Elisenvaara

Выскочил из землянки, шарахнув дверью, и умчался, зверёныш. Ламмио проводил его досадливым взглядом и, оставшись в одиночестве, привалился плечом к стене. Стоять было тяжело, немного больно, и на душе — горько вперемешку со сладостью победы и приятной печалью продолжающейся надежды. Произошедшее не принесло большого удовольствия или явного облегчения. Не принесло, потому что и прежде Ааро чувствовал себя неплохо — он был спокоен и доволен сложившимся положением. Он не терзался от своей зависимости, не тосковал — Коскела, такой нежный, сильный и умелый в любви, полностью его удовлетворял, и этого вполне хватало. Но, во-первых, потянуло к разнообразию. Уже почти как два года Ламмио спал только с Вилхо, и, как бы ни было это удобно и замечательно, окрепшая связь наводила на нудные мысли о вынужденном постоянстве, словно о каком-то браке, о принятых обязательствах и верности. Постоянство было тем, чего Ааро хотел, но вместе с тем он желал почувствовать себя свободным. Размеренное горение немного поднадоело — хотелось вспышки напоследок, болезненной и яркой, необычайной в плане чувств, а не физических ощущений. Во-вторых, хотелось Коскелу испытать. Хотелось проверить свою власть над ним, посмотреть, как он пройдёт через это, как выдержит, как он пожертвует собой и добровольно перемелет свою гордость в песок. Хотелось растоптать его и унизить — из любви, потому что такова любовь. Тёмная и давящая, как глубокая вода. Ламмио понимал, что и правда его любит. Любит своей особой жестокой любовью, которая толкает измучить, сломать и уничтожить свой объект. Но он бессмертен, непотопляем, кроток и терпелив как ангел, он всё снесёт — и именно своей выносливостью он прекрасен. Ведь этим он доказывает, что действительно любви достоин. В-третьих, зачем довольствоваться лишь милой синицей, когда ещё и вожделенный журавль добровольно спускается с далёкого неба? Антеро сам пошёл в руки — глупо было бы не воспользоваться его смягчением, не быть готовым принять его, когда он, наконец, сообразил, что к чему. Особенно теперь это казалось ценным — когда всё на свете заканчивалось, и впереди простирались самые трудные дни. Конец войны теперь лежал близко, а «после войны» далеко, и кто через рубеж переберётся? Тревожно было, что кто-то из любовников умрёт, и ещё тревожнее, что умрут оба. Ни одного не хотелось терять. С Коскелой было хорошо, и Ааро не собирался этого лишаться. Как раз такой любовник, как Вилхо, был Ламмио нужен. С ним или с кем-то вроде него можно было бы задержаться на тот срок, который вдалеке грядущих годов сливается с «навсегда». Вот только другая такая умница едва ли найдётся в родной Финляндии, а потому Ааро ценил свою находку, обращался с ней бережно, и делал всё, чтобы Коскела никуда от него не делся. Никуда не денется, увяз крепко — теперь это сомнений не вызывало. Испортить столь послушную и славную игрушку, выпустить его жизнь из своих рук, перестать над ним полновесно властвовать — нет, такие варианты Ламмио не рассматривал. Вилхо принадлежит ему, и всегда так будет, если только злая смерть его не отберёт. Ааро хотел его, нуждался в нём во всех смыслах и сознавал, что должен заботиться о нём и ограждать его от лишней боли — ради своей же пользы и ради его безукоризненной службы. Ламмио хотел ему только добра — только того добра, которое сам ему принесёт, только той любви, которой сам его измучает. Ламмио не собирался причинять ему вреда, но и от своих прихотей не намеревался отказываться. Для Вилхо же будет лучше, если он приучится безропотно хозяйские прихоти принимать… В голове давно сложился план провести всю свою, вернее, всю его жизнь (если не брать в расчёт возможную скорую смерть) аккуратно провести, словно уветливую линию, рядом со своей. Это было бы правильно. Ааро нравилось то, как благотворно Коскела на него влияет. Нравственное здоровье Вилхо, его душевная неколебимость, абсолютная надёжность и вместе тем его чуткость и хрупкость, его огромная любовь, всегда излучающая ровное тепло и нежный свет — всё это было тем, к чему Ламмио тянулся. Ааро нравилось то, каким он сам становился в глазах Коскелы — добрым, разумным, чистым и ласковым, и как будто бы честным, как будто бы не способным на зло — тем самым, великодушным и благородным, нашедшим свой путь человеком, каким Ааро хотел быть в глубине души. Да и само это желание — быть хорошим, разрасталось именно потому, что Вилхо приносил в его сердце покой, гармонию и согласие с собой. Коскела так с ним обращался, так превозносил, что Ааро действительно хотел быть достойным его любви, хотел получать её по праву, а не по обману или случайности. Ламмио знал, как по-настоящему привязать его к себе. Метод мудрёный: раскрыть перед ним свою душу, всё ему объяснить, быть с ним полностью откровенным, нажаловаться на судьбу, всецело положиться и тем самым попросить не только о понимании, но и помощи. Это был необратимый шаг, и он много значил и для самого Ламмио. Ааро был искренен, как никогда и ни с кем, во время их затянувшихся объяснений он действительно волновался, радовался и мучился. Все выказанные им чувства были неподдельными, доверие, которое он Коскеле оказывал — безграничным. Но притом это был обдуманный ход, запланированный и совершённый в точно подобранный момент. Сперва нужно было, действуя аккуратно и незаметно, создать у Вилхо нужный настрой, довести его до кондиции: своим безупречным поведением, бесконечной нежностью и податливостью притупить его бдительность, излечить его раны и избавить от мук ревности, залюбить и осчастливить его настолько, чтобы Коскела перестал мыслить здраво. Это было долго и не всегда просто, но сработало. Ламмио заранее определил, что ему скажет, как расставит акценты, чтобы, минуя разум, достучаться до его горячего сердца. И даже в ситуации с Антеро следовало выставить себя в выгодном свете — так, чтобы Вилхо во всём остался на нужной стороне, чтобы настолько проникся, что для него уже были невозможны обиды, ревность и злость… Всё прошло без сучка без задоринки. Ааро с успехом добился тех целей, которые ставил — Коскела развесил уши и во всё поверил, попался, как птица на липкие прутья. Из него теперь можно было не просто верёвки вить. Из его тонких душевных нитей можно было сплетать искусное кружево. Весь он был как на ладони. Именно таким Вилхо и нужен был — совершенно покорным, согласным на то, что прежде было для него ужасным и немыслимым. Именно ради этого Ламмио и затеял всю эту игру в искренность. Пусть игра была честной — так даже лучше и проще, но искомый результат был достигнут. За Ламмио осталось моральное право на измену и полная свобода, за Коскелой — покорная невольничья доля. Именно так следовало действовать с самого начала, когда Антеро только появился. Тогда бы не было той ошибки, которую Ааро совершил в Петроское. Всё было бы намного легче: Коскела бы не страдал попусту, и сам Ламмио не пережил бы тягостных одиноких дней, не пришлось бы чёрт знает как изворачиваться, чтобы по крупицам восстановить разрушенное, да и с Антеро удалось бы поладить скорее. Но сделанного не воротишь. Главное, теперь Ламмио сумел сделать всё правильно. Но это, конечно, не значило, что можно поступать безрассудно. Как бы Коскела ни был хорош, Ааро не переставал думать об Антеро. Анти всё ещё был желанным и привлекательным, может быть, не так остро, как раньше, но отказываться от мечты о нём Ламмио не спешил. Зачем отказываться? Чтобы сделать Коскеле приятно и полностью посвятить себя ему? Вот уж нет. Ламмио хотел стоять выше него, а это и значит — позволять себе прихоти. Но пока ещё Вилхо не совсем свыкся, действовать следовало осторожно. Ааро не сделал бы ни одного хоть сколько-то опасного шага в сторону Антеро. Однако что-то подсказывало — здесь тоже некуда спешить. Анти сам придёт, даже и без явного зова. Нужно только расчистить для него дорогу и убрать препятствия. То есть, заставить Коскелу примириться с неизбежным… И когда этот этап оказался пройден, Антеро и впрямь пошёл навстречу. Он двигался крайне медленно, но всё-таки весна растеплилась и лёд тронулся. Эти их якобы случайные встречи, переглядывания, неловкие старательные разговоры, невольно оброненные улыбки — было бы очень мило, если бы Ламмио был наивен и прост. Эта потешная игра его увлекала, но он никогда не забывал о благоразумии и о конспирации — о том, чтобы Коскела раньше времени ни о чём не догадался и не помешал. Не хотелось обижать его, вносить в отношения разлад, не хотелось переставать им пользоваться вплоть до того самого момента, когда по поведению Антеро не стало понятно, что от того можно теперь добиться толку. Коскела безропотно уехал, как было ему велено. А Антеро сам пришёл. Чудесная победа, хоть она и принесла мало фактической радости. Анти был груб и далёк от примирения со своей дальнейшей участью. «Я никогда твоей игрушкой не буду» — так он сказал, глупый, и был в этом совершенно уверен. У Ламмио не было причин сомневаться в его неприступности, кроме одной — собственного желания обладать им. А желание было так велико, что с не меньшей, чем у него, уверенностью, Ааро мог ответить: «Будешь», пусть не было оснований всерьёз рассчитывать — только на собственное упрямство. Но в таком упрямстве — гордость, смелость и вера в свои силы, в свою непобедимость, а это сильнее любви. За что Ламмио действительно мог поручиться, так это за то, что он об Антеро не забудет. Не выкинет его из головы, не потеряет из виду, из мыслей, из сердца, не даст его притягательному образу растаять на горизонте, не упустит след в болотах и пустошах. Лишь под тенью смерти Антеро сможет скрыться, а больше — нигде. Непослушный, ершистый, сердитый журавлик — кусается, клюётся, вырывается, убегает на своих длинных красивых ножках, раскидывает широкие тонкие крылья. Улетит, и никак его не заполучишь… Но мало ли, как всё сложится. Никому из них не стоит зарекаться. Кроме красоты, Антеро был привлекателен своей непокорностью. Его невозможно было бы сломать, как Коскелу, но оттого увлекательнее и интереснее было — покорить его какими-то иными методами. Ламмио не знал пока, как: приручить, задобрить, обхитрить, да и реально ли это? Даже же если нет, это не повод отказываться от намерений. Отказаться — значит признать свою беспомощность, а это невозможно так же, как оттолкнуться от магнита. Ламмио хотел его, и всё тут. Здесь не работали доводы рассудка, это была иррациональная тяга. Мало что в жизни приносит столько удовольствия, мало что по-настоящему важно и увлекательно — и Антеро, то есть то, что он воплощал собой, был одной из таких вещей. Менять одного на другого Ааро не собирался — нет, ему нужны оба. Взглянуть на любимого, чтобы не раствориться в возлюбленном. Не слишком ли много Ламмио хотел? Да, он и сам понимал, что, пожалуй, слишком размечтался, да и все его коварные замыслы могли быть в любой момент оборваны войной и смертью. Но что с того? Он остался бы доволен и более скромным вариантом — Коскелы ему хватит, но что мешает стремиться к совершенству? Приятной и лестной была возможность сравнить их, как свои трофеи, как свои золотые кубки. Если отставить в сторону утончённую внешность, Коскела был лучше во всём — во всех, необходимых для Ламмио, человеческих качествах, а главное, он был идеален как любовник. За последний год Ааро привык к его нежности, к его поклонению и священнодействию в любви. Вилхо точно знал, что именно нужно делать, и это было чудесно… Но это дело опыта, дело привычки и успехов в учёбе. Нужно только заманить Антеро в свои сети — а первый шаг он уже сделал сам. Пришёл на третье свидание, значит, можно ожидать дальнейшего сближения. Осталось оплести его и опутать, привязать покрепче, а там процесс пойдёт сам собой. Провести над ним тщательную неспешную работу и пристрастить его к этому делу — в Антеро есть склонность, нужно только подтолкнуть его, заставить ей поддаться. Кнутами, но всё больше пряниками ко всему его приучить. Отмыть, приодеть, объяснить, как себя вести, лаской заставить соблюдать правила, отяжелить шею строгим ошейником — и с ним будет так же хорошо, как и с Коскелой… Это был тот самый смутный план, который зародился в голове у Ламмио ещё в Петроское — от тех своих давнишних идей Ааро тоже не отказывался. Только теперь этот план включал два компонента — Коскела нужен тоже. Антеро наверняка может быть таким же нежным и чутким, или же наоборот, диким и грубым — а в этом тоже есть своя прелесть… Может, с ним будет не лучше, однако немного по-другому, а в этом-то и сладость перемены. Но Ламмио размышлял не только о перемене. В его голове то и дело возникала другая картина. Его самого она сперва и пугала, и смешила — тем, как далека она была от реальности. Думать об этом было неловко, и даже немного совестно, хоть на свете вообще имелось мало вещей, которых Ааро стал бы стыдиться. Невозможно, неосуществимо, умопомрачительно, но всё-таки. Именно так великолепно, что большего и постараешься, а не придумаешь. От таких мыслей бросало то в жар, то в холод, по коже волнами пробегали колючие мурашки, в голове и груди становилось тесно, и возбуждение, стоило дать ему хоть крохотную волю, воспламеняло кровь. От него разливался в ушах звон и тело наполнялось болезненной тягой — той самой, о маетных муках которой Ламмио уже успел немного подзабыть. Мысль была проста: лечь с обоими сразу. Это в два раза больше, сильнее и ярче, чем с одним. И это не только о сексе, но и о любви — для Ламмио эти понятия перетекали одно в другое. Ему хотелось, чтобы они оба — Коскела и Антеро —отчаянно его любили, каждый на свой лад, физически и душевно, безумно и неудержимо, на грани с помешательством, той самой любовью, какую он хотел ощущать. Ааро хотел, чтобы они оба желали его, как величайшей награды, желали сильнее, чем чего бы то ни было — и в силе желания не могли друг друга превзойти. Через это они оба принадлежали бы ему. Он хотел, чтобы они оба нуждались в нём настолько, что были бы готовы мириться друг с другом. Что соглашались бы соседствовать и приходить друг другу на помощь, служа единой цели — счастью и удовольствию общего возлюбленного. Вот где настоящее самоотречение — для них двоих, а для Ламмио — неограниченная власть над ними, прекрасными, сильными и послушными. Иногда, в минуты самокопаний, Ааро понимал, что это всего лишь бредовая уловка, компромиссный вариант, который он себе выдумал, наивно полагая, что при таком раскладе все будут довольны. Конечно, это не так. Конечно, невозможно ни при каких раскладах. Коскелу, может быть, и удастся склонить к подобному, если долго и тщательно на него давить, но Антеро — какая уж тут любовь, какое самоотречение? Его никоим образом на подобные фокусы не сподвигнуть. Скорее небеса упадут на землю. Ничего этого не будет, но почему бы не помечать? От возможных вариаций заходилась душным кругом голова. Ламмио даже не был уверен, что хочет этого. Вернее, хочет ли, чтобы подобная дикая фантазия была воплощена в реальность. Уж пусть лучше в голове и остаётся… Ааро в своей жизни такого ещё не пробовал. В недолгие отчаянные дни свободной юности он навидался и наслушался всякого и знал, что так можно — по-разному, и втроём, и вчетвером, и вообще чёрт знает как и с кем, нет предела извращениям человеческой натуры. Сам Ламмио в таком не участвовал, так как не предоставлялось возможности, да и желания не возникало. Не то чтобы это казалось ему чем-то унизительным или грязным — просто бессмысленным и суетным. Его не тянуло к изыскам, потому что и простое соитие целиком его захватывало. Ему было достаточного одного человека. Может быть, если бы его жизнь в двадцать лет не повернула круто и он продолжил бы распутничать и вращаться в сомнительном столичном обществе, то тогда, возможно, он, испортившись и пресытившись, в поисках острых ощущений и дошёл бы до этого, так называемого, свального греха. Но на том пути, что проложили для него отец и судьба, Ааро, загнанный в строгие армейские рамки, оставался почти благочестив. До встречи с Коскелой он долгие годы удовлетворялся редкими короткими связями. Это была лишь дань физиологии, и ни о чём большем Ламмио не помышлял. И потом, секс втроём не был для него интересен как таковой. Для возникновения подобных фантазий необходимы желанные участники. И вот, теперь они у него были — двое любимых. Их можно добиться по отдельности, но каково было бы ощутить их страсть одновременно… После свидания с Антеро эта картина стала чаще всплывать в сознании, она привязывалась всё крепче и почти преследовала. Тянущее беспокойство снова поселилось в теле, и не последней тому причиной стало положение, при котором Ламмио лишился привычных и необходимых ему утешений. Война вошла в активную фазу. Началось и покатилось всё скорее отступление. Снова жизнь захватили неразбериха, постоянная занятость и тягостные заботы, а вскоре загрохотали и уже не умолкали пальба и грохот взрывов. Коскела вернулся из своего отпуска. Ааро был так рад его увидеть, что даже сам удивился затопившему сердце счастью. Разлука была недолгой, но беспримерной, а главное, успешной. Ламмио добился того, чего хотел, и потому был доволен. Он испытывал благодарность с приятно-горьковатым привкусом смутной вины. Вернее, виноватым Ааро себя не чувствовал, но с Коскелой теперь тянуло быть особенно внимательным и нежным, хотелось наградить его за пытку, которую он так стойко перенёс, и этим положительным стимулом закрепить результат. После такого милого самопожертвования Ламмио ещё отчётливее ощутил его любовь, его доблесть и беспомощность, его безволие и способность вынести что угодно — всё это радовало. Вилхо прошёл проверку. Что за умница. Теперь он стал ещё драгоценнее. Прежде Антеро маячил где-то на периферии, а теперь Ламмио добрался до него и, несмотря на его злое упрямство, утвердил их близость. Как будто отхватил от Анти кусок и оставил себе. Антеро был привлекателен, но на Коскеле это не отразилось. Ааро полагал, что будет иначе, но нет. Вилхо не потерял прелести, наоборот, — теперь Ламмио взглянул на него немного иначе, и увидел ещё больше, чем прежде. В своей покорной грусти он был особенно красив, такой сильный, большой, славный и правильный. Коскела был всё так же горячо и самоотверженно влюблён. Как Ламмио и рассчитывал, Вилхо послушно закрыл глаза на шашни с Антеро, и даже ни о чём не спросил. Да и некогда стало спрашивать. Вернувшись из своего добровольного изгнания, Вилхо как будто стал ещё лучше. Ещё желаннее — уже хотя бы по той элементарной причине, что Ааро хотел секса с ним, но не мог получить. Коскелу пришлось делить с войной и отступлением. Это давалось тяжело. Ааро считал его своей собственностью, почти частью себя — и лучшей частью. И вот, нужно отдавать его, лишаться своего совершенно послушного и всё же ускользающего сокровища. Чувствовать, как он не вырывается рук, но уныло высвобождается — сам, конечно, того не желая, и уходит в другие муки, куда более страшные. Возвращается, словно в бурное тёмное море, в ужасную стихию, в которой Ламмио не имел власти — в кровь, в грязь, в безмерную усталость и боль. Ревность тут неуместна. Только тоска. Ламмио скучал по нему — уже сильно, когда Вилхо ещё был рядом. Становилось всё труднее — с каждым пройденным километром, с каждой склонившей над привалом ветви елью, с каждым ручьём и перекрёстком, с каждой потерянной минутой — ведь все они потеряны без любви. Что же будет потом? Если судьба отнимет его насовсем? Как бы Ааро этого ни хотелось, прежние отношения с Коскелой пришлось прекратить. Душевно между ними всё было отлично, но физически — немилосердно. При редких встречах Вилхо взглядывал с нежностью и старался её проявить, несмотря на усталость и раны, несмотря на весь тот неподъёмный груз, который тащил на себе. Ламмио тоже старался как-то его подбодрить и развеять, хотя бы улыбкой и ласковым словом. Ааро понимал, как много эти редкие свидания и мимолётные касания значат для Коскелы. Но никак не меньше они значили и для самого Ламмио. Ему ведь тоже было тоскливо, он тоже боялся — вернее, не тоже, а сам по себе, унывал, горевал и сознавал глубину той пропасти, в которую всё летит. Но что толку убиваться? Так уж он был устроен — стремился к тому единственному свету, что у него был. Пусть надеяться не на что, но если только одна вещь в жизни приносит радость, то что ещё делать? Ответ на старую шутку прост — радоваться жизни. И Ааро радовался той теплоте, которая обволакивала сердце, утешала, голубила, качала как на тихих речных волнах. Хватало одного взгляда. По привычке Ааро тянулся к Коскеле со своим не терпящим отлагательств телом. Пока ещё удавалось себя подавлять, но это грозило перерасти в страдание, и на этот раз ещё скорее, чем прежде. Тяготы войны отчего-то не глушили физических позывов. Напротив, чем подлее положение, чем плотнее сгущались тучи, тем сильнее хотелось. Наверное, так происходило потому, что Ламмио махнул рукой на пресловутую военную карьеру, на свою должность, на правила. В начале войны он старался выслужиться и произвести на окружающих впечатление — подсознательно это делалось, чтобы угодить отцу, вернее, тому стандарту поведения, которое в него вдолбили. Теперь это не имело значения. Всё будет именно так плохо, как только может быть. Ожидания, надежды, перспективы — всё пошло прахом. Осталось только вынести испытания, пройти через них, а там уж всё равно. Ламмио ничего не контролировал и даже не делал вид, будто что-то решает. От него требовались определённые действия, и он выполнял их — чисто механически, без рвения, без идеи, без попыток скрыть свою растерянность и беспомощность. Только бы от него поскорее отвязались. Только бы поскорее всё это кончилось. Ламмио старался сохранять спокойствие и благоразумие, но ему было плохо, как и всем. Плохо от того, что бушевало вокруг, и ещё от того, что Коскелы не было рядом, и это ощущалось до болезненности остро. Единственной отдушиной, местом, в которое можно сбежать и где укрыться, хотя бы мысленно, была всё та же неутолимая печаль, невосполнимая потребность в любви. Невоплотимые смутные фантазии, мечты о хрупком будущем, чтобы совсем не отчаяться: война закончится, и всё ещё будет. Всё будет великолепно — любимый будет с ним, хотя бы один. А ещё лучше двое… Ламмио представлял себе счастливую жизнь в Хельсинки, с семьёй. Антеро пусть имеет свою семью, раз уж она так ему дорога. Если ему так хочется, пускай обитает в деревне где-нибудь неподалёку — Ааро будет к нему ездить, навещать для освежающего кровь разнообразия, или же Анти будет сам приезжать по вызову. А Вилхо Ламмио будет держать дома, под боком, при себе для ежедневного использования… Ааро не собирался ему врать и что-либо скрывать от него. Конечно, нельзя Коскелу резко травмировать и враз огорошивать своими наполеоновскими планами. Нужно подвести его к этому постепенно, плавно, без рывков, так же, как и в случае с их душевной откровенностью — чтобы Вилхо пребывал в уверенности, будто сам выступил инициатором. Достаточно донести до него, что Ааро этого хочет, и Вилхо, пусть не сразу, но сам предложит. За терпение Ааро будет награждать его и любить, за его даруемое прощение воздавать сторицей. Именно это Ламмио и хотел ему сказать: «Узнаешь, как я умею любить». Но здесь не обойтись без оговорки: «Не тебя одного». Со временем Вилхо смирится с этим. Он будет всем доволен. И Антеро тоже согласится. Надо, чтобы Коскела относился к Анти хорошо — а это нетрудно устроить, если внушить, что Ламмио будет спокойнее и приятнее, если оба его любовника будут между собой ладить. Да и Коскеле будет легче допустить в свою постель Антеро, нежели оставить Антеро и Ламмио одних. Сколько можно подобрать чудесных сочетаний, взаимных наслаждений, встреч изредка или почаще, чередовать их или с обоими сразу. И ничего ни от кого не прятать, не стыдиться, а только наслаждаться положением вещей… Эх, ну и глупости лезут в голову. Какая несбыточная похабная ерунда! Глядя, как бежит под сапогами дорожная пыль, Ааро посмеивался над собой, но дурацких фантазий не гнал. С Коскелой удавалось увидеться всё реже. Хоть что-то осталось приятное, пусть даже и без дальнейшего удовлетворения — загореться. Стоило коснуться, увы, только взглядом, мягких пятнышек на его щеке — и пиши пропало. И его глаза тёмно-синие, тёмно-серые, мужественная красота под слоем беспредельной усталости, ровные линии его шеи, длинной и мощной — и дальше жизненно необходимо припасть к ней губами. Но этого не происходит. И не произойдёт больше никогда, если он умрёт… Думать об этом не хотелось. Ааро мог запретить ему умирать, мог заручиться его согласием всегда быть вместе, но пули разрешения не спросят. Коскелу нельзя было попросить вести себя осторожнее и поберечься — нет, ему предстояла самая сложная доля. И с этим Ламмио оставалось только смириться. Почти так же, как и Вилхо смирился со своей долей. Сперва ещё как-то удавалось выгадать минуту, хоть чуть-чуть побыть с ним наедине. Потом и этой роскоши пришлось лишиться. Богатства отнимались одно за одним — при случайных пересечениях уже не получалось обнять его, прилечь на траву и уложить его мигом впадающую в сон голову на свои колени. Вот уже и поцеловать нельзя. Не погладить, не подержать израненную, пропитанную порохом и мазутом ладонь в своих, не поймать оброненную крупицу ласки. Потом нельзя стало даже коснуться. Потом — даже увидеть его не удавалось мучительными неделями. А затем и этого не осталось. Война его забрала. Он исчез окончательно. К счастью, Ааро успел с ним попрощаться и высказать всё то, что следовало сказать давно. Они всегда будут вместе. Ламмио поцеловал его долгим вдумчивым поцелуем и ощутил вкус земли и крови. От Коскелы требовалось только одно — выжить любой ценой. И Ламмио верил, что он справится. Но эта вера не могла исправить его смерти. Остаток войны Ламмио прошёл кое-как. Издалека он присматривал за Антеро, насколько это позволяли условия полной безнадёги и катастрофических потерь. Совсем белёсый, насквозь пропылившийся, худой и истерзанный — но в этой своей звериной маскировке Антеро был по-своему хорош. Лучше ли он станет, если его отчистить и прилично одеть? Поживём увидим… Возможности Ааро были теперь ограничены, он мог немногим больше, чем любой простой солдат, он был также запутан, потерян, голоден и несчастен и спасти был в силах, разве что, себя самого. Но Антеро был известным в батальоне бойцом. В какой-то момент, когда выкосило всех офицеров, руководить передним краем обороны пришлось ему, поэтому новость о том, что и он вышел из строя, облетела военные окрестности. Ламмио услышал, что при очередном отступлении Антеро оказался серьёзно ранен, и предпринял все усилия, чтобы разыскать Анти и хоть чем-то помочь. Чем ему поможешь? На поляне недалеко от истерзанного штаба он лежал на прибитой траве среди десятков таких же, стонущих и воющих. Он был тих и неузнаваем — грязный и мокрый, как будто обугленный, кое-как перевязанный и на вид мёртвый, изломанный, словно сбитая грузовиком долговязая птица. В боях Ламмио не участвовал, но в тыловых делах разбирался. Он сделал, что мог, чтобы Антеро не был брошен, чтобы ему оказали помощь, чтобы для него нашлось место в госпитальном фургоне, которому ещё было, куда уезжать. Выживет ли он? Выбившаяся из сил медсестра, которая бегло Антеро осмотрела, сказала, что едва ли. Его увезли. Наверное он умрёт. Наверное умер Коскела. Наверное и самому придётся умереть… Ламмио проводил взглядом скрывающийся за поворотом фургон и отвернулся, смаргивая слёзы. Нашёл в кармане портсигар, но вспомнил, что сигареты кончились и больше их нигде не достать. Вспомнил строчку из любимой книги, которую с особым чувством читал давно, милой прошлой зимой, в их землянке, когда Вилхо лежал рядом, устроив голову у Ааро на животе и как будто невидимым напряжением держа её на весу — не давил, только касался пятнистой мягкой щекой: «Вот всё, что я любил». Даже Сампо, и та его покинула. Ааро знал, что не сможет сохранить её и протащить через все передряги, и всё-таки было очень жаль. Но всё же лучше раз и навсегда потерять её из виду, чем смотреть на то, как её разорвёт взрывом, как её застрелят или затопчут. Она пропала ещё до перехода бывшей советской границы. Ламмио было некогда вести её на поводке. Пока отступление было ещё хоть сколько-то организованным, она послушно трусила рядом, до последнего показывая, будто рада затянувшейся прогулке. Но после очередного обстрела на лесной дороге она скрылась в зарослях и больше не вышла. Ааро ждал её, задержался, насколько можно, звал её и искал. Но ничего не поделаешь. Прощай и ты, прощай. Ламмио постарался утешить себя мыслью, что на протяжении трёх лет она была ему верной подругой, но родину покидать не захотела. И хорошо, пусть доживёт свой честный собачий век под каким-нибудь крыльцом в деревеньке среди полей. Ааро грустил по ней и понимал, что другой собаки у него не будет. В жизни есть место только для одной собаки, для одного незабвенного друга и для одной любви. Ламмио оружие в руки так и не взял. Так и пятился, беспомощный и измотанный, вместе с остальными, до последнего дня. Перемирие объявили тёплым сентябрьским вечером сорок четвёртого. Заходящее солнце золотилось в бесчисленных озёрах, цвели под сбитыми сапогами полынь и лебеда, страна лежала в руинах, и впереди простиралась овеянная грустью необозримость будущего. Через пару месяцев вернувшись домой, Ламмио узнал о смерти отца. Его тоже было жаль, но это событие воспринималось как что-то далёкое, естественное и закономерное, словно сход лавины в горах, в которых когда-то провёл позабытое детство и которые давно покинул. Ничто не мешало начать новую жизнь. Внешне она мало отличалась от старой. Та же квартира, те же Беата и Айно, и ребёнок, которого Ламмио мало знал, но к которому скоро привык. Ааро не испытывал к Тауно тёплых чувств — им пока неоткуда было взяться, но мальчик стал полноправным членом семьи, был забавным и не доставлял хлопот, так что Ламмио не имел ничего против него. Они жили теперь не так богато, как до войны, многие дорогие привычки пришлось оставить, но вместе с тем без отца стало житься свободнее. Круг знакомых и родственников поредел. От когда-то имевшегося аристократического статуса ничего не осталось, но Беате теперь было не того — сфера её интересов ограничилась ребёнком, к которому она со всей страстью увядающей души привязалась. Айно и Ааро сами хотели жить попроще, и никого чужого на семейную территорию не допускали. Ламмио повезло — используя прежние отцовские связи и формальные боевые заслуги, он пролез на хорошую, ответственную, но непыльную должность в организации, чья деятельность была связана с обеспечением государственной безопасности. Работа напоминала военную службу, только без формы и устава, без угрозы смерти и без необходимости убивать: строгие распорядки, режим секретности, официальные рамки и важность, которую необходимо на себя напускать, дабы создавать перед начальством видимость, что дело кипит. При должной сноровке и налаженных знакомствах можно было, не перетруждаясь, получать неплохую зарплату и сохранять уверенность в завтрашнем дне. Такая работа Ламмио устраивала. Первый послевоенный год приходилось трудновато, но постепенно всё наладилось. Покатилось размерено и неспешно, скучно и благополучно. В себе Ламмио ощущал мало перемен. Он стал серьёзнее и спокойнее, стал задумчивее и тяжелее. Возраст перевалил тридцатилетнюю отметку, и стала закрадываться мысль, что жизнь пройдена. Впереди лежало ещё много мирных безоблачных лет, много размеренного бега по месяцам и улицам и вместе с тем — пустота, всё так же взывающая к заполнению. Жениться Ламмио не собирался. Правда, Беата деликатно напоминала ему, что в его положении это разумный ход. Спать он может с кем хочет, но надо как-то устраиваться, мужчине нужны полноценный дом, собственное гнездо, жена и дети — как приложение сил, как естественная цель, как содержание досуга и лекарство от скуки, которая, так или иначе, лет через десять-пятнадцать, когда он останется один, охватит его. Наверное, Беата была права, но Ламмио не хотел торопиться. Лет через десять-пятнадцать, если не найдётся ничего лучшего — может быть. Ааро не исключал для себя такого варианта, но пока желания следовать общепризнанной дорогой не испытывал. Семья у него и так была, да и время ещё не вышло — он мог ещё встретить того, кто перекроит всё его дальнейшее существование. Ламмио ждал этого и, сам не зная, на что, смутно надеялся… Айно тоже замуж не рвалась — у неё на то были свои причины, в которые Ааро не лез. Так у них было принято. Работа, неизменные ежедневные труды, приятные домашние заботы и приносимые календарём праздники, смены времён года, доставаемое из шкафа и снова туда убираемое пальто, разная обувь на любую погоду, книги и поездки на природу по выходным — судьба могла бы так и течь год за годом. Но до счастья, покоя и согласия с самим собой было далеко… Проклятая зависимость никуда не делась. Она стала сильнее и неотвязнее. С годами она не утихала, а грызла только злее. Ламмио обуздал её, вернее, загнал поглубже, научился не срываться на близких, ни на работе, ни дома не проявлять раздражения и тоски, он привык сохранять лицо, как бы ему ни было плохо. А плохо ему бывало. При длительном воздержании возвращались и нарастали всегдашние психосоматические симптомы: общее ослабление организма и повышенная утомляемость, боль и воспаления в дёснах и спине, безразличие ко всем делам, пустая агрессия, апатия, маета и отсутствие всяких желаний, кроме одного. Ааро до последнего боролся с собой и не показывал другим своего недовольства, но оттого оно только настойчивее жгло его. Сбросить мучительное внутреннее давление по-прежнему можно было единственным способом. Ламмио нуждался так же сильно, как и прежде. После войны мужчин заметно поубавилось, а оставшимся стало не до глупостей. Но даже если бы их бродили по улицам тысячи одиноких и сотни добрых и ласковых, всё равно среди них не нашлось бы того, который был Ааро нужен. Того, который полностью или хотя бы чуть-чуть его устроил и хоть в малой доле ответил его нуждам. Какие уж там нужды? Хоть что-нибудь, хоть как, не важно, где и за сколько. Вместе с молодостью Ламмио потерял юношескую миловидность и лёгкость. Он сознавал свою теперешнюю степенную красоту и умело её подчёркивал, но всё же понимал, что стал менее привлекателен. Ему стало труднее завязывать необходимые знакомства. Время, условия и обстоятельства заставили его сменить тактику и предпочтения. Это соответствовало и его мироощущению и поведению — он чувствовал себя увереннее, чем прежде, теперь ему в самых разных жизненных аспектах приходилось брать на себя ведущую роль. И в половых сношениях тоже — быстрее и проще было всё сделать самому. С минимумом затрат получить необходимую разрядку и поскорее сбежать, терзаясь от стыда, облегчения и чувства вины… И после можно прожить ещё месяц-другой спокойно, пока снова не заболит, пока нутряная свербёжь не начнёт царапать раскалённой иголкой подлой потребности. Ламмио не рассчитывал найти истинное утешение. Он лишь кое-как держался на плаву, изредка, когда повезёт, перебиваясь никчёмными связями. Все они были гнусными и унизительными — не тем, что было нужно. Ааро не получал от них ничего, кроме чисто механического удовлетворения. Он словно содержался под водой, где всё тихо и глухо, крепился, покуда были силы, но рано или поздно запас кончался, и приходилось вынырнуть, выскочить, выбиться из благочестивой семейной жизни на поверхность, то есть, наоборот, на зловонное дно, чтобы судорожно глотнуть там воздуха. Захватить хоть половинку, хоть четверть, хоть сотую долю любви, в которой он нуждался. Пусть это были только грязь и разврат, пусть в судорожно хватаемом воздухе не было ничего живительного и даже ничего приятного. Но иначе никак. Лёгким требовалось наполниться хоть чем-то. Ему было гадко и противно, но вместе с тем необходимо. Приходилось преодолевать отвращение и переступать через себя. За разгадкой далеко ходить не нужно: раньше он относился к этому гораздо проще, ведь прежде секс был только сексом. Ничто, похожее на совесть и раскаяние, его не мучило, потому что он был пуст как чистый лист. А теперь ему было гадко — потому что он знал, каким это скверное дело может быть честным и замечательным, практически священным процессом. Одно дело — заниматься с любовью с любимым. Другое — предаваться мерзкому пороку с кем попало. И отвратительно — изменять не столько любимому, сколько себе самому, своей памяти о лучшем, своей тяге к прекрасному. И переступать — через собственную гордость… Никогда ещё Ламмио так сильно не хотел избавиться от своей зависимости. Но это было невозможно. Пути решения насущной проблемы приводили к прежнему выводу: ему необходим постоянный любовник. Вновь, как и прежде, раздумывая, Ааро прикидывал, что согласился бы на самый скромный вариант, только был тот удобен. Но врать себе получалось с трудом. Нет, скромный вариант его не устроит — его запросы повысились тысячекратно, и ответить всем требованиям сможет лишь один человек, которого, должно быть, нет уж на свете. Но даже и в скромных кандидатурах не находилось избытка. А если бы и нашлось, легче бы не стало. Любовника нужно было бы как-то увязывать с остальной своей жизнью, с семьёй и работой. У Ламмио не было столько денег, чтобы купить кого-то целиком, навязать свои условия и запретить раскрывать рот без прямой надобности. Нет, пришлось бы изворачиваться, брать человеческим отношением, общением, дружбой, заботой и общностью интересов, пришлось бы играть в любовь, которой не ощущалось бы ни капли. Разыгрывать привязанность, быть галантным и обворожительным, изображать внимание и нежность и строить из себя чёрте что Ламмио не мог. У него всё для этого было — внешность, свобода, относительный достаток. Но не было искреннего к тому стремления. Душевных сил как будто было много, но не получалось их применить. Словно сама его натура, требующая телесного облегчения, в то же время отказывалась служить и тратить драгоценные ресурсы сердца на грязь. Вольно и невольно он берёг себя, пусть не физически, но ещё более строго, с ещё более суровой неприступностью, хранил верность и ждал главного, настоящего и единственного. Завести постоянного любовника было бы удобно, но обманывать придётся не кого-то, а себя самого. Терпеть кого-то раздражающего и надоедливого — а таковыми, как только страсть утолена, покажутся все — было бы ещё более тягостно и уныло, чем единовременно покупать убогую любовь за деньги. Задурить голову какому-нибудь бедному мальчишке — тоже нет. Это было бы слишком подло. Да и чужая молодость Ламмио не привлекала. Выбирать не приходилось, но всё же Ааро тянуло к типажу, повторяющему Коскелу — к высоким, сильным и настоящим как гранитные скалы. Но таких в Хельсинки больше не водилось. Вернее, они водились сами по себе, работали на заводах, ходили по набережным, курили на паромных переправах, открывали перед женщинами двери и носили на руках детей, но все они были неподвластны пороку. Будто невзначай оглянувшись, Ламмио провожал таких мужчин взглядом и чувствовал, как болезненно щемит в сердце, как сквозит в груди ледяная тоска. Этого было не отменить, не исправить… Может быть, это исправила бы другая встреча? Ааро думал иногда, что ему стало бы легче, вернее, не легче, ведь это легко как с обрыва кинуться: найти кого-то, похожего на Халленберга. То есть, на Антеро. То есть, соответствующего тому избранному образу, который мигом бы свёл с ума и заставил забыть обо всём на свете, даже о самом дорогом… К сожалению или к счастью, подобные экземпляры долгое время ему не встречались. Ламмио понимал, что лучше всего было бы найти такого любовника, которому не нужны деньги и игра в чувства. Хорошо бы найти того, с кем можно честно договориться — не любовника, а товарища, которому нужна такая же помощь, какая требуется и ему самому. Судьба лишь раз подкинула сносный вариант — будто в злую насмешку, потому что вскоре отняла. Через несколько месяцев после устройства на работу Ламмио сошёлся с одним своим коллегой. Тот работал в другом департаменте, но по делам службы им нередко приходилось пересекаться. Его звали Яакко, он был старше лет на десять и ничем не походил на избранные идеалы — и слава богу, только не хватало ещё раз влюбиться. В данном случае увлекаться точно не стоило — это было ясно с первого рукопожатия. И с первого же, закрутившегося неуловимым флиртом, разговора стало ясно, что они друг друга правильно поняли. Яакко был, скорее, похож на самого Ламмио — не внешне, а в плане жизненной позиции. Благодаря связям и знакомствам закрепившись в службе снабжения, войну он прошёл благополучно. Под конец ему, как и всем, пришлось повоевать по-настоящему, но лёгкое ранение быстро избавило его от более тяжёлой участи. Он был женат и имел двоих детей, но ещё до войны супружеская верность перестала что-либо для него значить. Спать с мужчинами ему тоже было не впервой. Яакко всех, особенно симпатичных, воспринимал с позиции сексуальной привлекательности, он тоже был своего рода одержим, но его одержимость не доставляла ему беспокойства, а только лишь несла легкомысленные радости. Яакко нельзя было назвать красивым, но он обладал обаянием и харизмой. Высокий, кудрявый, довольно плотный, с изящными руками, элегантными манерами и всегда печально сведёнными бровями, он был само благоденствие, сама снисходительность. От него веяло высокомерием вечного победителя, но это был приятный изъян. Яакко был заметен среди прочих, словно над всеми возвышался. Он относился к окружающим чуть насмешливо, как к детям. Сквозящая в его словах и жестах ирония была не обидной, а даже чем-то лестной его бесчисленным жертвам. Он был общительным и обходительным, щедрым на комплименты женщинам и на приветливые шутки для мужчин, настоящий джентльмен — люди к нему тянулись вне зависимости от пола. Где бы он ни появлялся и в чём бы ни участвовал, происходящее обретало гармонию и смысл — словно непонятная игра получала ведущего, который отлично знает правила. Всё сложилось просто и быстро. Успев от подобного отношения отвыкнуть, Ааро с удовольствием принял ненавязчивые ухаживания, блаженно позволил себя завоевать и без долгих проволочек сдался. Ровным счётом никакой борьбы и не было — Ламмио хотел как следует покувыркаться даже больше, чем Яакко, но тому хотелось разыгрывать в отношениях главную роль, и потому, чтобы не портить ему интерес, Ааро пришлось немного поломаться. На карьерной лестнице Яакко занимал более высокое и устойчивое положение, и в своём ведомстве имел немалое влияние. Не это было первопричиной, конечно, не ради этого Ааро вертел перед ним хвостом. Корыстный расчёт был, скорее, приятным бонусом — нечасто судьба разбрасывалась такими подарками. Во время их короткого романа Яакко в нескольких сложных моментах пришёл к Ламмио на помощь и вообще оказывал всяческое рабочее содействие. Когда Ааро вдруг потребовались деньги, он без всяких сомнений дал, сколько нужно, и словно забыл об этом, но когда Ламмио вознамерился долг вернуть, с той же снисходительностью принял. Ааро полагал, что с незначительными трудностями справился бы и сам — он понимал, как важно сохранить независимость. Сознавал Ламмио и то, что эта связь не будет долгой и никого ни к чему не обяжет в дальнейшем. И всё-таки было лестно. Ааро получил маленький повод собой гордиться. От этой легковесной протекции связь приобретала особую прелесть: как будто удалось совместить приятное с полезным и применить свои истинные таланты по делу. Хоть какую-то выгоду он извлёк из своей проклятой зависимости. Ааро радовало, что от этих отношений приобрёл больше, чем мог ожидать, и уж точно больше, чем отдавал. Никаких чувств, кроме дружеских, никаких отношений, кроме приятельских. В постели с ним Ламмио ничего выдающегося не испытывал — наверное, потому, что сам не горел страстью и не был ласков. Но Яакко был приятнее и достойнее покупаемых за деньги незнакомцев, а главное, с ним было легко и весело. Этого было достаточно. Этого было бы достаточно на долгие годы. Не для счастья, но для удовольствия, благотворного телесного спокойствия и непременного благодушия. Ааро всё устраивало — нечастые встречи в течение дня, редкие ночи на съёмной квартире, несколько поездок загород на выходных. Не нужно было ничего изображать, опасаться, ошибаться или надеяться, очаровываться или разочаровываться — просто наслаждаться сегодняшним днём, жить моментом. Через пару месяцев Яакко также просто, как начал, закончил их отношения. Расставание не было тягостным. В их интрижке не было места для жалоб и упрёков. Всё было очевидно — новизна прошла, жажда утолилась, интерес остыл, всё перепробовано, и далее задерживаться Яакко был не намерен. Он не ходил вокруг да около, и после очередного замечательного свидания сказал, что на этом всё. Ламмио ничего не осталось, кроме как равнодушно пожать плечами и криво усмехнуться. Согласиться остаться друзьями, коллегами, «если что, обращайся», и ничто не мешает впредь по-дружески поболтать, выпить пива или при случае разок повторить пройденное — но вряд ли. Никто не обманут и некого винить. Ааро не показал этого, да и сам себя за это ругал, но всё же в душе остался уязвлённым и несколько раздосадованным. Дело не в том, что им воспользовались, а потом бросили. Всё было честно, он ведь и сам воспользовался и так же без раздумий бросил бы, если бы на горизонте замаячил более привлекательный вариант. На самого Яакко было плевать, но для Ламмио эта связь могла быть действенным методом, чтобы благополучно устроить свою личную жизнь. Если бы он каким-либо образом мог Яакко удержать, то, наверное, попытался бы. Но увы, совершенно никаких рычагов воздействия Ааро не имел. Бороться было бесполезно, пришлось отступить, мысленно заверив себя, что этот человек вовсе не стоит того, чтобы о нём горевать. Жалеть стоит лишь об упущенной возможности. Впрочем, возможности как таковой здесь не было. Лишь крохотный островок спокойствия, на котором удалось сделать краткую остановку, прежде чем снова отправиться в унылые странствия — слоняться поздним вечером улицам, раз в месяц или реже, когда обострившаяся тоска выгонит из становящимся невыносимым дома, заглядывать в заведения, рассчитанные на тайные сведения порочных знакомств. И опять это виделось Ламмио извращением, грязью и обманом. Он не корил себя за свою потребность — он давно смирился, что не может отказаться от этого, так же как не может отказаться от пищи, и всё-таки ему было гадко. Каждый раз в голове проскальзывала тоскливая мысль: «Как бы Коскела это осудил, как бы ему было стыдно и больно, если бы он узнал, чем я занимаюсь без него…» «Чем я занимаюсь, чтобы загасить печаль, которую он во мне поселил». Ламмио получал то, что ему было необходимо, но даже посреди дела чужие несовершенства резали глаза. Его неприятно задевали глупость и мелочность пустяковых любовников, их требовательность и досадная непослушность, ведь никто из них ничем не хотел помочь в деле налаживания контакта. Они, конечно, и не должны были. Не их проблемой было то, что ожидания Ламмио оказывались непомерно завышены. Никто не стал бы терпеть его особенностей, никто не взялся бы потакать его прихотям. Никто не любил бы его — в этом всё дело. Любовь нужно заслужить. И любовь у него уже была, и не могло быть иной. Как же всё-таки Коскела испортил ему жизнь, избаловав своей идеальной любовью. Теперь никто не мог Ламмио удовлетворить. Он вспоминал о Вилхо и хотел именно его, в своих одиноких терзаниях искал ему замену и, конечно, не находил. Коскела не снился, не стоял перед глазами, и даже лицо его с каждым месяцем и годом ускользало от памяти. Но оставалась грусть, растягиваемая на дни и на месяцы мысль, безнадёжная, саднящая, но было в ней и что-то утешительное, как будто ожидание не напрасно, покуда оно длится: «Только бы мне вернули его…» Некому было раздавать обещания, не перед кем клясться, что исправится, что не повторит ошибок — нет, не исправится и повторит. Ааро не верил в провидение и воздаяние, в искупление грехов. Только в вероятность. С наибольшей вероятностью Коскела умер. Но всё же существовал и шанс того, что он томится в советском плену. Узнать наверняка было невозможно. Нужно было только лишь ждать… Антеро тоже было не найти. С тех пор, как он был ранен, Ааро потерял его след. Ламмио не забыл о нём и предпринимал некоторые усилия для его розысков, но, должно быть, не слишком усердствовал. В первый после войны год было много собственных забот и всяческих трудностей, да к тому же как раз тогда завязавшиеся и оборвавшиеся отношения с Яакко занимали мысли. Ламмио крайне удивился, получив от Антеро письмо. Анти писал, что лежит в госпитале в Куопио, и умолял о помощи. Ааро поспешно ответил, послал денег и взялся тут же организовывать себе хотя бы небольшой отпуск на службе — тогда это было непросто. Ламмио безмерно обрадовался открывающейся перспективе. Он понимал, что рано строить воздушные замки, и всё же, едва он дочитал письмо, в душе мигом вспыхнуло торжество — он победил! Его слово оказалось вернее. Без всяких усилий с его стороны, всё сложилось наилучшим для него образом. Антеро сам нашёл его, сам просил, сам давал в руки оружие и сам загонял себя в угол. Осталось только принять этот чудесный дар и грамотно распорядиться предоставляющейся возможностью. Теперь Анти никуда от него не спрячется и станет тем, кем Ламмио и хотел его видеть изначально — своей послушной игрушкой и идеальным любовником. Наверное, будет трудно, но Ааро решил не жалеть сил и средств. Антеро всё ещё был ему нужен, и будет нужен всегда — даже Коскела этого не отменил бы. А главное, склонить Анти к отношениям — это действенный способ решить свои проблемы. Даже если отношений придётся добиваться шантажом и не совсем честными методами — пусть. Ламмио вовсе не обязан быть благородным и великодушным. Если Антеро нуждается в помощи, а тем более, не для себя, а для своей страдающей семьи, то придётся ему за это расплачиваться — в радость ему это будет или нет. Ааро со своей стороны постарается, чтобы было в радость и чтобы никто не страдал, но всё же первоочерёдная задача — собственное удовлетворение, а чужое благополучие на втором месте. Конечно, сперва Антеро необходимо будет вылечить, но за этим дело не станет. Так даже лучше — пока он выздоравливает, будет время приучить его к верному ходу мыслей, вложить в его голову, что требуется. Ааро был уверен, что сумеет создать у него нужный настрой, опутать его и, используя его семью, устроить всё так, что Анти никуда не денется от необходимости проявлять благодарность. Принуждать его в прямом смысле Ламмио не собирался — это менее действенно, чем аккуратное психологическое давление и ласковое дружеское участие. Никаких резкостей, ультиматумов и спешки, торопиться некуда — если есть, ради чего терпеть, то можно и потерпеть. Никаких кнутов, одни сплошные пряники, но вместе с тем надо сразу дать понять, к чему всё придёт… Так Ааро намеревался поступать, составляя в голове примерный план действий. Он был уверен в себе, когда говорил Антеро «до встречи» — и оказался прав. Значит, и сейчас нужно верить в свои силы и твёрдо следовать намеченной линии. Давнишняя мечта воплотится — и ничего в этом нет удивительного. И встреча с Антеро не разрушила иллюзий. Лежащий на убогой больничной койке, Анти был разбит, болен и крайне худ. Ламмио заранее постарался нагнать на себя романтический настрой, но всё же не ощутил ничего, кроме жалости, сожалений и лёгкой брезгливости. В своём нынешнем состоянии Антеро отнюдь не вызывал страстных желаний. Ааро поспешно уверил себя, что это ерунда. Ничто не потеряно безвозвратно, восстановить его до презентабельного вида — лишь дело времени, ухода и питания. Антеро был благословлён такой красотой, которой нипочём возраст и переносимые тяготы. Пусть он уже не станет лучше, чем был прежде, но его неисчислимые богатства содержались в самих его линиях и чертах лица. В прозрачной голубизне глаз, в белизне волос и синих веточках вен, хрупко проступающих под впервые потерявшей броню загара и грязи кожей. От своих ран от стал тонким и слабым, но в этом улавливалась особая аистиная прелесть. Ламмио отметил про себя, что этого вполне достаточно, что Анти ему по-прежнему нравится, и будет нравится ещё сильнее, когда поправится. Ааро приведёт его в порядок, научит правильному поведению и перестроит под себя. Да, это будет затратно, но оно того стоит. Было и ещё кое-что, грустное, но вместе с тем и обнадёживающее. Ламмио уже смутно помнил о том, какую бурю чувств испытал, встретившись с Антеро впервые в сорок первом. Да и вообще все те глупости теперь воспринимались как чудачества юности, а дурашливой наивной юностью считалось всё, что было до войны: та чепуха, которой его пичкала Беата, стихи Халленберга и поэтический образ, в котором Ламмио видел себя, несказанное душевное волнение, непреодолимая тяга, возникающая при пересечении с особыми людьми… Время этого миновало. Ааро больше не узнавал и не ощущал в Анти того, что могло бы свести с ума и довести до отчаяния. То ли Ламмио сам повзрослел и угомонился, то ли Антеро опустел и представлял собой лишь оболочку, всё ещё прельстительную, но больше не толкающую в пропасть. Что-то дорогое ушло безвозвратно. Но, с другой стороны, это и хорошо. Ааро не хотел терять голову и впутываться в неприятности, как это бывало с ним не раз в той далёкой юности. Больше он не мог поступать безрассудно — он был в ответе за своих родных. Он не мог жертвовать своим домом и репутацией, благосостоянием и положением на службе. Если бы роковая страсть вдруг охватила его с дикой пламенной силой, это стало бы катастрофой — он не хотел этого. И внутренний голос с умудрённой печалью подсказывал, что больше этого с ним не случится. Он более не способен совершать глупости. Ааро не жалел об этой потере и душевном оскудении. Он вовсе не жаждал безумной любви, он хотел стабильности и покоя. И на какую-то минуту ему показалось, что с Антеро обретёт их… На прощание Ламмио потрепал его по голове. Это должно было быть так волшебно, как когда-то мечталось — взглянуть сверху вниз, по-хозяйски коснуться его жестковатых волос, ощущая его тепло и свою власть. По телу пробежала волна мурашек, но это был лишь далёкий отголосок настоящего будоражащего чувства. Словно вздох о лучших временах — обещание радости, любви и мук в бесконечности ночей. В затравленном, виноватом и несчастном взгляде Анти был лишь отзвук злости и непокорности. Уже не волк, не решающийся оскалить клыки, а только лишь старый, израненный и прибитый пёс, забывший прежние обиды и неуверенно виляющий хвостом всем встречным. Здесь нечего было ломать. Не к чему принуждать, не с чем бороться — Антеро был очень слаб, почти совершенно безволен. Ааро явственно ощутил, что запросто теперь приручит его и добьётся от него всего, чего захочет: признательности, привязанности, а там и нежности, и любви, и постели. От тела многого ожидать не стоит, но Ламмио готов был довольствоваться и малым. И пусть в этом не будет знаменательной победы и ослепительного счастья, но ведь не они Ааро нужны. Ему нужно регулярно заниматься сексом и испытывать к человеку хоть что-то, чувствовать отклик — и всё будет в порядке… Так Ааро думал, уходя из госпиталя после первой встречи с Антеро. Спускаясь по лестнице, гладя перила той рукой, которой погладил его, прикидывал, как организовать переезд в Хельсинки, к кому из знакомых обратиться (у Яакко имелись связи практически везде) и в какую клинику Анти пристроить. С лёгкой досадой Ааро размышлял и о том, что в Хельсинки придётся перетаскивать всю немалую семейку — пока их никуда не сбагришь. Перво-наперво нужно их облагодетельствовать и заручиться их поддержкой — дело маетное, но тогда Анти точно не отвертится… Но весь этот коварный, пусть пока и туманный план оказался раз и навсегда перечеркнут одним простым фактом. У Антеро нашёлся защитник, против которого Ламмио оказался бессилен. Ааро познакомился с женой Антеро, Люти. Она оказалась одного с Анти возраста, милой и простой женщиной, немного недалёкой или же просто отупевшей от горя, испытаний и тревог. От неё так и веяло провинциальностью и жалкой суетой. Ламмио привык к интеллигентному обществу Айно и Беаты, и Люти показалась ему довольно никчёмной. Но как раз это играло Ааро на руку. Он быстро задавил её великодушием и щедростью, привёл в трепет своей деловой хваткой и чуть высокомерной холодностью. Ламмио скормил ей парочку рассказов об общем с Анти боевом прошлом, так что Люти полностью ему доверилась и с тех пор смотрела на него как на божество — всесильное и доброе, но внушающее робость и священный ужас. То, что надо — пусть будет благодарна, пусть уважает, побаивается и пусть даже думать не смеет в чём-либо перечить или вообще усомниться в мудрости и благородстве благодетеля. Он взялся помочь Люти устроиться. В Куопио она с тремя детьми бедствовала и ютилась в какой-то каморке. Выглядели они, как и положено хлебнувшим горя беженцам. Ламмио же вид имел более чем солидный и, обратившись в городскую контору и поспрашивав, где надо, в тот же день снял приличную комнату, в которую помог им переселиться. Поначалу Ааро не вглядывался в их измождённые лица и воспринимал их всех четверых как единую массу грязного тряпья и несуразности. У каждого было своё имя, возраст и голос, но все они в целом были лишь помехой и балластом, который какое-то время будет волочиться за Антеро следом. При подобном мнении Ламмио пребывал целый день, целый вечер и ночь, которую провёл в дешёвой городской гостинице, вертясь на неудобном матрасе и развлекая себя фантазиями о том, как ему будет с Анти хорошо. Но на следующий день он пришёл к Люти, чтобы продолжить разыгрывать благодетеля или и в самом деле им быть. Тут-то это и произошло. Люти впустила его и, попросив подождать, занялась вознёй с захныкавшим младшим ребёнком. Ааро хотел уйти, но сразу как-то не вышло, а сбежать без объяснений было бы невежливо. Он сел на единственный свободный стул, огляделся и поймал устремлённый на себя с другой стороны комнаты взгляд. Ламмио впервые присмотрелся к этому ребёнку — к мальчику лет десяти, к Сакари. Он был очень похож на Антеро. Даже, скорее, Антеро похож на него, потому что Анти совершенством не был, а этот мальчик явно был. Юная, нежная и хрупкая копия, только улучшенная, исправленная, лишённая досадных отцовских недостатков вроде безвольного подбородка, нехорошей формы ушей и лёгкой асимметрии лица — Антеро она не портила, но всё же искажала впечатление, заставляя замечать, что усмешка у него как будто бы всегда съезжает набок. Его уменьшенная версия была безупречна — обогащённая многими едва заметными, но драгоценными, составляющими неуловимость совершенства преимуществами и словно бы выполненная из более дорогих, качественных и долговечных материалов. Сакари не походил на идеал, потому что все прежние идеалы неловко и безуспешно пытались с ним сравниться. Сложно судить о красоте ребёнка — неизвестно, во что она разовьётся, но Сакари в ещё большей степени, чем его бедный отец, обладал такой сражающей, могущественной и гордой красотой, которой нипочём годы — ни старость, ни юность. Он всегда будет прекрасен. До чего же славный у них получился мальчишечка… Он и сейчас, в падающем из окна солнечном пропылённом свете, был безмерно красив, насколько только может быть красив ребёнок. Неухоженность, болезненная худоба и обноски его не портили, ведь их искупали чистота детства и ангельская миловидность черт. Крошечный бриллиант в грязи и царапинах, как голубёнок устроившийся с ногами на скомканном старом одеяле. Но глаза абсолютно правильные — более яркие, пронзительные и светлые, чем у Антеро. Те самые глаза в пушистых и длинных белых ресницах, и смотрели они точно тем, грустным и ласковым взглядом, который Ааро когда-то наивно приписывал Халленбергу, взглядывающему на него сквозь других, повторяющих его людей. Никто ещё не повторял его так точно. Вернее, ни в ком не могло быть столь истинного обещания. На минуту Ламмио озарило печальным и нежным воспоминанием: Исмо, его первый школьный друг, в которого Ааро, ещё того не зная и не умея, по-детски влюбился. Припомнились все, кто были после — все ничтожные, неточные, слабые и далёкие воплощения, заставлявшие его сердце биться, делавшие его счастливым, терзавшие и покидавшие его. Именно этого Ааро искал — таких глаз, такого света, такой прелести… Если в ком Халленберг и отразится, если в ком и проснётся по-настоящему — так в этом волшебном ребёнке. Но не сейчас. Конечно, не сейчас. Ещё очень нескоро — он маленький, он пока ни о чём не догадывается, но все эти тайны, высоты и пропасти заложены в нём, как божественные образы красоты и сладости в крохотном семечке цветка. Очнувшись, Ламмио неспешно поднялся и вышел из комнаты, ускорил шаг, оказался на лестнице, на улице и только за углом дома остановился. Сердце его тяжело и глухо билось, кололось словно об усеянные гвоздями рёбра. Чертыхаясь, Ааро дрожащими руками попытался закурить. Он думал: «Всё пропало». Думал: «Только не это». Только не снова! Что же это будет? Куда это его приведёт? Что делать, как вести себя? Если он хотел и боялся окунуться в страсть, которая его уничтожит, то вот она… Но нет, пока он в безопасности. И пребудет в ней ещё долгие годы — есть время подготовиться в неизбежному. Реальную угрозу этот мальчик будет представлять только когда вырастет, а пока они оба ограждены друг от друга. Сакари — нерушимой бронёй юного возраста, Ааро — рамками приличия и поведения, которые никогда не нарушит. Сакари защищён куда надёжнее, чем был защищён Антеро своей природой, чем был защищён тот погибший на Зимней войне парень, Эрик, своей агрессией. Сакари укрыт самим временем. До Антеро можно как-то добраться, до Сакари — невозможно никак, потому что его самого как будто ещё нет. Но он будет. Об этом Ааро не сможет забыть. Не сможет выкинуть этот факт из головы. Не сможет не ждать обещанного свидания… Ламмио понимал, что больше не сможет жить спокойно. Вернее, спокойно он никогда и не жил. Прежде он думал, что не сможет жить спокойно, покуда знает, что Антеро где-то существует со своей красотой. Но тот вариант, что раскрывался перед Ааро теперь, был труднее. Теперь ему придётся ждать. Отсчитывать годы с мучительным и радостным осознанием того, что он обречён. Обречён опять влюбиться, чёрт знает как увлечься и натворить несусветных глупостей… Мало ли, на что он окажется готов, чтобы заполучить этого мальчика? Впрочем, может быть, годы его излечат, образумят? Ааро сумеет справиться с собой, и буря минует — достанется ему этот мальчик или нет, небеса не упадут на землю, твердь не разверзнется, и всё будет хорошо? В этом-то и пытка: долгие годы терпеть и надеяться, не зная, чего ожидать от себя и чего от него. И ничем тут себе не поможешь. От этого не откажешься, бороться с собой бесполезно, и уже поздно. Даже забавно: Ламмио расставлял свои нелепые капканы для Анти, а попался сам — теперь сам никуда не денется. Сам пойман крепче некуда… Всё то, что, казалось, было оставлено в прошлом, всколыхнулось в нём с небывалой яркостью. Этот чёртов Халленберг — волшебник и магнит, и он в этом ребёнке, вернее, в будущем этого ребёнка. В этом мальчике заветная мечта, и с каждым днём она будет становиться всё ближе, как зарево надвигающегося пожара. Он будет расцветать, наполняться красотой, служить ей, так верно и искренне, как ещё никто — Ламмио отчего-то был в этом уверен. В деле красоты и прелести этот мальчик превзойдёт своего отца и всех предшественников, да и самого Халленберга — отчего-то в этом Ааро был уверен тоже. Ламмио справился с сигаретами, закурил и, подрагивая, пошёл вниз по улице. Неведомое будущее лежало недостижимо далеко, горизонт тонул в тумане, но Ааро уже сейчас спешил окинуть беглым взглядом свою дальнейшую судьбу. Сакари… Подобраться к нему поближе и добиться взаимности? Как нелепо думать об этом сейчас. Неловко, неправильно, да пожалуй и преступно допускать подобную мысль в отношении человека, который пока ещё является ребёнком… И всё же Ламмио её допустил. Где он будет через десять лет? Если он предпримет некоторые усилия, то привяжет семью Антеро к себе, а значит и мальчика, и через десять лет они окажутся друг от друга неподалёку. Но где будет Сакари? Каким он вырастет? Чудесным воплощением Халленберга или кем-то совершенно иным, чужим и неизвестным? Как бы там ни было, через десять лет в его глазах Ламмио будет стариком, уважаемым, достопочтенным и надоевшим, или же гнусным и гадким, если совершит неосторожный шаг, где-то проколется и раскроет свои намерения… О какой взаимности можно мечтать? Нет, это невозможно. И думать нечего… Словно в упрёк, в памяти вспыхнул далёкий эпизод из собственной юности: тот безумный старик, якобы влюбившийся в Ааро — Олави. Что-то привлекательное в нём было, но кроме обусловленного стихами и глупостями физического влечения Ламмио испытывал к нему лишь презрение, смесь злости и жалости. Неужели его самого ждёт такая же участь? Ну нет, зачем уж так себя хоронить! Олави, помнится, было за шестьдесят — даже удивительно теперь, как Ааро угораздило связаться с подобным субъектом. С Сакари у него разница в возрасте не так уж велика. Через десять лет Ламмио будет сорок. Нет причин сомневаться, что он будет прекрасно себя чувствовать и отлично выглядеть. Вот только едва ли это поможет ему в столь унизительном деле, как подлые попытки соблазнить молодого парня… Да, возможен такой вариант, что Ламмио удастся как-то к нему подобраться, исподволь воспитать его и выкроить из него свою послушную игрушку. Наивные сказки: искренность, привязанность и радости плоти, которые продлятся для Ааро до последнего на земле… Нет, при всей своей самонадеянности, на такое Ламмио не стал бы рассчитывать. У Сакари ведь семья, родители — они его главные ориентиры. Неизвестно, насколько близко Ламмио удастся к нему подкрасться, но в любом случае его влияние будет лишь косвенным. Да и не хотел Ааро так поступать, ведь это ужасно — с самого начала вмешиваться в чужую жизнь и портить её. Нет, этого не будет. Хотя бы потому, что Ламмио сам прошёл через подобное — Беата ничего плохого не делала, и всё равно непоправимо его искалечила, безбожно задурила ему голову, а толку для себя так и не добилась. При наихудшем (или наилучшем?) раскладе Сакари окажется своевольным и неуправляемым, никакому влиянию не поддастся, и никакого Халленберга в нём не обнаружится. Сакари будет на Ламмио наплевать и он не найдёт в своей чистой и праведной жизни для воздыхателя места. Ааро придётся довольствоваться ролью далёкого наблюдателя, лишь смотреть на него и грустить — хоть бы так и было. Хуже (или лучше?) будет, если он Ламмио раскусит и, не испытывая ответной симпатии, благодарности или жалости (или на что ещё можно рассчитывать?), начнёт использовать в своих целях и доведёт до разорения и гибели… Какая же всё это чушь! Зачем он так далеко загадывает? Может быть, ничего не будет. Может быть, Ааро ошибся. Что ещё из Сакари вырастет, каким человеком он станет? Может быть, он пойдёт совершенно иной дорогой и к своему совершеннолетию от Ламмио окажется бесконечно далёк… Впрочем, нет. От судьбы не уйти. Через месяц Ламмио перевёз их всех в Хельсинки и поселил в оставшейся от Халленберга квартире. Антеро пристроил в хорошую клинику, детей отправил в школу, а для Люти подыскал работу. Эти овечки были скромны, пугливы и, принимая милости, не наглели, но всё же невооружённым глазом было видно, в каком бедственном положении они находятся. Им требовалась прорва всесторонней помощи, заботы и внимания. Ааро тратил на них гораздо больше денег, чем планировал, и отдавал им много больше времени и душевных сил, чем мог себе позволить. Он не мог урезать эти траты. Не то чтобы они облегчали его совесть, искупали грехи и очищали душу — нет, Ламмио иногда здорово злился на невольных кровопийц и, скрывая это от собственной семьи, порой сам едва сводил концы с концами и влезал на работе в долги. Всё-таки слишком много народу сидело на его шее, и на службе ему приходилось пускаться на всяческие ухищрения, лишь бы получить побольше. Выгода от этой каторги была одна — Сакари рос здоровым и счастливым и понимал, кому этим обязан. Но это понимание вовсе ничего не гарантирует. Скорее наоборот. Но Ламмио не мог отступить. Так же, как он прежде не желал отказаться от Антеро, так он теперь не мог отказаться от мысли, что однажды получит его же, только в улучшенном виде, как свою высшую награду. Даже если этого не случится, само ожидание — уже награда. Недоступность цели заставляла Ааро против воли быть благородным, великодушным и бескорыстным — даже смешно, до какой отчаянной благотворительности он докатился, и всё ради чего? Не ради надежды, и даже не ради маячащей в дали лет теоретической возможности, а лишь ради самого факта наличия в его жизни избранной красоты. Ааро часто встречался с Люти, во всём ей помогал и даже несколько раз сводил её в ресторан и в театр. Из корыстных ли побуждений? Безусловно. Ламмио нужно было заручиться её поддержкой, её преклонением и бесконечной благодарностью, которые хоть в малой доле передадутся её детям. Со старшей дочерью Анти, Сирккой, Ааро тоже познакомился чуть ближе. Она была чудесной и очень красивой девочкой, но ей повезло — она целиком пошла мать, и от Антеро ей не досталось даже разреза глаз. Ламмио водил её в разные интересные городские места, помогал с учёбой, расписывал, в какие институты она сможет поступить и какую профессию выбрать. Он даже познакомил её с Айно. Ааро попросил Айно немного подружить с Сирккой — приодеть её, поводить по магазинам, по-женски развлечь и тактично донести до неё главную мысль: благодетелем не увлекаться. Ламмио понимал, что ходит здесь по тонкому льду — нельзя давать Сиркке поводов для сердечных заблуждений, нельзя, чтобы эта наивная козочка в него влюбилась. Пообщавшись с Сирккой, Айно со знанием дела уверила его, что этого опасаться не стоит. Сиркка нужна была для другого — для уважительного восторга и почитания, для понимания перспектив, которые откроет перед этими оленятами столица. Ведь в Хельсинки они не задержатся — Антеро и Люти только и твердили о том, как жаждут сбежать обратно в неведомую глушь, из которой вылезли. Что ж, пускай. Если они не удержат в деревне в Сиркку, то не удержат и Сакари. И вполне естественно, если дети, отправившись в самостоятельное плавание, прибегнут к помощи того, кто им всегда помогал. С Антеро было труднее всего. Он один мог что-то заподозрить, а заподозрив, предпринять меры к обороне. Как любовник, Антеро больше не был привлекателен. Вернее, Анти был по-прежнему красив, годы ему даже шли. В клинике, в чистоте, при сытной кормёжке и грамотном лечении он быстро пошёл на поправку и вскоре заискрился жизнью, довольством и природным лукавством. Он залоснился как ухоженный домашний кот и, подобно тем же ласковым кошкам, принимался источать глухое мурлыканье, стоило на него бросить взгляд. Он был благодарен, покладист и добродушен, многое говорило о том, что его можно было бы взять — только руку протяни, только намекни, помани, и он долго противиться не станет. Но Ааро решил не трогать его. Не потому что совсем уж не хотел. Нет, тень былого желания горячей искрой порой рассекала сердце и болезненно волновала — особенно в те редкие моменты, когда Анти выжидающе поглядывал и тут же смущённо отводил глаза. Особенно в те дни, когда Ламмио нуждался в физической любви и подолгу не мог нигде её добыть. Но Антеро был теперь недосягаем для низменной похоти и коварных планов. Воспользовавшись им, Ааро одним махом перечеркнул бы свой благородный образ бескорыстного рыцаря, который так тщательно выстраивал. Ламмио не нужен был раздор в этой семье и душевные метания Анти, к которым непременно приведёт возобновление связи. Ааро не нужно было, чтобы Сакари, сейчас или годы спустя, узнал об унизительной плате, которую его отцу пришлось принести ради семейного благополучия. Ламмио рассчитывал получить эту плату от другого. От Анти ему теперь требовался не секс, а доверие и благодарность, видимость честной мужской дружбы, позволение помогать и быть рядом. И потом, каждый раз, встречаясь с Антеро, Ламмио чувствовал незримый холодный укор. Будто ледышка прокатывалась вдоль позвоночника, потому что в глазах Анти он видел ясное отражение других, слишком уж похожих на эти, глаз — их осуждение и сожаление, будто заброшенное из будущего. Неудобство вскидывалось в душе от мысли о Сакари. Смотря на Анти, нельзя было не подумать о его сыне. Нельзя было не почувствовать, что Антеро по всем параметрам уступит сопернику, который пока не явил себя и не вышел из сохраняющей тени. Но выйдет обязательно, и даже если Ламмио ничегошеньки не достанется, всё равно — он будет в тысячу раз лучше, чем Анти. И потому Антеро заранее проигрывал. А Ламмио всегда стремился к совершенству, пусть и недостижимому, и, мечтая о лёгких путях, выбирал всегда самые сложные — держа в руках милых синиц, смотрел на журавлей. Пусть Ааро вечно твердил себе, что готов довольствоваться малым — да, готов, но лишь до той минуты, пока впереди не заблещет большее. Но Анти всего этого не объяснишь. Нужно было как-то усыпить его бдительность. Не чувствуя к тому искреннего порыва, Ламмио не мог разыгрывать любовный интерес. Но изображать грустное благородство у него получалось — это было недалеко от истины. Изредка навещая Антеро в клинике, Ааро вёл себя деликатно, осторожно и напускал на себя таинственную задумчивость. Он старался встречаться с Анти пореже — только душу травить, и себе, и ему. Но совсем не ходить было бы подозрительно, и потому приходилось пересиливать себя. Ааро было трудно с ним видеться. Тягостно и неловко — как с бывшим возлюбленным, от которого отказался, но которого всё ещё хочешь, хотя бы потому, что помнишь, каково это. Чувство вины жгло отгоревшее сердце вместе с ощущением собственной низости. Только с Антеро Ламмио чувствовал себя подлым, хотя никак не мог понять, что именно подлое совершил. С самим Сакари проблем не возникало. С Люти и Сирккой Ламмио был вежлив, равнодушно мягок и снисходителен — их он не боялся и чувствовал себя уверенно. При Сакари Ааро ощущал себя немного скованно, но в целом всё шло гладко. С детьми как таковыми Ааро был с недавних пор знаком. Тауно был примерно такого же возраста — несколькими годами помладше, и Ламмио быстро научился с ним ладить. Не было дружбы или душевной близости, но Ааро сумел так себя поставить, что Тауно его уважал и чуть-чуть побаивался. Также требовалось действовать и с Сакари: быть добрым и щедрым, но без заискивания. Не допускать панибратства, быть внушительным, строгим, холодным и неприступным и вообще поменьше обращать внимания на детские глупости. Не шутить, не болтать и не играть с ним, и даже смотреть на него пореже. Ааро не оставался с ним наедине, а если всё-таки было необходимо куда-то Сакари отвести, чем-то помочь или лично поговорить, то Ааро был сдержан и немногословен. Сакари реагировал ожидаемо — при появлении Ламмио умолкал, замирал, смущался и только смотрел во все глаза. Ааро этот изучающий васильковый взгляд иногда казался пугающе проницательным, печальным, ласковым и сожалеющим, словно пронзающим душу насквозь… Но Ламмио знал, что ошибается. Ничего в этом мальчике быть не могло, кроме невинности и наивности. Видеть в нём иное — такое же извращение, как видеть в нём кусок мяса. Он был честным и добрым, открытым миру ребёнком. Конечно, дети тоже иногда бывают злыми и жестокими, но Сакари окружала славная и любящая семья. Ничто не могло его испортить. И Ламмио тоже не собирался мутить чистую воду его души. Правда, Люти жаловалась, что Сакари, растущий так или иначе без отца, не очень-то слушается. Он хулиганит, грубит и прогуливает школу — чего ещё ожидать при вступлении в переходный возраст? Но при Ламмио он превращался в ягнёнка и вёл себя примерно, тихо и скромно. Должно быть, дело было не в страхе, а в самом образе, который Ааро заработал в его глазах. По крайней мере, Ламмио надеялся, что был таким: таинственным благодетелем, появляющимся в их жизни, чтобы решить все проблемы, великолепным и непостижимым героем, разительно отличающимся от тех людей, в среде которых Сакари рос. Ааро чувствовал, что, как и в случае с Антеро, достаточно руку протянуть — и Сакари к нему доверчиво потянется. Но Ааро не протягивал. Он опасался своей натуры. Следовало держаться от этого ребёнка на охранительном расстоянии. Нельзя было задерживать на нём взгляд и ловить своё отражение в его прелестных синих глазках, любоваться его пробуждающейся красотой, умиляться его непосредственностью, в которой уже проступала грядущая жёсткая и льдистая мужественность, мечтать о том, каким он станет однажды — всё это под запретом. Ламмио одёргивал себя каждый раз, когда его мысли самовольно утекали в непозволительную сторону. Он понимал, что играет с огнём, что ходит по краю пропасти, и пусть пропасть надёжно огорожена, всё-таки в воздухе веет опасностью. Ааро ровным счётом ничего предосудительного не делал, и всё-таки ощущал себя обманщиком и разбойником, коварной лисой, забравшейся в курятник и уверяющей саму себя, что ничуть не голодна и никому вреда не причинит. Это-то и пугало — от пропасти его уберегало лишь собственное благоразумие. Но можно ли быть в нём на сто процентов уверенным? Слишком часто Ааро относился к живым людям как к игрушкам. Он нарушал моральные нормы и не раз поступал жестоко и до подлости расчётливо, и оттого собственная нравственность доверия не внушала. Сексуального влечения у Ламмио в данном случае не возникало и пока возникнуть не могло, но рано или поздно что-то такое на глубине шевельнётся, и Ааро не хотел, чтобы шевельнулось раньше приличествующего срока. Его ужасала мысль, что проклятая зависимость может толкнуть его на преступление. Конечно же Ламмио не считал себя больным извергом или растлителем, он понимал, что хорошо, а что плохо, что возможно, а что недопустимо. Как-либо проявлять интерес в отношении ребёнка — как раз недопустимо. Интерес Ламмио был направлен исключительно на будущее. Но ведь когда-нибудь будущее начнёт перетекать в настоящее. Ааро твёрдо решил, что если и решится как-то намекнуть Сакари на свои чувства и желания, то лишь после его совершеннолетия — не потому что так уж берёг этого мальчика, а потому что берёг себя. Но как запретить желаниям и чувствам возникать и бередить душу раньше срока? И что самое неприятное — вдруг Антеро догадается? Ааро не в чем будет обвинить, но в чужих глазах всё это будет выглядеть крайне скверно… Но все опасения оказались беспочвенны. Долго такое положение не продлилось. Прожив в Хельсинки чуть больше года, Антеро достаточно окреп и вознамерился уехать в деревню, в Лапландию. Специально ли он захотел скрыться в самом далёком медвежьем углу? Да, наверное. Анти подозревал что-то недоброе. Ламмио чувствовал, что так и не смог купить его доверие. Что ж, справедливо. Ааро не был против их отъезда — даже хорошо будет снять с себя постоянную заботу об этом беспокойном семействе и уделить больше внимания собственной жизни и родным. Пока Сакари мал, нет разницы, рядом он или далеко. Даже лучше, если далеко. Даже лучше видеть его пореже — увлекательнее, интереснее и волнительнее наблюдать, как он изменился, как вырос, как похорошел, как приблизился к идеалу. Ламмио выговорил себе позволение приезжать к ним в Савукоски два раза в год — этого было достаточно. Достаточно было главного — в этих редких посещениях видеть, как все ему рады. Как Сакари ему рад — как улыбается, как с искренностью и доверчивостью льнёт к дорогому, навёзшему подарков и гостинцев гостю. Встречаясь с ним очень редко, Ламмио мог чувствовать себя свободнее. На прогулке с ним и Сирккой мог тоже улыбаться и говорить, мог погладить Сакари по голове, шутливо потрепать — в этом не было ничего плохого. Ааро мог наслаждаться его всё более узнаваемой и характерной красотой. Это любование не несло опасности, которая, может быть, возникла бы при продолжительной близости. Ламмио ничего от этих посещений не получал, кроме радости и грусти. И туманных обещаний, которые всё никак не развеивались. Всё длилась, звала тихонечко смутная надежда, как звали и сами эти бесконечные северные болота и пустоши, и этот пронзающий душу насквозь, ни о чём не догадывающийся и вместе с тем знающий обо всём, ласковый, светло-синий взгляд.