяжёлой работы собаку запереть в четырёх стенах, уложить на мягкую лежанку, окружить угощениями и заласкать, что же с ней будет? Она взбесится. Некоторые породы не рассчитаны на то, чтобы быть игрушками. Коскела опасался, что и его скука и отсутствие дела сведут с ума. Ламмио по этому поводу тактично напоминал, что Коскеле нет никакой необходимости работать — свой долг государству и обществу он уплатил сполна, он ни в чём не нуждается, так зачем ему беспокоиться? Но в поисках работы Ааро не препятствовал и даже пару раз помог подобрать какие-то варианты. Вилхо пытался, устраивался куда-то, но повсюду возникали мелкие неприятности, трудности и неудобства. Очевидным был тот факт, что ни к какой настоящей мужской работе Коскела не пригоден. С одной рукой, да к тому же при нехватке образования и каких бы то ни было гражданских навыков, он мог рассчитывать лишь на должность какого-нибудь смотрителя, сторожа или конвейерного рабочего. Чтобы заработать жалкие гроши, ему пришлось бы выкладываться в два раза больше, чем полноценному человеку. Да к тому же — постоянно ловить на себе виноватые, смущённые или досадливые взгляды тех, кому в военные годы посчастливилось больше. Да к тому же — ловить пристальные и гадливые взгляды знакомых и коллег, когда они рано или поздно узнают о том, в каких отношениях Коскела живёт, и присмотрятся к тому, что шея у него вечно испятнана укусами. От своей другой, любимой, творящейся под покровом ночи работы Вилхо стал изнеженным и слишком чувствительным, постоянно раскрываясь и стелясь перед Ламмио, он растерял защитную броню и жёсткость шкуры. Главную сложность составляло то, что любая служба должна была умещаться в тот дневной промежуток, на протяжении которого Ламмио пребывал на своей работе. Ааро бы огорчался, если бы приходил домой и не находил там желанной встречи, если бы ему приходилось ждать, если бы Коскела сам возвращался усталым или после смены оказывался недостаточно чистым и ухоженным. У Ламмио мог образоваться на работе неожиданный выходной или он мог освободиться со службы пораньше. В таком случае он бы расстроился, не найдя любовника на положенном месте, а расстраивать его Вилхо не хотел, потому что очень его любил… Пришлось смириться с тем, что для такой овчарки, как он, лизать руки и ублажать хозяина — достаточно ответственная должность. Любить и быть безупречным — это ведь немало. Да к тому же, если бы Коскела исхитрялся-таки ходить на работу, у него уже не оставалось бы времени на Айно и Тауно. И на Миину. Она жила всё там же, в окрестностях Тампере. Это было не так далеко от Хельсинки — при желании и спешке можно было обернуться за один день. Коскела мог остаться у неё и на ночь. Ламмио, скрепя сердце, позволял ему такую вольность, но если это происходило чаще, чем раз в месяц, Ааро начинал едва заметно хмурить красивые брови. Коскела не хотел испытывать его доброту на прочность. Куда проще было бы поехать вместе и заночевать в ближайшей гостинице — будет как будто путешествие налегке. Иногда, при наличии свободных выходных, Вилхо удавалось его на это уговорить. Правда, из этого выходило мало хорошего. Как выяснилось, Ламмио познакомился с Мииной через пару лет после окончания войны. Ааро разыскал её, полагая, что Коскела, если окажется жив и если найдёт такую возможность, напишет ей (Вилхо позабавила смешная мысль: Ааро думал, что, вернувшись из плена, Коскела в первую очередь отправится к приёмной матери, и там его будет проще всего накрыть, если он вздумает от Ламмио скрыться). Отношения у них отчего-то не заладились. Когда стало ясно, что Коскела находится в советском плену, Ламмио подсказал Миине, как и куда писать для Вилхо письма. Этим их взаимодействие ограничилось. Никакой другой помощи Миина принимать от него не желала. Коскела со своей стороны долгие годы сохранял наивную уверенность, что, заметив очевидное внешнее сходство между Ламмио и Харьюлой, Миина придёт в такие же восторг и умиление, как и он сам. Но этого не произошло. Миина держалась с Ламмио холодно и радости при его редких появлениях не проявляла. В дом она его, так и быть, пускала, и даже ставила перед ним чашку с ячменным кофе, но не более того. Один раз Коскеле путём долгих уговоров удалось добиться того, что ему разрешили свозить к Миине Тауно. Но и из этого ничего не вышло. Должно быть, Миина слишком привыкла к своему одиночеству, в котором её стремление к независимости и упрямство отгородили её стеной от внешнего мира. Она уже не могла быть счастлива, а признание того факта, что и для неё возможна радость, уязвило бы её гордость и высоту страдания, на которой она давно застыла. Миина никого не впустила бы в свою закрывшуюся на замок душу. Даже детская прелесть Тауно не могла её тронуть. Ведь это был не только её внук, но и отпрыск ненавистного соперника и косвенный виновник смерти Асты. Внешность Миину не обманывала. Она смотрела лишь в глубину собственного сердца, а там было темно. Тауно был для неё чужим ребёнком, а в Ламмио она видела только врага. Миина особенно ожесточилась после того, как Коскела, понимая, что увиливать бесполезно, рассказал ей о своих отношениях с ним. Миина смотрела на это лишь как на грязь, разврат и разложение, на Ламмио — как на того же Халленберга, который всё у неё отнял, всё извратил и испортил, всё погубил и продолжал уничтожать: Харьюлу, Асту, а теперь ещё и Коскелу. Миина была уверена, что жизнь, которую Коскела ведёт, это позор и унижение, это недостойный мужчины путь в никуда. И дело якобы даже не в самих гомосексуальных отношениях, а в том, что Ламмио как паук — поймал, отравил и оплёл, утащил в свой гадкий угол и теперь будет медленно высасывать из Вилхо душу, пока в нём не останется совсем ничего человеческого. Якобы и Халленберг был такой же. Коскела понимал, что в чём-то она права. Но что с того? Все её злые аргументы он мог опровергнуть своими — он любит, он счастлив, он согласен быть съеденным заживо. Однако, Миина не теряла благоразумия. Она понимала, что если будет настаивать и проявлять к Ламмио враждебность, то ничего этим не добьётся — лишь перережет ниточку, которая ещё связывала её с единственным дорогим для неё человеком. Миина высказала свою точку зрения, Коскела — свою. Ругаться и спорить было бы бессмысленно. Оба остались при своём мнении и больше к этому не возвращались. Душевной близости между ними давно не ощущалось, да и вообще приём оказывался не слишком тёплый и встречи были малорадостными. Но Вилхо знал, что чувство долга никогда его не отпустит — хотя бы одно это Ламмио у него не отнимет, сколько бы ни хмурился. Коскела навещал Миину пару раз в месяц. Это становилось необходимо, ведь и на Миине годы сказывались. Ей не хотелось этого признавать, но она нуждалась в поддержке. Каким бы скромным её хозяйство ни было, ей становилось труднее с ним управляться, она начинала болеть и терять силы. Коскела помогал, в том числе и материально, но это приходилось делать аккуратно и каждый раз оговариваться, что те деньги, которые Вилхо ей оставляет, это его военная пенсия, а значит, он заработал их честно. Его поездки к Миине были единственными глотками сколько-то свободного воздуха. Хоть какой-то каплей разумности. Возвращаясь от неё, Коскела чувствовал себя пусть на самую малую долю, но отрезвлённым. В очередной раз трясясь в поезде, Вилхо думал о том, не плохо ли поступает. Не причиняет ли он Ламмио вред своим потворством его зависимости? Своей послушностью и безволием — не усугубляет ли его состояние? Ведь вседозволенность ему вредит. Не имея никаких ограничений, Ааро заходит всё дальше. Для него было бы полезнее, если бы его сдерживали хоть какие-то рамки. Может быть, со стороны Коскелы безответственно было пойти у него на поводу? Здесь нужны были не покорность и самоотвержение, а куда более сложный подвиг — остаться сильным, не соглашаться на житьё в качестве комнатной собачки, быть мужчиной, а не лоскутной игрушкой. Нужно было бороться за свою независимость, жить самостоятельно, работать и лишь на этом твёрдом фундаменте строить с Ламмио отношения. Держать его в ежовых рукавицах — ему же лучше будет — не давать ему провалиться в ту яму, к падению в которую он склонен… Да только возможно ли это? Разве был когда-либо у Коскелы хоть один шанс победить? Разве не был Вилхо обречён с самого начала — с той минуты, когда впервые увидел его. Теперь уже поздно. Коскела разучился в чём-либо ему отказывать и отстаивать своё мнение. С самостоятельной жизнью Вилхо не справится, а если и справится — Ламмио удержать не удастся. Нет, Коскела слишком привык к сладости своего безраздельного счастья. Горечь свободы теперь не для него… И потом, стоило вернуться домой и окунуться в покоряющую красоту, обнять Ааро, уткнуться носом между его плечом и шеей, вдохнуть обожаемый человеческий запах — и слабый голос разума терялся, затихал с гулом ушедших поездов. Вот ни оба, встретились, словно два цветка в букете, перепутались, срослись шипами и соцветиями и уже не расплестись. Сомнения исчезали, желание накрывало горячей лавиной, и не остывающая страсть становилась вернейшим доказательством любви, всё оправдывающей и всё искупающей. И зависимость Ламмио снова из болезни превращалась в благословение, в самими небесами данную гарантию, что они всегда будут вместе. Что всё будет хорошо и правильно — как и было обещано, и жизнь будет день ото дня становиться только лучше, светлее, праведнее и чище. Колёса крутятся, и всё идёт, размеренно стучит золотое сердце. У Коскелы всё есть — леса и озёра родной Финляндии, прекрасный город, уютный дом, а в нём — красивая женщина, знающая тысячи великолепных книг, и чудесный ребёнок, неловко перебирающий клавиши пианино. Кофе и чай попеременно, мурчание кошки на коленях и всегда зовущая мягкая постель, в которой каждый день меняющееся постельное бельё едва уловимо пахнет лавандой. Чистая совесть, семейные радости, огромная взаимная любовь — чего же ещё ему требовать от судьбы? Ламмио проявлял свою любовь в доброте, терпении и спокойствии, в заботе и внимании, да и в целом в том, что Вилхо жил за его счёт и пользовался благами его семейной жизни. Ламмио говорил ему, что любит его, только когда дело доходило до секса, когда удовольствие туманило разум и слова перемежались сдавленными стонами. Ааро почти до крови вгрызался в шею, двигался быстро и рвано, а на следующий день был издевательски медлителен, осторожен и нежен, и прикасался не к коже, не к телу, а к самому сердцу, к разуму, как если он был весь перед ним разложен в полной обнажённости и беззащитности. Полностью доверяя и всё ему позволяя, абсолютно перед ним открываясь и плавясь в его руках, как воск, Коскела оказывался доведён до такого состояния, которое уже нельзя было назвать наслаждением, это было полное затмение всех чувств и мыслей, когда сознание расстаётся с прекрасной и бренной земной оболочкой. «Ты узнаешь, как я умею любить» — он узнал, в полной мере. Так Ламмио это и делал — не отпуская от себя, обматывая околдовывающей паутиной, окружая лаской и при всякой возможности склоняя к любви, сплетаясь всё крепче и ближе, высасывая душу из попавшейся мушки до последней сладчайшей капли. Иногда на него находило — он помогал Коскеле не только раздеваться, но и одеваться, сам мыл его в ванной, чуть ли не с рук кормил, не давал ни шагу ступить самостоятельно и в постели в порыве страсти перекрывал кислород, порой едва-едва успевая отойти от края, из-за которого было бы не вернуться. И на том же краю — доходил до самозабвения, до безумия, так что Коскела старался поскорее потерять связь с реальностью, чтобы не понимать, что происходит, не различать, где он сам и где Ламмио, и есть ли вообще между ними граница… Может быть, Ааро и страдал от нездоровой зависимости, вернее, наслаждался ею, но Коскела и себя ощущал столь же одержимым. Заражённым, отравленным и вознесённым. Таким же чудовищем — когда Ламмио в свою очередь опускался перед ним на колени, гладил ладонями по бёдрам и вдруг вскидывал этот свой синий волшебный взгляд из глубоких вод. Иногда на него находило — Ааро просил быть с ним грубым, он хотел боли, требовал по-настоящему. Освоить это для Коскелы было труднее всего, но раз уж он соответствовал всем запросам, приходилось отвечать на это — с полным старанием, искренностью и неподдельным увлечением. Вилхо и от этого научился получать удовольствие, хоть при свете дня это пугало и терзало его куда сильнее, чем то, что Ламмио делал с ним. Но раз это обоюдно, значит, в их разделённом на двоих мире это вполне нормально? Значит, их взаимопроникновение всеохватно… Правда, себе Ламмио позволял небольшое исключение из правил. Дважды в год он на несколько дней один уезжал куда-то в Лапландию. Он говорил, что навещает семью старого друга. Ламмио дал понять, что не хочет это обсуждать и вдаваться в подробности, и Коскела не настаивал и не выспрашивал. Зачем? Лёгкие опасения у Вилхо возникали, но их было достаточно просто заглушить. Коскела знал: Ааро не станет ему врать, но если о чём-то он предпочитает умолчать, то это для общего блага. Если Ламмио считает нужным оградить Вилхо от волнений, то Коскела был согласен принять такое положение дел. Он послушно гнал от себя тревоги и даже не помышлял о том, чтобы в чём-либо Ааро упрекнуть. Коскела не переживал, но предположения всё-таки возникали: возможно, где-то в Лапландии есть другой мужчина, которого Ламмио считает достаточно привлекательным для того, чтобы совершать ради него столь дальние поездки. Может быть, то самое, о чём Ааро когда-то предупреждал — избранная внешность, соответствующий идеалу искомый образец, который фактом своего существования способен перечеркнуть все прежде данные обещания? Да только рад ли сам Ламмио этой находке? Если и имела место некая нравственная измена, совершалась она максимально безболезненно. Что-то где-то происходило, гремели грозы, но даже рокочущее эхо не долетало. Это было далеко, и на Вилхо никак не отражалось, так зачем ему ревновать? Ламмио точно называл день, когда вернётся, и возвращался, на вокзале сходил с указанного поезда немного грустным, немного злым, немного рассеянным. Добравшись до дома, он накидывался на Коскелу, как изголодавшийся бешеный зверь — ещё сильнее, чем обычно. Это явно говорило о том, что в поездках в Лапландию Ламмио ничего не перепадает, его только дразнят и мучают. Он остаётся верным, как и обещал — хочет он этого или нет. Если бы это обещание нарушилось, если бы любовь, которой нет конца, остыла, Вилхо бы сразу почувствовал. Он был доверчив, но распознал бы обман. Не наилучший ли это расклад? Пусть где-то живёт воплощённая мечта, пусть Ламмио не может эту мечту оставить в покое, но мир стоит нерушимо, покуда желанное ему не поддаётся. И Ааро ничего не остаётся, кроме как возвращаться в спокойную милую домашнюю гавань. Но вдруг однажды он в своей поездке добьётся успеха? От судьбы не уйти. На это Коскела никак не мог повлиять. Но главное, он знал — к кому бы там Ламмио ни ездил и чего бы ни добился, никто не даст ему больше, чем Вилхо мог дать. Он был печален, когда Ламмио уезжал, но счастлив, когда он возвращался. На время его отъездов Коскела мог отдохнуть, свободно съездить к Миине и спокойно остаться в её доме на несколько ночей. Почти получалось не ощущать горечи и тоски. Маленький домик с окном на тихий заросший пруд, пегие утята и кошка, книги, пустые чашки на столе. Воспоминания и сожаления, и рука Миины, походя гладящая по макушке, и все мысли — снова о нём, далеко он или близко.