Elisenvaara

О том, что Коскела жив и находится в советском плену, Ламмио узнал только в сорок седьмом, уже после того, как проводил Антеро в Савукоски и вернулся к своей обычной размеренной жизни — к семье, работе, необременительным домашним хлопотам и случайным любовникам. Если бы не необходимость ввязываться в эти грязные знакомства, жизнь была бы безоблачной. Рано или поздно она таковой и станет. Ламмио рассчитывал, что постепенно освоится, почувствует себя более уверенно и научится избегать ошибок. Но пока на ошибках приходилось учиться и учиться. Ему не всегда везло. Несмотря на исторически сложившуюся лояльность общественности, по закону гомосексуализм в Финляндии был наказуем — сказывалось наследие Российской империи, а потом и нацистской Германии. На деле до уголовного преследования доходило очень редко, но после войны гайки стали закручиваться. Как ни был он осмотрителен и осторожен, несколько раз Ламмио обжигался. Его пытались ограбить и избить, пару раз он попадал в неприятности, из которых не без труда выпутывался. Один раз он даже заболел чем-то пакостным, но через месяц тщательного лечения поправился. Это прошло для него без физических последствий, но поселило в душе, кроме досады, ещё и унизительный страх, гадостное мелкое беспокойство, которое теперь никогда его не покидало. Секс становился для него всё более тягостным бременем, а потребность лишь возрастала. Незатухающий внутренний огонь требовал проклятого топлива, и бороться с этой тягой было бесполезно. Ламмио не оставлял попыток найти хоть сколько-то постоянную и надёжную связь, но каждый раз или терпел неудачу, или же сам отказывался от неудовлетворительных вариантов. Он понимал, что это дело времени — однажды он найдёт то, что ему подходит, или же от безысходности смирится с данностью. Но судьба не предоставила ему многих лет, чтобы отчаяться, успокоиться и оставить притязания на счастье и совершенство. Вместо этого она снова подала ему далёкую надежду на лучшее — иллюзию, в которую удалось поверить. Как ни мизерна была вероятность того, что Коскела выжил, всё же Ааро регулярно по своим налаженным каналам наводил о нём справки. Для Ламмио, бывшего командира роты, это было достаточно просто. Он держал эту область под контролем — занимал формальные должности в различных солдатских комитетах, числился участником столичных общественных организаций, занимающихся возвращением военнопленных домой. Договориться с Советами в нынешних условиях было чертовски трудно, но никто не был забыт и брошен. Боролись за каждого пленника, хоть борьба была по большей части бесплодной. Те, кому посчастливилось вырваться из лап врага, нуждались в помощи. Вернувшиеся военнопленные искали родных, да и без того множество сирот и калек находились в бедственном положении. Семьям беженцев нужно было где-то жить, где-то работать, как-то устраиваться. Сняв с себя заботу о семье Антеро, вернее, о семье Сакари, Ламмио окунулся в эти новые заботы — вновь ничуть не бескорыстно. Он помогал, чем только мог, а мог он немало, ведь работа его ведомства, кроме прочего, была связана с выправлением документов. Он жертвовал своими силами, временем и деньгами. Коллеги и знакомые прямо удивлялись его благородству и альтруизму. Внутренне над собой посмеиваясь, Ааро признавал, что и впрямь может сойти за добропорядочного, очень хорошего, прямо-таки золотого человека. Но сам-то он знал, что своей щедростью пользуется себе на благо и ничуть не брезгует осторожно намекать и затем великодушно принимать испуганную благодарность от тех, кто готов её предоставить. Но это не было выходом. Потерянные, жалкие и сломленные, уродливые от пережитого, доведённые до крайности мужчины его не привлекали — разве что, на один раз, если уж совсем ничего другого не подворачивается. Вообще же всей этой чепухой Ламмио занимался ради одной маленькой, практически ничтожной надежды — что Коскела жив. Пока не доказано обратное или пока желанный образ совсем не истлел в памяти, можно продолжать искать его. И Ааро продолжал, потому что чувствовал — и может быть, это была любовь — печаль, нежность и ревность к его земной недосягаемости. И злость — на всех, кем безуспешно пытался его заменить. И трепетное, прожигающее желание — быть с ним, а не абы с кем. Коскела должен быть рядом, и то, что его нет, угнетало, бесило и мучило. Пусть только этот мерзавец вернётся, и мало ему не покажется! Пусть только вернётся, и уж тогда Ламмио возьмётся за него как следует, да, спросит с него за все эти одинокие маетные годы, стребует возмещения всех до последней крошки моральных и материальных убытков. Пусть только вернётся, сукин сын, и уж тогда Ааро будет беречь его. Скрутит его покрепче, запрёт, спрячет и никуда не отпустит и будет любить — по-настоящему… Пройдёт ли когда-нибудь эта блажь? Да, пройдёт. Уж точно пройдёт к тому моменту, когда вырастет Сакари. Но до этого ещё жить и жить. И вот, среди бумажной волокиты, в череде сотен прочих, грустным призраком проскользнуло имя Коскелы. Ошибиться было легко — фамилия его не редкая. Но по некоторым деталям и уточнениям удалось выяснить, что это действительно он. Ах, как в это хотелось поверить! Он жив — осознав это, Ламмио испытал такое облегчение и радость, каких едва ли ожидал. Он был счастлив, хоть ничего ещё не имел. Неизвестность могла скрывать что угодно, но благодарность и восторг уже переполняли его. Терпения ему было не занимать — только бы знать, что есть, чего ждать. Если Коскела жив, значит вернётся. Если вернётся — значит, они будут вместе. Значит, разрешится треклятая проблема, отравляющая Ламмио жизнь. Проблема, конечно, не смертельная — Ааро понимал, что как-нибудь перемается и сам. Но с Коскелой ему будет житься намного проще, удобнее, приятнее и веселее — так, как хотелось бы, а не так, как приходится. Ламмио не жалел усилий. Ускорить возвращение Коскелы из плена он не мог, но мог писать на его адрес проформенные, пустые, нечувствительные для цензуры письма — вряд ли из десятков дошла хоть пара, но, возможно, именно такая песчинка требовалась, чтобы перевесить чашу весов в необходимую сторону. Ааро проявлял гражданскую активность в общественных организациях — делал всё, чтобы о Коскеле не забыли, чтобы его военные заслуги признали, чтобы, когда вернётся, он не встретил никаких препятствий. Ламмио даже разыскал его приёмную мать, о которой Вилхо рассказывал. Она оказалась сварливой старой стервой, но Ааро разумно предположил, что если эта женщина одинока и нуждается в помощи, то будет не лишним позаботиться о ней. Помощи Миина не приняла, но старание тоже шло в счёт. Когда Коскела вернётся, у него будет ещё больше причин для благодарности. Впрочем, в его преданности Ламмио не сомневался. Сомневался в другом — что Коскела, также безропотно, как прежде, согласится на все драконовские, унизительные для него условия. Мало ли, как ему задурят в плену голову, как перевоспитают во глубине сибирских руд, да и вообще, как Вилхо поведёт себя в мирных условиях? Вдруг он переменится, захочет жить самостоятельно, работать или, подобно некоторым, тоже умотает в какую-нибудь медвежью глушь, удумает жениться и завести семью — мало ли? Если бы не встреча с Ламмио, так бы его простая честная жизнь и сложилась — лес, семья и нелёгкие хлопоты. Что, если он отвык от таких отношений, какие у него были с Ааро, или же теперь взглянет на них под другим углом — как на что-то преступное, чему есть место на войне, но что нужно скрывать в гражданской обстановке? Удастся ли снова зажечь в нём ту прежнюю, безумную, порабощающую любовь? Годы многое с людьми делают — чувства остывают, отмирает кожа, душа и тело перерождаются… Не то чтобы Ламмио всерьёз опасался его охлаждения — того, что он знал о Коскеле, хватало, чтобы сохранять уверенность. Но всё же было немного тревожно, ведь Ааро хотел его целиком, без остатка. Ламмио не собирался довольствоваться ролью любовника, с которым встречаются изредка, чтобы выпустить пар, а потом задвигают его в дальний угол сцены. Подобные возможности ему порой предоставлялись с другими мужчинами, но Ааро хотел большего. Он хотел проводить с любимым каждую ночь, каждый день милый должен ожидать и дарить ласку, во всём должен слушаться, во всём потакать — только так должно быть. На меньшее Ааро был не согласен. Он не желал видеть изъянов в совершенной картине. Ждать пришлось долго. Зато было время, чтобы подготовиться к его появлению: донести до Беаты и Айно свои не подлежащие обсуждению требования, обустроить свою жизнь под него, сократить расходы, чтобы в дальнейшем можно было, не опасаясь, потратиться, когда Коскеле что-то потребуется. Хотелось окружить его заботой и достатком, хотелось, чтобы он ни в чём не нуждался, чтобы выглядел красиво и был здоровым, не грустил и не чувствовал себя обузой, а всё это стоило денег. Ламмио не хотел, чтобы он работал, чтобы уезжал куда-то и вообще занимался тем, что будет отвлекать его от выплаты любовного долга, а задолжал он чертовски. Любовь должна быть единственным, что ему требуется, единственным, чему он служит и отдаёт силы. Со временем этот эгоистичный максимализм и оголтелое собственничество должны были бы утихнуть — наверное, утолённая страсть обернулась бы равнодушием и скукой, но пока Ламмио не хотелось даже и думать о том, чтобы делить его с кем-то. Чтобы чужие люди контактировали с ним, смотрели на него, говорили, влияли на его мысли — всё это чудилось Ааро посягательством на святое. Покушением на его собственное священное право обладания, и то, что это безобразие происходит уже третий год, злило его и толкало к ещё более требовательному упрямству. Одну и весьма крупную статью расходов Ламмио мог значительно урезать. Требовалось оборвать, а ещё лучше закончить твёрдо поставленной точкой знакомства и связи с продажными мужчинами, к которым Ааро обращался в крайних случаях. Больше они ему не понадобятся. Как-нибудь он продержится — ещё месяц, полгода или даже год. Даже если держаться придётся долго, даже если иногда будут внезапные срывы — главное, ему не нужно искать никого постоянного, не нужно ни перед кем унижаться и заискивать, рассчитывая на следующую встречу. Ламмио хотел чистоты и праведности, хотел истинного и честного удовольствия, отмеченного настоящей любовью и душевной близостью, хотел накопить страсть и голод, чтобы потом оглушительным потоком обрушить на достойного избранника. Хотел часто, хотел постоянно, хотел по нескольку раз в день, хотел любоваться своим любовником, доверять ему и полностью им владеть, хотел получать отклик на любое своё желание, хотел полного послушания, беспрекословного подчинения, хотел от него безраздельной любви и самоотречения, и кто ещё мог всё это предоставить, кроме милого призрака? Да, Ламмио хотел очень многого, но оттого лишь повышалась теоретическая ценность единственного, кто соответствовал требованиям. В мире, где продаётся всё, от иголок до спасения души, Ламмио нигде не смог бы купить такой любви, какую ему давал Коскела. И что самое удивительное и приятное, Вилхо не нужно было идеализировать, приписывать ему воображаемое и принимать желаемое за действительное. Он ещё лучше, чем всё, что можно о нём представить. Ламмио верил, что получит удовлетворение и плату, получит нежность, которой не заслуживает и которая, тем не менее, будет вся ему отдана. Коскела будет от него без ума, будет ещё мягче и податливее, чем когда-либо. Вера в сладость награды помогала терпеть. Желание наматывалось, словно живая нить на клубок с каждым днём. Клубок рос, ширился, горел и пульсировал, дёргался прямо под сердцем и уже, казалось, занимал всё натянувшееся внутреннее пространство. Такого не происходило в первые годы после войны, но теперь, ожидая, Ламмио только о нём и думал. Только его и представлял, и страсть, остывшая было, разгоралась лишь ярче. Коскела не забывался, как растаял бы мёртвый, но ныне наоборот, как живой поразительным образом вторгался в память. Он снился, он мерещился в других мужчинах на улицах, и даже его лицо не блёкло, а только вернее пролагало черты. Ламмио казалось, что это напряжение попросту разорвёт его изнутри, когда встреча, наконец, состоится. Всё цеплялось одно за другое: Ааро нарочно себя накручивал, уверялся в его безупречности, и потому Коскела становился всё лучше, всё желаннее. Настолько он был превосходнее прочих, что об прочих становилось гадко мараться, даже думать — и то противно. В последние месяцы ожидания Ламмио дошёл до того, что всегда считал бесполезным и мерзким — до самоудовлетворения. Даже мысли о Коскеле были приятнее, чем подлые грязные люди, которым до него — как до звёзд. Ламмио избавил своё существование от всего чуждого и наносного. Когда имя Коскелы появилось в списке возвращаемых пленных, Ааро был на пределе. Он не мог уже ни спать, ни есть и лишь титаническим усилием воли сохранял на службе видимость спокойствия. Его терзало постоянное возбуждение, которое никакими способами нельзя было утихомирить. Ему хотелось плакать, кричать и кататься по полу, никогда он не думал, что проклятая зависимость доведёт его до такого — до такого отчаяния, такого счастья, но такого смиренного терпения, такой мольбы, которой не к кому было обратить. Если бы вдруг оказалось, что всё было обманом, что Коскела мёртв, то Ааро пожалуй, застрелился бы. Или сошёл с ума. Смерть — единственная лазейка, в которую Вилхо смог бы ускользнуть. Во всех других уголках земли Ламмио нашёл бы его… Никакого обмана. Ааро ни в чём не ошибся. Его надежды сбылись, и реальность превзошла самые высокие ожидания. Сперва даже не верилось. Коскела пришёл в его дом сам, таким открытым, безоружным, и с первого же поцелуя, с первого взгляда согласился на всё. Само совершенство. Правда, у него не было руки, и вид он поначалу имел крайне потрёпанный. Но это ничего. Даже таким, истерзанным, уставшим, больным и затасканным по бесконечным дорогам, в грязи поездов, в пыли далёких волчьих поселений, он уже явил собой источник неисчерпаемого наслаждения. Сомнений и так было не много, а теперь смешно было бы и вспоминать, что какие-то тревоги мутили душу. В первую же ночь Ламмио обрёл счастье, которого так ждал. Торжество свершилось, чтобы никогда не заканчиваться. Теперь ничто не омрачало небосклона, отныне и вовек жизнь будет чистой и благостной, правильной, такой, какой должна была быть с самого начала и всегда. Они всё наверстают. Они всё обретут. Коскела без раздумий отдал всего себя — все те четыре с лишним года, на протяжении которых он мог бы измениться, освободиться и вырваться. Этот срок он отмёл, как ничтожный, как краткую, ничего не значащую паузу между двумя объятьями, сбросил долгую разлуку, как отмершую змеиную кожу, чтобы под ней оказаться доверчивым и уязвимым. В первую ночь, лёжа рядом с ним, измученно уснувшим, Ламмио долго рассматривал его в приглушённом, отражённом стеной свете настольной лампы. Ааро с нежностью разбирал по мельчайшим крупицам красоту, которой прежде как будто не понимал. Эти простые и милые черты — всё же есть в них некая грубоватая, прямодушная несуразность, лучше которой и быть не может, когда любишь её. А он любил. Коскела заметно постарел, истратил молодость, на лице прибавилось морщинок, но это не имело никакого значения. Вернее, имело — он был лучше, чем когда-либо прежде. Отмыть его, отчистить, привести в порядок, приодеть и подлечить — и станет ещё прекраснее. Покрасневшая от слишком тщательной чистоты, мягкая и беззащитная кожа в старых шрамах, тоже размякших, расплывшихся в шёлке полутьмы, истрескавшиеся губы, пятнышки родинок на щеке, расположение которых Ааро успел позабыть, и выцветшие ресницы, тревожно сведённые брови — даже во сне. Как хорошо будет их разгладить, утешить, как славно будет заботиться о нём, беречь его, защищать от зла и от чужих людей, даже от слишком яркого света, бесконечно ласкать и радовать его, ну и, конечно, заниматься с ним сексом, иметь его всеми возможными и невозможными способами. Зачем себя обманывать? В этом всё дело, в этом корень зла и добра. Ламмио был переполнен и оглушён только что испытанным удовольствием, и всё равно с трудом сдерживался, чтобы снова за него не взяться. Ааро догадывался, что это значит — это наполняющая сердце любовь делала Коскелу таким знакомым, родным и драгоценным. Ламмио не мог перестать к нему прикасаться, гладить его кончиками пальцев. Этого хватало, чтобы снова возбудиться, загореться, но ещё сильнее хотелось не тревожить его. Хотя бы сегодня. Коскела не просыпался, не двигался и дышал неслышно и незаметно, как будто мёртвый. Но и это было хорошо. Хорошо было и то, что он искалечен. Этим Ааро был даже доволен — так проще будет его контролировать. Так Коскела точно не забунтует и не сбежит, так ему самому будет легче смириться с праздностью и подчинением, которого Ламмио от него хотел — его счастье, что он со всем согласен. Теперь он беззащитен и уязвим, теперь он неполноценен, осталось довести его до полной зависимости, материальной и духовной, и он ничему не станет препятствовать. Ламмио хотел быть с ним только лишь добрым и ласковым — особенно приятно и лестно таким быть, когда за тобой полная власть и право диктовать условия. Ааро нравилось, что он теперь во всех смыслах главный, что он сильнее и физически, и морально, нравилось ощущать вседозволенность, которой, наверное, не было бы, если бы Коскела покорялся ему только добровольно. Но тут его добровольное согласие накладывалась на неизбежность, обусловленную увечьем. Давно, при их первом знакомстве, Ламмио потянуло к нему, потому что Вилхо показался ему таким настоящим, таким здоровым, крепким и цельным. Наверное, именно потому и потянуло, что подсознательно хотелось быть таким же. Но раз не суждено, привлекательней становился другой вариант: возвыситься над недосягаемыми сокровищами духа, как будто компенсируя собственную низость и несостоятельность, победить, растоптать и разрушить воплощённую мощь, увидеть благородство души и праведность принесёнными в жертву — себе. Сломать его мягко и медленно, с чуткостью, с нежностью и добротой принять его душевную капитуляцию, сожрать целиком, поглотить, переварить и стать на целое золотое сердце богаче. Не иначе в советском плену Ламмио помогли и лишили Коскелу не только телесного превосходства, но и прежней выправки и повадок, гордости, смелости, сдержанности и угрюмости — всего того, каким человеком он был. Это лишь дополнительные штрихи к идеальной картине, на которой всю свою силу, выносливость, смелость и честность он добровольно в себе подавил, сдаваясь, всего себя покоряя любви, всю жизнь и свою человеческую сущность принося на алтарь, тем растворяясь, исчезая, лишаясь не только тела, но и характера и собственных устремлений. Именно такого дара Ламмио хотел. Хотел посредством его уничижения быть возведённым на недосягаемый пьедестал. Хотел быть центром вселенной — несчастной и вместе с тем самой счастливой, полной благодарности и любви. Вилхо не был больше сильным и решительным. Он стал слабым, стал хрупким, кротким и податливым — было бы хорошо, если бы он стал таким по своей воле, но ещё лучше, если в довесок в его воле у него не нашлось бы и выбора. Хотелось ещё больше развить в нём уветливые качества. Разве не этим Ламмио занимался с самого начала их связи? Принуждал его, искажал, подстраивал под себя, вил верёвки, извращал без опасения испортить, ведь испортить невозможно. Хотелось пойти ещё дальше — заставить его радоваться подчинению. Хотелось мучить его — потому что никто больше не причинит ему боли, никто другой его не тронет и не раскроет ему глаза на его неволю, и потому мучения и плен ему будут в радость. В голове, как в полумраке комнаты, крутилось «люблю», повторялось счастливое, жадное, почти яростное «мой». «Мой» — со всеми этими шрамами, со всеми страданиями, которые будут излечены и стёрты лаской, с грядущей старостью, с долгими, бесчисленными, прекрасными годами, что им предстоит провести вдвоём… Вдвоём провести эту ночь. Встретить утро рядом, ненадолго расстаться, чтобы позже соединиться вновь. Так пробежит день. И ещё один, и ещё. И неделя, и месяц. Ветер вздует и разлучит шторы. Прольётся за окном с дождём смена времени года. Позолота берёз, ноябрьская серость берегов, тоскливые крики чаек на рассвете и присыпанная позёмкой брусчатка. Зима нераздельным льдистым куском, с тёплым переплетением тел под одеялом, с огоньками свечей, с бесконечной тишиной и со звёздами. Весной съездить в нарядный курортный городок, прогуляться по солнечному весеннему лесу среди тающих снегов и юной зелени древних елей. Вернуться и снова дремать, завтракать и ужинать, пить чай, отдыхать, наслаждаться, делая малые перерывы на работу и повседневные заботы, любить без конца, наслаждаясь каждым часом, заворожённо повторяя: «это и есть моя жизнь», каждое её мгновение — «остановись», занести в особый альбом с сокровищами. Так и полетят эти годы, неутолимые, замечательные, без единого пятнышка и нет ни одного меж ними с изъяном. Так прошёл и один год, и два, а может уже и три… Ламмио бережно относился к своей привязанности, ценил и превозносил её, не замечал незначительных недостатков, прощал несущественные огрехи, а всем хорошим был премного доволен. С Коскелой было легко, как с самим собой. Ламмио так психологически себя настраивал, что связь не могла наскучить. Годы без Коскелы доходчиво разъяснили, что ничего лучше найти не получится. Лучше просто не может быть. Ааро почаще повторял себе эту утешительную истину. Не приходилось делать над собой усилий — он и правда был всем удовлетворён, счастлив и спокоен. Ничего иного он не хотел, никакими переменами не интересовался. К разнообразию, как когда-то давно, ничуть не тянуло — может быть, потому, что поблизости не наблюдалось для Вилхо соперников. Этих мнимых соперников Ааро не искал и не высматривал. Он имел право на измену и мог себе её позволить, но всё-таки он нарочно отводил глаза, если замечал на своём пути кого-то симпатичного и теоретически доступного. Всё равно никто с Коскелой не сравнится. Сохранять верность следовало, в первую очередь, ради незамутнённости личных чувств и сердечного благополучия, во вторую — ради душевного спокойствия Вилхо. Ради его спокойного тихого сна. Его очаровательным умиротворением Ламмио любовался каждое утро. Каждый раз, пробуждаясь от собственных беспредметных легковесных снов, он первым делом тянулся в сторону, чтобы наткнуться в чистом тепле постели на мягкость кожи и живую крепкость тела под её измятым бархатом. Засыпали они среди ночи обнявшись, а потом для удобства расползались. Коскела всегда спал неподвижно и беспробудно, а Ааро часто вставал, поднимался, уходил попить, возвращался и снова обнимал, блаженно вдыхая упоительно приятный запах близкого человека. Ночью всё же следовало спать, но утром Ламмио почти никогда не отказывал себе в причитающемся удовольствии. Проклятая зависимость, став благословенной, бесперебойно торжествовала — он брал от жизни всё, он радовался жизни. У очередного идеального дня должно быть идеальное начало. Ааро не требовался будильник. Безошибочные природные часы поднимали его ровно тогда, когда ему было нужно. Ламмио раскрывал глаза для того, чтобы увидеть любимого, его спину, плечо или макушку — всё подойдёт. Всё было таким милым и покорным — такой большой, такой красивый, доведённый до совершенства послушный котёночек… Физиология требовала своего, требовала особенно настойчиво, почти до болезненности, именно по причине привычки и закономерности происходящего. Всё было обычно, так, как должно быть, и этим-то чудесным фактом Ламмио и упивался. Естественное состояние организма при пробуждении подкреплялось реакцией на нахождение рядом желанного объекта. Всё разыгрывалось как по нотам, и Ламмио это нравилось. Уговоров и раздумий не требовалось, но, поддаваясь разгорающемуся желанию, Ааро нарочно ещё больше себя распалял, подогревал охватывающую страсть правильным, давно проложенным ходом мыслей. Он прочно вошёл в свою колею, как в свою заповедную рощу с ручьями и логами, в наибольшее счастье, в максимальное раскрытие своей натуры. Ничто не выбивалось из прекрасного графика, которому Ааро неукоснительно следовал. Пусть у жизни нет цели, но есть путь, и единственное, что важно — сделать его максимально приятным. Есть только процесс, и единственная задача — наполнить дорогу радостными остановками, ради которых она и вьётся. Ради которых бьётся сердце — ради любви. Так Ламмио это называл. Ему всё нравилось. Нравилось выступать по утрам в активной роли, потому что он постоянно был полон сил, а Коскела спал долго, как будто под покровом сна скрываясь от неизбежного. Ааро нравилось легко касаться его, в сотый раз исследуя тысячекратно изученное — погладить, провести пальцами по знакомым волшебным линиям, ощутить упругость и податливость тела. Осторожно подтолкнуть, заставляя его раскрыться и чуть прогнуться, подогнуть ногу, дабы принять нужную позу. Ламмио нравилось, что Вилхо от этих манипуляций не просыпался. Он всегда спал достаточно крепко и долгое время не реагировал, безответный и тихий, как будто мёртвый. И это тоже Ааро нравилось, его полнейшее безволие и податливость заводили. Коскела был приучен и привычен к любой любви, ничто не было ему в тягость, ничто не причинило бы боли и вреда, никакая бесцеремонность не нанесла бы оскорбления. Протянув руку, Ламмио брал с прикроватной тумбочки всегда стоящее там наготове средство. Ему нравилось именно так, сразу, без хождений вокруг да около, без промедлений и прелюдий, и незначительные неудобства, которые могли при этом возникнуть, ничуть его не смущали. Во всём грязном и мерзком, чему он мог Коскелу подвергнуть, было что-то унизительное, а значит и возбуждающее. Плоть твердела, откликаясь на фальшивое варварство — Ааро ведь знал, что ничего плохого не сделает, но возможность сделать опаляла огнём. Становилось невыносимо желанно и сладко, и, к счастью, не было нужды выносить. В такие моменты разница в росте и комплекции почти скрадывалась. Ламмио нравилось чувствовать себя сильным и внушительным, быть нежным деспотом, так же как в других случаях нравилось ощущать себя слабым и мягким источником. Но сейчас слабым и хрупким казался Коскела в своём безволии, в бессознательности, во сне как в оглушении после проигранной схватки. Ааро тщательно смазывал его, осторожно растягивал и входил с особой аккуратностью, стараясь не давить и не дёргать, вторгаться без всякой резкости, только с нежной протяжной тягучестью. Напряжённые мышцы вибрировали, горела источающая патоку кожа и колотилось сердце, дыхание наполнялось давящей негой и проливалось на подставляемую спину прихватывающими кожу поцелуями и признаниями. О любви и о том, как всё это сводит Ламмио с ума. Да, он совсем сумасшедший. Темп медленных движений нарастал, и Косела постепенно просыпался, сжимался и начинал сдавленно постанывать. Ему тоже нравилось. Это было главной для Ламмио наградой, чудесным символом его существования. Словно в ответ на заветное «я люблю тебя», Вилхо слабо подавался навстречу, приподнимался и помогал, делал так, чтобы было приятнее. Но он знал своё моментарное предназначение и сейчас был только предметом, игрушкой для получения механического удовольствия, неодушевлённой подстилкой, если уж сказать совсем грубо — отверстием для сливания спермы и снятия блаженного утреннего напряжения. Большего Ламмио от него сейчас не требовал и не хотел, и потому, с мягким рыком на выдохе закончив и нежно прикусив его за загривок, поднимался. Ааро наслаждался каждым своим движением — удовлетворённой расслабленностью тела, похожей на кошачью сытость хищника, пульсирующим в области таза удовольствием и тянущей истомой. Размеренно, деловито и неспешно он приводил себя в порядок, мылся, брился и одевался. Каждый раз, проходя мимо постели и Коскелы, Ааро ласково поглаживал его по голове, по спине, по ногам или ягодицам — по всему, что попадалось открытого. Вилхо не укрывался, не отворачивался, не вставал, не менял позы и не нарушал тишины. Именно этого Ааро от него хотел — хотел непрестанно любоваться картиной содеянного. В этом положении Коскела являл особую обольстительность и вместе с тем жалкую трогательность — безучастно лежащий, едва дышащий, не двигающийся, как будто нельзя, как будто изнасилованный и брошенный у дороги, спрятавший половину лица в белоснежной подушке и смотрящий одним прикрытым глазом с выражением смирения и грусти. Ламмио отправлялся на кухню завтракать. Звенящая чистота и наполненная светом просторность квартиры неизменно встречали его. Изящная посуда, аккуратные скатерти и чуть увядшие вчерашние цветы. В одиночестве он обходился чем-нибудь самым простым, но чаще приходилось что-то придумывать и для Тауно, если он в это же время собирался в школу. Если была очередь Айно, то готовила она. Это Ааро особенно нравилось — не только её вкусная красивая готовка, но и ехидственные взгляды, которыми они обменивались. Они слишком хорошо друг друга понимали и во всём друг другу содействовали. Айно была наилучшей союзницей. В детстве и в юности у них с Ааро было мало общего, потом было немного обидно из-за Эрика — но месть за то осталось в далёком прошлом. За последние годы они отлично спелись. Айно являла собой изящную и верную конструкцию для поддержания общего быта — не несущую, но необходимую для уюта и ровного течения дней. Было уже ясно, что ни она, ни Ааро другой семьёй не обзаведутся и общего дома не покинут, и обоих это устраивало. Коскела в этом расположении сил был только вещью, которой Ламмио пользовался для собственного удовольствия. Айно не имела ничего против причитающегося Ламмио иллюзорного счастья. Из горделивой деликатности она не ставила палки в колёса и ничуть Ааро не мешала — да и не смогла бы. Да и попробовала бы только. У неё было счастье своё, таинственное, тщательно ею оберегаемое и потому нисколько для Ааро не интересное. Коскела не был объектом её грёз и желаний — уж точно не в том виде, какой Ламмио ему придал. Вилхо был Айно симпатичен, но не более того. А даже если и более — Ааро ничуть не опасался. В его идеальном мире его обмануть не могли. Коскела был весь у него как на ладони, а Айно была более чем благоразумна. Она жила за счёт Ламмио, покуда была полезна — не только в быту, но и в выстраивании клетки. Вилхо было бы без неё тоскливо. Пусть утешается в свободное от любовной службы время семейными игрушками… В прекрасном расположении духа Ламмио выходил из дома, и летнее утро обнимало его переливчатым ветерком, золотистой зеленью листвы и свежестью. Всегда один и тот же лёгкий путь до места службы — через несколько перекрёстков и скверов, мимо рядов витрин. Можно было пройтись пешком или же в любой точке пути запрыгнуть в проезжающий трамвай. Приятно было чувствовать себя живым, летящим и любящим, гладить шагами мостовую и скользить глазами по знакомым, поблёскивающим стёклами фасадам. С задумчивой улыбкой, щедро даруемой новому дню, думать о том, что только что оставил, представлять волшебную картину — как он лежит, обнимая подушку, прелестный, опороченный и вознесённый… Придя на работу, Ламмио жал коллегам руки, здоровался, вступал в неторопливые обстоятельные беседы, прохаживался по этажам, заглядывал в приятельственные кабинеты на чашку чая и вообще чувствовал себя как рыба в воде. Все его знали, всюду он был к месту — раздавал советы, отвечал на замечания, принимал участие в чужих делах и вопросах, источал благодушие и отпускал вежливые комплименты женщинам, одним словом, создавал видимость своей важности и необходимости. Здесь у него это получалось гораздо лучше, чем когда-то на фронте. В этом и состояла большая часть службы — бюджетная околовоенная организация не предназначалась для извлечения прибыли, а просто существовала, копошилась, как большой дружный муравейник, обеспечивая местом и средствами многочисленных сотрудников, которым посчастливилось в ней закрепиться. Своей деятельностью они поддерживали её, чтобы она поддерживала их. У начальства Ламмио был на хорошем счету (его старый знакомый, Яакко, пролез-таки в высшее руководство, и это было очень кстати) — как иначе, герой войны и такой обходительный красавец, к тому же общительный и наиприятнейший человек, известный своей общественной деятельностью. Если и впрямь необходимо было поработать, Ааро не отлынивал, но такое случалось нечасто. На сам труд как таковой тратилось до смешного мало времени. Всё было для Ламмио просто, всё ему легко давалось, проблем не существовало, а любые трудности, свои, а уж тем более чужие, решались на раз. Дело спорилось. Ааро так его поставил, так умел организовать свой день, что души его не омрачало ничто, ничто не портило настроения, ничто не отвлекало по-настоящему от того рая, который он всюду носил с собой. Время медленно приближалось к обеду. В компании нескольких коллег Ламмио спускался в кафе на первом этаже соседнего дома. Никто не спешил, все степенно рассаживались за особый столик, долго думали над заказами, хоть выбор и был невелик. Вот и день долой. К себе в кабинет Ааро возвращался сытым и довольным, опускался в своё кресло, брался за какие-нибудь бумаги, но начинал задрёмывать. Почему бы и нет? Он вполне мог себе позволить запереться на полчасика, а то и подольше, и устроиться поудобнее под окном, на припекающем солнце. Дарующий новые силы краткий сон находил на сознание лишь на пару минут и с первым же отдалённым звуком, какими полнилось здание, обрывался. Прояснившийся взгляд снова обращался к блёкнущему в мареве за открытой рамой городскому виду, а мысли — к драгоценному. К пленительным фантазиям, которые Ааро никогда не выпускал из сознания. Ему нравилось постоянно теплящееся в груди ощущение любви, нравилось бродящее в теле желание, которому было достаточно малейшего толчка — образа, всплывшего вольно или невольно. Отдыхая после обеда, Ламмио целиком отдавался околдовывающим, оплетающим, словно ласковые змеи, мыслям. Наверное, так и свихнуться недолго. Да, он совсем сумасшедший. Совсем одержимый, живущий в плену своих развратных иллюзий, но ему нравилось таким быть. Он думал о Коскеле. О том, как Вилхо поднимается с кровати и наводит порядок, перестилает постель, переменяет испачканное ночью постельное бельё и относит его в чистку — ему с этим справиться непросто, но никто другой не должен этого делать. Как Коскела отводит Тауно в школу, как провожает Айно и бродит по городу недалеко от дома, как он занимается необременительными, приятными для него домашними делами. Как прихорашивается, заботится о себе и поддерживает свою милую идеальность. И тоже постоянно размышляет о любимом и ждёт их встречи. Так Ламмио в этой пташке увяз, что и на расстоянии не получалось оторваться. Достаточно закрыть глаза, чтобы ощутить его запах. Его послушность, его доступность и тело, просто чёрт знает что такое — хотелось прямо-таки наизнанку его вывернуть, вскрыть до донышка и прижаться губами к сердцу, к лёгким, к желудку, хотелось быть ещё ближе… Это, конечно, глупости. Безумные фантазии насчёт пыток и смерти были только проносящимися тенями образов, позаимствованных из реальности. В своей иллюзорной действительности Ламмио не собирался делать ничего жестокого. Нет уж, Вилхо должен быть рядом живым, здоровым и всем довольным, счастливым по возможности — насколько позволяет клетка. С нежной тоской Ламмио думал о его выстраданной, приобретённой в последние годы красоте. Она так и стояла перед глазами и стискивала когтистой лапой сердце. Ааро думал о его неизъяснимой человеческой прелести, которая росла, углублялась, умягчалась день ото дня. И никто этого не знал, никто этого не ведал, только сам Ламмио не переставал поражаться, какой он хороший, какой славный, и как собственная любовь преображает объект, на который направлена. Сколько счастья его ждёт не далее чем этой ночью, когда они снова окажутся в постели, раздетыми. Ламмио проигрывал в голове, что сделает, и будущие ощущения уже сейчас откликались отчаянным возбуждением. Хотелось даже скользнуть рукой по одежде и настойчиво, кружаще, прикоснуться к себе, получить облегчение прямо сейчас. Но Ааро не стал бы лишать себя большего удовольствия — мыслей о том, сколько радости его ждёт вечером, днём, буквально через несколько часов. Усилием воли успокаивая убыстряющееся дыхание, Ламмио сам себе завидовал. Оставалось ждать недолго. Был ещё часок, чтобы попить с кем-нибудь чаю, поговорить и обкашлять пару несложных дел. Часок, чтобы поработать, и чуть заскучать, стосковаться — ровно настолько, чтобы предстоящее свидание показалась нестерпимо желанным. Они с Коскелой качались на одной волне. Мысли у них сходились. Вернее, Ламмио казалось, что Вилхо природным чутьём угадывает его мысли и желания — даже те, которые Ааро не осознавал — и исполняет их. Но сегодня Ааро сознавал. Да тут особого чутья и не надо — чудесная погода обещала дивный вечер. Самое то для приятной прогулки — не по городу, а к воде, к берегу, посидеть в парковой зоне. Расписывая в голове идеальный вечер, Ламмио был уверен, что Вилхо тоже об этом подумает и встретит его возле выхода из здания. Такое происходило часто — обычно несколько раз в неделю, если погода располагала. Они шли куда-нибудь вместе. Никаких особых развлечений Ааро не хотелось. Просто пройтись, выпить кофе или поужинать, заглянуть в магазин. Весной — послушать птиц, осенью — полюбоваться на краски листопада. Зимой — взбодриться от мороза и завалиться в попавшееся заведение греться глинтвейном. Летом — выпить на берегу. Коскела действительно ждал его на улице. Словно ледяная иголочка пронзила основание горла — такой он был замечательный, болезненно изящный, высокий и стройный, неестественно тонкий из-за увечья, ладный и аккуратный. Превосходно одетый, причёсанный, опрятный и чистенький — просто картинка. С радостной улыбкой Ламмио подошёл к нему, коснулся его руки и склонил голову, указуя направление. Они пошли рядом, близко, неспешно, соприкасаясь плечами. Город переливался в застывающих, словно в меду, янтарных долгих лучах. Тротуары, дома, встречные люди, автомобили — ничто не выбивалось из милой картины, всё служило точным обрамлением любви. Завёлся легковесный разговор о какой-то домашней ерунде. Путь лежал на Хиетаранту, на обустроенный городской пляж и заросший прибрежный парк, тянущийся вдоль города на многие километры. По дороге они купили пиво в стеклянных бутылках. У Ламмио за годы накопилось немало излюбленных мест на любую погоду и время года — скамеечек на берегу и беседок. Если они оказывались заняты другими отдыхающими, то в более дикой части парка у воды много где лежали выброшенные волнами обточенные стволы. Можно было забраться подальше и устроиться на подходящих для этого покатых валунах. Так они и сделали — пошли на дальний каменистый мыс, куда вилась протоптанная рыбаками и детьми тропинка. Через полчаса они были на месте. Город лежал неподалёку — над деревьями кое-где высились крыши зданий, но городской шум затих, уступив шелесту волн и шуму ветвей. День был ветреный, да и вообще к вечеру стало прохладней. Не хотелось мочить ног и лезть в воду, но свежесть солоноватого морского воздуха не переходила границы, за которой перестала бы ощущаться комфортной. Даже если бы это случилось, всё было предусмотрено. У Коскелы была с собой небольшая сумка с курткой, которую Ааро мог набросить, если бы замёрз. Был прихвачен и небольшой плед, чтобы подстелить на камни и сесть помягче, и открывашка, и кое-что перекусить, и вообще всё, что могло понадобиться для маленького пикника. Среди серых глыб, овеянных песком и облепленных морским наносным сором, они отыскали подходящее место. Подложив подстилку, Ламмио сел на камне повыше, а Коскела умостился рядом, возле его ног, чтобы легко опираться спиной о его колено. Ааро открыл бутылки, подал одну Вилхо и другую взял сам. Он знал, что им обоим сейчас очень хорошо — смотреть в одну сторону одинаковым взглядом, так близко и верно ощущая друг друга. Словно примагниченная, свободная рука легла Коскеле на голову, погладила нежные прядки, обвела кончиками пальцев белый краешек уха и опустилась к основанию шеи, чуть заметно пятнистой. Взгляд приник к серо-синей, напоминающей любимые глаза, линии горизонта, прочерченной крапинами чаек. Подкрашенные закатной охрой облака плотной завесой накренились над водной гладью и под ними сбитым тёмным кружевом лежал противоположный берег залива. Простор был так чист, что Ааро чувствовал, как сам, смотря на него, очищается, и от этой чистоты в душу вливалась грусть. С тихим плеском волны накидывали на камни водные сети. Иногда, словно эхо всесветных событий до северного края, до ног долетали прозрачные брызги. Ветер овевал лицо, с крошечными неторопливыми глотками горький вкус ласкающе обжигал рот и спокойные мысли мягко перекатывались в голове, снова спадая к главной — «это и есть моя жизнь». Через пару минут Коскела пододвинулся и как-то робко приник щекой к колену, невесомо опёрся, прижавшись теснее. Ламмио погладил его по макушке, с едва ощутимым призывом потянул, и Вилхо с готовностью повернул лицо. Отросшие посветлевшие волосы тонкими, обточенными ветром прядками спадали на лоб. Зеленоватые от серости моря глаза смотрели с чуткой тревогой, с любовью. Его лицо заметно тронул возраст, проложив признаки увядания, но от них лишь яснее проявлялась сокрытая прежде бархатная утончённость неизбывной печали. И его красота. Ламмио хотел, чтобы он особым образом стригся каждый месяц — чтобы волосы лежали красиво. Хотел, чтобы он нарядно и неброско одевался, носил ту одежду, которую Ааро для него подбирал. Чтобы брился и мылся перед каждой их встречей, чтобы пользовался туалетной водой, которая Ламмио нравилась. Ааро окружал его вещами, безделушками, подарками и просто знаками внимания и заботы, и всё это было доказательствами принадлежности. Такой светлый и мягкий, как тряпочка для протирки очков, как наполненный солнечным светом котёнок на верхней ступеньке лестницы, нежный, как тончайший блинчик с клубникой и взбитыми сливками — и прочие слащавые восторженные глупости, которые так и лезли в голову при взгляде на него. Особая прелесть заключалась в том, что до такого засахаренного состояния доведён мужчина по сути своей большой и сильный, боец, от которого должно пахнуть зверем и кровью, а никак не цветами вишни и вербеной. Ааро чувствовал, что влюбляется в него — всё больше, и больше, и больше с каждым взглядом. — Ты завтра уезжаешь, да? — Коскела ткнулся губами в руку, гладящую его по щеке. — Да, — Ламмио провёл пальцами по его подбродоку, от одного этого жеста замечая, как вспыхивает внутри огонь у обоих, — я вернусь в пятницу, семичасовым поездом. Не нужно меня встречать. Лучше жди меня дома. — Хорошо, — Коскела опустил лицо, подставляя под прикосновения овчарочьи пятнышки на щеке. В его голосе не прозвучало упрёка — ему бы в голову не пришло с чем-то спорить, ревновать к неизвестности или просить объяснений. Он настолько смирился со своим положением, что подробности и впрямь его не интересовали. Ему важна лишь дата отъезда и возвращения. И всё же ему было немного горько. Ааро нравилось причинять ему эту легкотерпимую боль — единственную боль, чтобы сразу её искупить. На контрасте с ней он ярче ощутит целительную силу их близости. — Когда я вернусь, мы с тобой отправимся в небольшое путешествие, в Швецию. Я уже купил билеты и всё подготовил, — Ламмио провёл рукой по его спине, по плечу, загривку, шее и, вновь поймав за подбородок, приподнял его лицо. Мягко, уверенно и повелительно сказал то, что всегда рвалось с языка, — я так люблю тебя, мой хороший. Неизменная милая магия. Такая же божественная и простая, как таинство химических реакций. От этих слов у Коскелы перехватило дыхание, он опустил глаза, словно вдыхая и пробуя на вкус услышанное. Ему понравилось. Избыток счастья всегда толкал его проявить благодарность и выливался у него в откровенную ласку, в потребность ублажить, словно для него самого необходимую. Вилхо отставил бутылку в сторону, прислонил её к камню, чтобы не упала, и подобрался поближе. Рассеянно улыбнулся, прижался щекой к колену и осторожно повёл лицом вдоль по штанине, по внутренней стороне бедра. Он склонил голову и прикрыл ресницы, спрятав загоревшийся покорный взгляд. Ламмио смотрел на него, держал руку на его волосах и чувствовал, как сходит с ума. Да, Ааро сумасшедший, но всё же не настолько… Приоткрытые губы притягивали, и эти милые пятнышки, и эта бархатная кожа, и его рот, упругий, горячий, скользящий и отлично всё знающий… Но дело даже не в том, что их могут увидеть и что будет не очень удобно — в постели куда удобнее, а сюда они пришли просто посидеть, и ещё лучше нести желание домой, подрагивая и изводясь от него. Дело даже не в том, что Коскеле будет трудно это сделать — наоборот, ему будет приятно, он давно научился извлекать из этого удовольствие… Дело в самом том факте, что слышанное тысячи раз признание может мгновенно довести Вилхо до такого. — Ну что ты, котёнок, не нужно, — позволив ему прикоснуться сквозь одежду, Ламмио мягко отодвинул его голову, но тут же сам наклонился, чтобы наградить поцелуем с горьким пшеничным привкусом. Лёгкое опьянение вкупе с копившимся ещё с обеденного перерыва возбуждением сдавило внутренности. После того, как краткий поцелуй оказался разорван, страсть заставила прикусить губы и тихонько простонать. Но всё же Ааро деликатно отпихнул его и ласково щёлкнул носу. Коскела чуть смущённо отвернулся к заливу и снова потянулся за своей бутылкой. Что за умница. Он бы сделал. Он бы этого, пожалуй, хотел, особенно в свете завтрашнего отъезда. Но ничего, ночью у него ещё будет возможность доказать свою преданность… Сейчас Ааро хотелось отклонить его очаровательный порыв. Ведь порыв этот — результат воспитательной работы, которую Ламмио над ним провёл. Прежде приходилось его заставлять — конечно, лаской и уговорами, но всё же необходимо было оказывать давление. Можно было бы и теперь причинить ему дискомфорт — нарочно выдумать что-нибудь и склонить его к тому, сделать что пришлось бы его именно что заставлять. Эта мысль Ламмио нравилась. Ощущение собственной безграничной власти и вместе с тем зависимости от любимого, — потому что никакая сила в мире не могла бы заставить Ааро употребить свою власть во зло. Летний вечер спускался ниже. Словно почуяв сумерки, волны убыстряли бег. Мир ещё полнился светом, но земля и море, догорая, темнели. Проблеснули первые маячки звёзд. Ещё минута — и всё небо ими осыпало. Сотни звёзд в высоте делали осязаемым воздушное пространство. Тысячи серых бликов в воде давали морю жизнь. Слагающие годы дни делали судьбу не напрасной. У них ещё будет время прогуляться в лесу, пройти вдоль рек, посидеть на бережках, увидеть ещё несчётное количество весенних закатов — хотелось верить… А пока они отправились домой. Всё согласно расписанию: мирный семейный ужин, часто встречающиеся взгляды, уютный вечер с книгой — Ламмио как всегда читал ему вслух, держа его голову на своих коленях. Ночь вершилась в положенный час, и всё начиналось сначала. Поцелуи и нежность, переходящая в рывки и стоны. Теперь Ааро хотел от Коскелы всевозможных активных действий, хотел сам ему отдавать и отдаваться, хотел чувствовать его страсть, и в этом не знал недостатка. Уложив Вилхо на кровать, Ламмио долго и тщательно его награждал, ласкал его так неустанно и старательно, как Коскела того заслуживал. На каждое подхваченное шорохом, скрипом и шлепком кожи «люблю» Коскела отзывался сильными, отчаянными движениями. Слова подстёгивали его, как вожжи, и они же привязывали его к постели. Ааро нравилось биться и извиваться под ним, но ещё больше нравилось его метить. Нравилась его длинная и сильная шея, объятая светлой, чистой и, сразу после бритья, болезненно чувствительной кожей. Под изящным покровом остро выступали хрящики, и следы от засосов и укусов заметно выделялись, не сходили по многу дней. Ламмио хотел, чтобы они никогда не стирались, чтобы Вилхо всегда ходил испятнанный, как бархатный обитатель саванн, и Ааро неусыпно над этим работал. Такая эта шея была сладкая, что невозможно было оторваться — целовать её, лизать, прикусывать, терзать и легонько сжимать на ней пальцы — Коскела на всё отвечал тихим восторгом. Ааро старательно и чутко угадывал его потребности и желания, которые, впрочем, соответствовали желаниям самого Ламмио. Их взаимопонимание было полным, единение — всеохватным, и даже привычная горьковатая мысль о собственном безумии была в радость. Лучше уж быть сумасшедшим, чем быть без него. Ночь текла, прерываясь на сон, на приглушённый смех и разговоры шёпотом, и возвращалась к любви. Обнимая его, возясь, прикасаясь и даря ему удовольствие, Ааро чувствовал себя наполненным и счастливым. Всё то, чего ему в жизни не доставало, было обретено, и сказка длилась вплоть до того часа, когда Ламмио, вдруг в тревоге проснувшись, приподнимался на локтях, испуганно оглядывался и нарушал тишину тоскливым, молящим и едва слышным «не уходи». Чёрный силуэт отделялся от озарённого отражениями фонарей окна, склонялся к постели, ложился, опускался к Ламмио в руки с утешительным, мягким: «я здесь». Мы всегда будем вместе. А на утро постель была пуста. Иногда обманывать себя не хватало сил, тем более что мысли занимали ближайшие заботы. Стараясь не бросать на кровать того равнодушного взгляда, каким озирал мир вокруг, Ламмио собрался на свой утренний поезд в Рованиеми. Затем в Кемиярви, а оттуда на перекладных в Савукоски. Вещи Ааро упаковал заранее, и их было довольно много — в основном различные подарки и гостинцы, но с чемоданами он мог управиться сам. Ему предстояла долгая и непростая дорога, но он ездил по ней много раз и знал, чего ожидать. Он разумно рассчитывал время и умело сочетал расписания поездов, автобусов, паромов, а кое-где и конных упряжек. Два с половиной дня пути в одну сторону и столько же обратно ради одного вечера, ночи и утра там. Стоит ли оно того? Конечно же нет. Но Ламмио нравилась эта дорога. Нравилось в её течении снова думать о Коскеле. С приятным предвкушением размышлять о другой поездке, в которую Ааро пустится после и которой действительно посвятит свой отпуск. На пароме, в Швецию, комфортабельное путешествие налегке, к тому же полное любви, а не пустых и унылых терзаний, которые только и доставлял Антеро со своим отпрыском. Но и к Антеро надо съездить. Покачиваясь в поезде, Ламмио следил глазами за бесконечными лесами, реками, озёрами и мелькающими мимо маленькими поселениями. Нежность к Вилхо особенно остро врезалась в сердце в такие моменты. А отпускала — совсем ненадолго — лишь там, в месте назначения. Лишь там образ Коскелы не преследовал. Сиреневые июньские вечера, суетливые ночёвки в маленьких гостиницах, накрапывающий дождь, чай в скромных буфетах и ожидание на станциях — всё как всегда. О Сакари Ламмио почти не думал — эту надежду он давно оставил. Но она его не оставила. И потому ещё тянуло, хотя бы на миг, хотя бы только посмотреть, сравнить, как вырос, как приблизился к идеалу, и ощутить то живое и трепетное волнение сердца, что ещё взмётывалось перед встречей. Оно вспыхивало и сковывало тело дрожью, когда ждать оставалось не дольше минуты. Труднее и прекраснее была эта минута ожидания, нежели сам факт того, как Ааро ощутит на себе, прямо в своей отчаявшейся душе, прожигающий и всезнающий взгляд прозрачных голубых глаз. Таких мудрых, таких грустных и таких невинных. И вот, это случилось в положенный срок. Их река, их деревня, их милый аккуратный домик, выкрашенный фалунской красной. Низкий заборчик, белые рамы, зелёная дорожка. Драгоценный подарок промелькнул и растаял. Сакари как всегда вежливо и чуть смущённо поздоровался с Ааро. Затем — сдержанные приветствия, раздача подарков, улыбки и разговоры. Ламмио пригласили на поздний обед, напоили чаем с местными угощениями и долгим светлым вечером повели гулять среди цветов и скал. Живописный северный край расстилался под ногами пёстрым колючим ковром. Давно так сложилось, что за досуг Ааро и вообще за его краткое пребывание в Савукоски отвечала Сиркка. Ей шёл двадцать первый год, и она не хотела отсюда уезжать. Она говорила, что ей здесь нравится, а кроме того, она не могла оставить родителей. Наверное, в этом была своя истина — не всем же отправляться в большие города. Кому-то хорошо всю жизнь провести в глуши. Растить детей и наблюдать за озёрами. Вдоль реки среди камней и невысоких сосенок петляла тропка. Над ухом гудели комары и дышалось удивительно легко. Северное солнце не ведало отдыха. Хорошо бы в таком славном месте посидеть с любимым, прижавшись к его плечу, посмотреть на шумливый водный бег на перекатах… Сиркка шла рядом, заложив руки за спину, совсем взрослая, печальная и красивая. Из всех них с ней Ааро общался проще всего. Она сдержанно рассказывала об их житье, о новостях и случаях, наполнивших бесконечную зиму, о фабрике, о медведях и совах. Их младший сын — кудрявенький, симпатичный, но ни капли на Антеро не похожий, и их кудлатая собака весело гонялись вокруг. Сакари тоже отправился на прогулку, но шёл немного в стороне и помалкивал. Что-то его волновало, он старался иногда обогнать, обернуться и как бы невзначай заглянуть Ааро в лицо. Сакари словно намеревался вклиниться в разговор и задать вопрос, но едва в речи Сиркки повисала пауза, и он терялся. Ламмио чувствовал на себе его осторожное, таящееся внимание и старался не гадать о том, что этот мальчик о нём думает. Его близость и красота были приятны, но для Ааро это уже почти ничего не значило. Отзвучавшая песня. Он старался на Сакари не смотреть и с тоской думал о том, что ему больше не следует сюда приезжать, дабы не навредить ненароком. После Ааро провёл бессонную белую ночь в том, что в Савукоски сходило за гостиницу. На завтрак он снова пришёл в дом к Антеро, чтобы ещё раз всем улыбнуться и попрощаться. Дети вскоре разбежались, Люти с присущей ей деликатностью скрылась по своим делам. Нечасто им с Антеро доводилось оставаться наедине. Ни Ламмио, ни Анти к этому не стремились, и сейчас это показалось наигранным. Так и было. — Чего ты такой смурной? Выглядишь не очень… — даже забавно было наблюдать, как Антеро пытается быть заботливым. Неужели подавленность Ааро настолько бросается в глаза? Долго же Анти готовился к этому замечанию — должно быть, не первый год. Наверняка он нарочно предупредил домашних, чтобы те ушли и не мешали запланированным смехотворным душеспасительным беседам. Ламмио сдержал невесёлую усмешку и только безразлично пожал плечами. Да, счастливая жизнь непросто ему даётся. Но как иначе? Какие у него варианты? Если бы он был предельно с собой честен, он так бы и поступил, повинуясь давнему призванию — последовал бы за Антеро, куда бы тот ни пошёл. Нигде на земле ему не скрыться — только в смерти, но покуда он жив, им можно продолжать любоваться. Хотя бы только видеть их — Антеро и его прекрасное продолжение… Но Ламмио предпочитал обманываться. Так удобнее, приятнее, проще, да и не хотелось ему бросать свою семью, своё благополучие и налаженное течение дней в Хельсинки со всеми их сладостными иллюзиями. Перебраться в эту глушь? Жить тихонько и праведно, преданно ожидая неведомо чего и довольствуясь крохами, которые долетят до него, если Антеро и его родные проявят щедрость? Унижаться перед Сакари, пугать его, выглядеть в его глазах помешанным? Служить святой цели, благородству, самоотречению без надежды дождаться ответа? Нет уж. — Видать, грустно тебе приходится, — Антеро тщательно подбирал слова. Обычно он стыдливо отводил глаза, но сейчас смотрел прямо, упрямо и как будто бы действительно с сочувствием. Лазурно-нежный цвет его глаз, их разрез и пронзительность взгляда, изборождённое трудом и морщинами лицо, ничуть не потерявшее обаяния и прелести, — всё это ещё откликалось в сердце воспоминанием о боли. Но любовь её излечила… — Если бы Коскела был жив, ты бы, пожалуй, сюда не ездил. Мне жаль, что он погиб. Я ведь видел, как это произошло… Он очень тебя любил. У вас бы, наверное, что-то получилось. Тебе с ним было бы хорошо. Ты очень по нему страдаешь? — Не надо об этом, — Ламмио поморщился, прерывая его, и одним глотком допивая берёзовый чай из своей кружки, хотя ответ был на лицо — «очень». Антеро стеснённо вздохнул и вымученно поводил глазами по бедной комнате, раздумывая, что бы сказать. У него плохо получалось проявлять сопереживание, к тому же по такому недостойному, по его мнению, поводу. Он не мог заставить себя произнести слов благодарности, хотя именно она его распирала, превращаясь в чувство вины. Он смутился и резко сменил тему. — Нашему-то в сентябре шестнадцать стукнет. Он, конечно, оболтус ещё тот, но в последнее время взялся за ум, учится, старается. Втемяшил себе в голову, что ему надо в Хельсинки. Сиркка ему журналы какие-то столичные выписывает. Он там настроил уже грандиозных планов… Я, в принципе, не против. Да и как с ним поспоришь? Ты ему слово, он тебе десять. Если не срастётся у него — вернётся домой, только и всего. Нам тут хорошо, и никто его отсюда не гонит. — Конечно. Я помогу, если что-то потребуется, — Ламмио сразу уловил, о чём речь, и постарался, чтобы его голос прозвучал ровно. Вот так в один миг свершилось то, на что он когда-то возлагал большие надежды. Да, прежде, когда у него не было Коскелы, он этого жаждал. Не позволяя своим мыслям устремляться в крамольном направлении, Ламмио всё же надеялся в глубине тоскующей по совершенству души. Будущее, озарённое мечтой, спасение, чудо, тайна и магнит — вот что такое этот мальчик, взявший от Антеро самое лучшее и ничего — плохого. Но теперь это показалось, скорее, утомительным, нежели утешительным. Ааро знал, что ныне у него не найдётся ни сил, ни желания, ни наглости морочить Сакари голову. Попросту не получится. Впрочем, ему приятно будет видеть Сакари в одном с собой городе, на одних улицах, в своей квартире, быть может, — видеть его, как Халленберга, только молодого и чистого, устремлённого вперёд и ввысь… Ааро опустил глаза, стараясь не выдать беспокойства. Всё-таки подобные перспективы ещё будили в нём что-то — не страсть, а только её потускневший образ. — Да нет, я не к тому. Мы ему денег дадим, снарядим как положено. Просто ведь далеко. Как бы паренёк не растерялся в большом городе. А ты ведь нам не чужой. Присмотришь за ним? Уже не слушая его, Ааро бросил взгляд за окно, на зелёную лужайку, на Аарне, ловящего за лапы катающуюся по траве собаку. Неужели вот так всё просто? Ведь именно ради этого Ламмио ездил сюда столько лет. И теперь заветную карту добровольно отдают ему в руки. Да только зачем? Попрощавшись с Антеро, Ааро вышел на крыльцо и не удивился, увидев, что Сакари примостился на ступеньках. Лишь сейчас Ламмио позволил себе как следует рассмотреть его. В свои шестнадцать он выглядел почти взрослым. Он был на голову Ааро выше, но мальчишество ещё проявлялось в его щуплости и угловатости, он был тонкий как стебелёк. В этом уже угадывалась порода — такая же, как у отца, утончённая, грубовато-изящная в природной небрежности. Воплощённая лёгкость, сила и прочность вербных ветвей, распускающих к апрелю пушистые почки, тянущихся навстречу дождям и ветрам. Они всегда будут прекрасны и привлекательны, и в двадцать, и в пятьдесят, и в семьдесят — это надо уметь, вернее, надо таким родиться, надо правильно себя воспитать, выточить и закалить волчьей холодной долей. Но молодость, как ни крути, лучшее украшение. Чистота кожи, шелест берёзовых серёжек, звон в юной листве и свежести мая — Сакари был очень красив. Великолепен, как сама душа весеннего леса: благородные черты лица, прозрачные глаза, и столько живой элегантности в каждой составляющей его линии, в каждом движении. Ламмио почувствовал, как в глубине шевельнулась давнишняя хищническая жадность, но её почти сразу заслонило чувство раскаяния. И вины. И нежности, почти жалости, какую испытываешь к красивым существам — ведь и им приходится противостоять жестокости и тьме мира. Ааро и сам был таким. И он был верен Коскеле. Верен навсегда. Проходя мимо, Ламмио ласково, словно маленького, потрепал Сакари по белым волосам в ответ на его благочестивое «до свидания». Надо было ещё оглянуться. Невинные голубые глаза обожгли, такие же чистые и тëплые, как небо, как озёра его родной Карелии, как этот июнь, как грядущее лето и даже, наверное, как целая жизнь. Было немного больно. Тяжеловато на сердце. И Ламмио знал, что будет больнее, когда неизбежное свершится, Сакари приедет в Хельсинки и начнёт вторгаться в спокойное течение жизни. Особенно если Халленберг в нём проснётся, а этого не миновать. От судьбы не уйти. Уезжать всегда было проще — лишь с одним чемоданом в руках. Хотелось поскорее преодолеть дорогу, ведь Коскела ждал Ааро дома со всей той чудесной, исцеляющей, восполняющей все пустоты в душе любовью, которая могла бы у них быть, если бы у Вилхо хватило сил продержаться в последнем бою и вернуться из советского плена. Как его винить, что сил не хватило? Против пуль не поспоришь. Он погиб как герой. Но обратные поезда, мерно стуча колёсами, неслись сквозь леса, воскрешая иллюзию. Терпеливое верное сердце наполнялось надеждой, такой искренней и глубокой, что не воплотиться она не могла. На что только ни способна сила влюблённого воображения. Конечно же любимый ждал его дома. Ламмио различил его голос, когда, открыв дверь своим ключом, вошёл в квартиру. Звуки раздавались из гостиной. Айно и Вилхо играли в карты и, похоже, игра шла весёлая. Тауно крутился возле них, и даже Беата почтила их своим присутствием и с персидской кошкой на коленях сидела у окна, распахнутого в летнюю вечернюю теплынь. Ааро прислонился к дверному косяку и улыбнулся идиллической картине. Все повернулись к нему, все были ему рады, но Коскела чуть смутился. Ламмио мотнул головой, подавая ему знак, и сам отправился в свою комнату, переодеться с дороги и поскорее обнять своё сокровище. Вилхо потребовалось несколько минут, чтобы закончить игру и освободиться. Он вошёл в комнату с той же необычной робостью и прикрыл за собой дверь. — Иди же ко мне. Я ужасно по тебе соскучился, мой котёночек, — Ааро посмотрел на него и улыбнулся, но уже иначе — с иной любовью, с обожанием, с поклонением, с самоотречением. Коскела помялся немного, но, действуя как обычно, решительно двинулся вперёд. Он как будто был чем-то испуган и, словно торопясь привычным способом загладить сомнение, подошёл к Ламмио и не обнял, не поцеловал. Лишь осторожно подтолкнул, усаживая на кровать, тут же опустился на колени и потянулся к ширинке его брюк. Занятная инициатива. Обычно Ааро не заставлял его делать это вот так сразу, без предварительных ласк и заверений «in ewiger liebe». Но чего греха таить, Ламмио хотел этого. После шести-то дней воздержания очень хотел. И вообще это было донельзя забавно и мило — то, как Коскела приучился и как легко он брал в рот практически любые предметы. Восполняя отсутствие руки, он не мог не поддаться привычке — когда требовалось что-то подержать, он отправлял это в зубы. Хоть он и наловчился, а всё-таки был беспомощен. Большой, но хрупкий и кроткий, как оленёнок, угодивший в капкан, и такой красивый, что смотреть было почти невыносимо. Ааро хотел его защищать, хотел беречь, даже от того, к чему сам его склонял. И потому сейчас Ламмио мягко отстранил его от своего пояса. Коскела с готовностью и едва заметным вздохом облегчения сменил направление и, так и оставшись на устилающем пол ковре, спрятал лицо у Ааро в коленях. — Нам, наверное, надо ехать, — проговорил Вилхо сбивчиво, торопливо целуя попадающиеся под губы пальцы, — Мне и тебе. Прости меня, я… Давно должен был об этом сказать. Я не хотел этого, но, боюсь, твоя сестра подумает… Может подумать, что она мне нравится. — А она тебе нравится? — Ламмио гладил его по голове, ласково перебирал волосы, ничуть не волнуясь и даже забавляясь этой ситуацией. Ревности возникнуть не могло, даже если бы это было правдой. — Мне нравишься только ты! — с жаром заверил Коскела и вскинул лицо. В его зеленовато-синих глазах поблёскивала влага. Что ж, это было бы неизбежно. Вилхо и так долго крепился и отрицал очевидное. Через год, через два или три, да хоть через десять — но рано, а может быть, и поздно, природа напомнит о своём. То, что медленно и верно подготовлялось, заставит Коскелу обратить на это внимание, неожиданно для него самого ткнёт его носом в факт закономерного чувства, которое должно у него возникнуть от долгого пребывания под одной крышей с женщиной, которая ему симпатична… — Я боюсь, что всё запутается. Давай я уеду? То есть, недалеко. Буду жить в другом месте, сам, буду работать, и ты будешь приходить ко мне, когда захочешь… Так будет правильнее. С вами я жить не могу… — Почему же мы не можем жить все вместе? — Ламмио наклонился и прервал его сбивчивый лепет уверенным поцелуем, — Вы с Айно можете делать что угодно. Хоть в карты дуйтесь, хоть детей заводите, я не против. Я смогу нас всех обеспечить. Я знаю, что ты любишь меня. И Айно тоже об этом знает. Но я не ревнив и не жаден, я согласен делиться, если ты этого хочешь. Ей тебя у меня не отнять, но в свободное от меня время ты волен делать что угодно. Я тебя ни к чему не принуждаю, и ты свободен, как только почувствуешь в этом потребность. Я хочу, чтобы ты был счастлив. Я весь — только для того, чтобы служить тебе. Делай, что считаешь правильным, а я буду поблизости. Приходи ко мне, как только стоскуешься и захочешь развлечься со мной. Желательно почаще, но я не настаиваю… — Что ты такое говоришь? Нет, это безумие, — Коскела снова спрятал лицо и замотал головой, — это просто бред, и ты так не сможешь. Тебе будет плохо… — Главное, чтобы не было плохо тебе. Я люблю тебя, — Ламмио уже и сам не знал, на такой ли рассчитывал эффект — ужаснуть его своим внезапным благородством и своим бескорыстием отбить у него всякую охоту играть с Айно в шахматы и в прочие глупости… Или и впрямь любовь плотоядным червём так глубоко проела сердце, что швырнула его к ногам своего властителя, к ступеням дворцов, в которых он обитает, к нему в рабство — только бы ему было хорошо… Ааро чувствовал себя совсем сумасшедшим, когда с силой оторвал Коскелу от пола, затащил его на кровать и принялся целовать, стаскивая с него одежду. Пусть всё это лишь чудо воображения. Затянувшаяся предсмертная фантазия длиною в жизнь, вернее, в долгую старость. Иллюзия, нимало не противоречащая реальности, в которой могла бы разворачиваться. Мечта несбыточна, но кто знает, как близко или как далеко она была от воплощения? Любимый скрылся под крылом смерти и не найти на земле следа, но где-то в лучшем из миров он рядом, живой и тёплый. В отличие от Халленберга, Ламмио душераздирающую поэзию давно оставил, да и склонности к самоубийству не питал. Не перед кем ему разбрасываться шикарными жестами. То ли его спас эгоизм, то ли мелочность, то ли самопожертвование. Не то что бы он жил ради родных, и уж точно не ради туманной надежды на Сакари. Просто жил потихоньку, сменяя дни — в них было достаточно маленьких радостей. Ааро был слишком привязан к этой простой круговерти, к книгам, к хорошему кофе, к закатам, к прогулкам, к цветам, к любовному самообману, который заменил ему счастье. Пусть жизнь пуста, но и она по-своему прекрасна. Вьётся унизанной ландышами тропинкой по весеннему лесу, бежит за любимым, бежит, и бегу этому нет конца.