Elisenvaara

В столичном институте, куда Сакари намеревался поступить, приезжим студентам предоставлялось общежитие. Полной уверенности в этом не было, как и вообще определённости — удастся ли туда попасть и достанет ли ума и терпения учиться. Придётся ли работать, где и на что жить, как скитаться и выкручиваться — тут раскрывался необычайный простор, который Сакари ничуть не пугал. Задержится ли он в Хельсинки или жизненное море подхватит его и понесёт переменчивыми волнами куда-то ещё, прибьёт ли течением к другим, неведомым берегам — ему самому было интересно, как всё сложится. Семнадцатилетний, красивый, здоровый, сильный и смелый, в широко раскрывающееся будущее он смотрел с радостью и большими надеждами. Трудностей и бедности он не боялся, потому что по-настоящему ещё не изведал их. Пришедшееся на войну раннее детство уже не влияло на восприятие, а в их лапландской деревне его семья жила относительно благополучно. Родители любили Сакари и ни в чём ему не отказывали. Именно в том любовь и проявлялась — его уважали и с ним считались, его стремления поддерживали, ему давали свободу и не подрезали крылья, не приговаривали к вечной крестьянской трудовой каторге, на которую сами обречены. Вернее, родители с удовольствием приговорили бы к своей каторге и его — как к самому лучшему и честному, привычному и единственно возможному пути. Так было бы, оставайся они в родной деревне, в Карелии, в Ялкале. Нескончаемый тяжёлый труд был там словно долг, который каждый обязан вернуть родной земле — обязан, потому что отцы и деды тоже возвращали, и потому что иначе не прожить. Но теперь другие времена. Иные нравы. В Савукоски природные условия были куда более суровыми, но гарантом благосостояния являлась лесозаготовительная фабрика. Работа на ней предоставляла средства к пропитанию и давала кров. Надеяться следовало не на себя, а на фабрику. Труд на общее дело давался проще, чем труд на собственной земле — хотя бы потому, что был нормированным. Выйдя за ворота фабрики, можно было выкинуть служебные заботы из головы и спокойно отдыхать, в то время как в деревне трудовая вахта почти никогда не прерывалась. На такой сельской круговерти был воспитан отец Сакари, и потому старик никак не мог привыкнуть к смене жизненного ритма. Сакари понимал, что отец уже вышел из того возраста, когда ещё можно было бы прижиться на новом месте. Отец принял северные правила за постулат, но всё же он жил здесь не глубоко, не основательно, только лишь телом. Душой и помыслами он пребывал со своей разлюбезной Карелией (Карелией в целом он стал называть свою собственную, юго-западную Карелию — свой Карельский перешеек близ ленинградской довоенной границы). Антеро очень по ней тосковал. Он был с родиной единым целым, и, хоть он нечасто говорил об этом, да и не смог бы подобрать слов, Сакари понимал его сердцем. На что бы в Савукоски ни обращались прищуренные отцовские глаза, было ясно, что он вольно и невольно сравнивает, всегда ищет, с грустью ждёт и с готовностью ловит мнимые и милые напоминания о драгоценном, незаменимом, неповторимом крае. Сколько ни сравнивай, для него давно потерянная родина неизменно выигрывает у новой действительности. В Лапландии ему корней уже не пустить. Это задача для следующих поколений. А Антеро как старый репейник, подхваченный бродячим псом и с клоком шерсти оброненный здесь. Что мешает ему, вместе со следующим протрусившим мимо хищником или со взметнувшимся порывом ветра, вновь переместиться, перепасть и где-то дальше произрастать, старея? Конечно, о новом переезде отец рассуждал не всерьёз. Лишь так, в плане печальных размышлений — его тянуло на юго-восток, хоть на шаг, хоть на километр ближе к отчему краю — туда, где повыше ели и помягче травы. Но это лишь фантазии. Едва ли найдётся вариант лучше Савукоски, переезд дело затратное и хлопотное, а старость и немощь с каждым годом всё ближе. Но суть в том, что из-за собственных, принесённых войной скитаний, факт отъезда сына из дома уже не казался Антеро чем-то ненормальным. Издревле любимая, вековая, изначальная почва потеряна, и теперь любая другая почва будет чужой. Вот из Карелии — если бы она была отвоёвана, тем более, отвоёвана с большой болью и потерями — Антеро ни за что не захотел бы отпускать детей. По его мнению, все должны были бы там жить, преисполненные благодарностью и нежностью, передавшейся по наивному и простому наследству. Жить, ценя и оберегая, что имеют, и отдавать всё те же извечные долги земле. Участвовать в хозяйстве, тратя силы и таланты лишь на родное гнездо, работать без конца, так же как отец работал, множиться, плодиться и размножаться и всё в таком духе. Перелёт и переезд оттуда показался бы чем-то возмутительным и вопиющим. Ведь это всё равно что предательство — добровольно отказаться от сокровищ предков. Но отцу не удалось отстоять Карелию. Что в этой земле такого? Что-то и правда в ней есть. Сакари ещё это чувствовал, а вот младший брат, Аарне, наверное, уже не поймёт, хоть тоже там родился. Тоже впитал в кровь и плоть, но ведь надо по-настоящему видеть, воспринимать, слышать, чувствовать. У Сакари это было, хоть и недолго. В Карелии он появился на свет, но самых своих первых в ней лет помнить не мог. Ему было всего четыре, когда Зимняя война впервые прогнала их из дома. Они эвакуировались на запад, вглубь Финляндии, но двух дальнейших бедных скитальческих лет Сакари тоже почти не уловил. По его ощущениям сознательная жизнь началась тогда, когда они вернулись в Ялкалу поздней осенью в сорок первом. Отец был на фронте — его в то время Сакари воспринимал не как неотъемлемую часть жизни, а как что-то случайное, далёкое и непонятное. Семья и весь мир ограничивались матерью, старшей сестрой Сирккой и младшей — совсем несмышлёной, за которой Сакари должен был присматривать. Дом в Ялкале встретил их пустотой и разорением, но они обжились быстро. Они провели там два с половиной года. Не такой уж долгий срок, но для Сакари это были такие годы, которые крепче и милее всего запоминаются. Позже, в Савукоски, если на отца находила охота поворчать, он заводил, что дети не помнят и не любят Карьяланканнас и нисколько о нём не жалеют — чхать им на всё на свете. Но это было не так. Сакари и помнил, и любил, и чувствовал касание древней тайны. Жизнь там была бедной и трудной, особенно поначалу, но Сакари этого не осознавал. Он был более или менее сыт и одет, сладко спал, много бегал, и большего ему не требовалось. Отец приезжал с войны всего пару раз, и до этого незнакомца Сакари дела не было. Маленькие простые поручения, которые ему давала мать, казались игрой, Сиркка считалась непререкаемым во всех вопросах авторитетом, а мир вокруг был огромным, волшебным и удивительным. Хотя бы за красоту стоило любить Ялкалу — за роскошный, стоящий прямым частоколом сосновый лес с пушистыми, словно пуховые постели, полянами в высоких золотящихся травах и за долгое озеро под боком. За уют их дома, за белые ночи и долгие дни, за безлюдье, чистоту и особую сладкую упоительность воздуха, слагающуюся из птиц, тишины и ветра. Наверное, уже и тогда Сакари мог всё это оценить и забрать поглубже в сердце. Его дни проходили в детской беспечности. Постепенно ширя круги, он бродил у дома, с каждым пробежавшим месяцем всё дальше углубляясь в переплетения тропинок, исследовал лесные чащи, болота и озёрные берега. Через пару лет круги разошлись настолько, что он обзавёлся приятелями — мальчишками из других хозяйств и деревень. Но вообще от уединённой жизни Сакари был малообщительным и замкнутым. Обычно он предпочитал быть один. Всегда замороченная заботами, мама была довольно строгой и требовательной. Сиркка вместо неё была доброй, ласковой и заботливой. Сиркка целый день помогала по хозяйству, и у неё не хватало времени на развлечения, и всё же не раз выкраивался час и день, когда она играла и гуляла с Сакари, водила его в особо увлекательные, удалённые или запрятанные в лесу места, до которых он ещё не мог дойти сам. Потом в их жизни стал появляться Юсси. Он был весёлым и приветливым и наезжал всегда с подарками и угощениями. Мальчику, живущему среди женщин, он казался очень интересным, и Сакари сперва к нему потянулся, хоть вообще к посторонним относился настороженно. Но в Юсси было что-то тёплое, внушительное и как будто даже родное. Наверное, отца всё-таки не хватало. Пару раз он подвёз Сакари на своей телеге, пару раз прокатил на распряжённой лошади. Как-то летом взял на рыбалку, да ещё тем же летом Сакари помогал ему, когда Юсси занимался починкой их хлева. Но дальше дело не пошло. Мама вовремя спохватилась. Уже много лет спустя Сакари понял, что мама нарочно так поставила дело, что любовник её правил не нарушал. Мать не хотела, чтобы дети привыкали к Юсси, сближались с ним и уж точно они не должны были его полюбить, тем отняв часть сердечных сокровищ у того, кому они действительно должны быть посвящены. Дети должны знать и помнить, что у них есть настоящий отец. Сиркка всё понимала гораздо лучше и инструкциям следовала строго. Именно она была ответственна за воспитание Сакари и потому учила его, как себя вести — к Юсси лишний раз не лезть, не вертеться вокруг него, и, самое главное, ничего о нём не говорить папе, когда тот рано или поздно приедет домой. Приедет, такой же неизвестный и такой же далёкий, такой же добрый и недоступный, как и сам этот Юсси. Сакари не хотел расстраивать Сиркку и потому слушался. К Юсси во время его частых наездов в их дом Сакари больше не совался. Даже наоборот, вошло в привычку — как только вдалеке ведущей по полю дороги показывалась знакомая рыжая лошадь, следовало по-быстрому собраться (сапоги, куртку и корку хлеба в карман) и улизнуть. Можно было уйти гулять, бродить по округе сколько угодно времени, хоть даже до темноты. Мама занята, а Сиркка никогда ни за что не ругала. На ночь Сиркка устраивала Сакари спать в сарае — за исключением зимних дней, там было достаточно тепло. Сакари не задавал вопросов, потому что чувствовал, что может ими мать и сестру смутить. Как заведено, они ценили и оберегали душевное спокойствие друг друга. Сакари предпочитал не думать обо всей этой ситуации с Юсси, ни тогда, когда ничего не понимал, ни много лет спустя, когда никакой тайны не осталось — не брать в голову скверного и не думать ни о ком плохо. Летом в сорок третьем Юсси подарил им велосипед и научил Сиркку на нём кататься. Велосипед был огромный, тонкий, с непомерно большими колёсами и широким рулём. Размер его рамы не позволял Сиркке нормально достать до педалей, ей приходилось ездить, изогнувшись, просунувшись под верхней переборкой рамы. У Сакари, на тот момент семилетнего, не было ни шанса приручить этого диковинного зверя. Однако Сиркка умудрялась ловко снимать с места эту гремящую махину, отягощённую, к тому же, спереди корзинкой, а сзади самодельным багажником. Когда она немного разгонялась, Сакари на ходу запрыгивал на багажник — это нередко оборачивалась синяками, попавшими в спицы и цепь ногами, падениями, криками, смехом и слезами. В гору пешком, вдвоём толкая непослушный рогатый велосипед, под гору — с воплями и риском свернуть шею, так они с Сирккой не раз ездили в Терийоки за покупками. Мать не гнала их. Вообще она боялась отпускать детей в город одних. Ей достаточно было попросить Юсси, и он привозил всё необходимое — особенно после рождения Аарне он к ним зачастил. В этом, должно быть, и дело. Юсси у них чуть ли не поселился и взял всё хозяйство на себя, а Сиркка и Сакари оказались предоставлены сами себе. В тёплые летние дни в Терийоки они отправлялись утром и возвращались в лучшем случае к вечеру. Путь был не такой уж долгий — если пешком и лесными тропами, то всего часа три в одну сторону. Но велосипед требовал относительно ровных кружных дорог и больших силовых затрат, к тому же он постоянно падал и раздирал всё к нему прикасающееся в кровь. Но зато изредка попадающиеся встречные ребята смотрели на них с завистью и восторгом. Зато по ровной дороге они могли отклониться с курса на Терийоки и уехать туда, где ещё никогда не бывали. Сакари особенно притягивал залив. Его завораживала ничем не ограниченная сверкающая водная гладь. Раздобыв в Терийоки какое-нибудь немудрёное угощение — хотя бы просто буханку хлеба, они с Сирккой выходили на берег того, что считали величайшим морем. Они долго шли, катя велосипед в одну или в другую сторону, выискивая путь, где поменьше камней и в песке не вязнут колёса. На заливе Сакари охватывало особенное чувство. Он не знал, что это, но ему было до слёз, до перехваченного горла хорошо. Ему было спокойно и вместе с тем волнительно, радость, нежность, обожание, преклонение — что-то невероятное, отчего звонко и густо билось сердце, и заходилось дыхание. Как-то раз, проходя по берегу, Сиркка указала ему на памятное место. Позапрошлой зимой отец приводил её сюда. Он рассказывал ей, что здесь раньше стояла богатая усадьба. Антеро провёл тут много времени в своём детстве — очень давно, когда была старая Россия. Теперь этот дом стоял руинами в буйно разросшейся зелени жасмина и крапивы. Они с Сирккой посидели на кем-то сложенной скамеечке из досок, перекусили, попили воды из армейской фляжки — тоже отцовский подарок Сиркке. Что-то в этом месте было — что-то правильное, глубокое и обворожительно-грустное. Непоправимо родное, невыносимо близкое, саднящее и ласкающее. Сакари был ещё маленький и ничего не знал, но остро ощущал внутри, в груди, в сердце, метания и муки. Будь он лет на семь постарше, он бы предположил, что на минуту испытал терзания первой любви, стремительной, невероятной, ещё очень нескорой, но словно взглянувшей на него из недостижимой безбрежности и позвавшей в далёкое. Сакари не понимал, что происходит, и откуда эта восхитительная боль, и единственное, что он мог сделать, это поддаться раздирающим грудь трепыханиям и тихонько заплакать. Сиркка не стала его спрашивать, что случилось, а просто обняла, прижала его к своему плечу и погладила по голове. Никто не рассказывал Сакари сказок, не учил его древним преданиям и песням, не объяснял ему, в чём здесь секрет. Понятное дело, ведь шла война, у старших было много дел. Его обучением и воспитанием почти не занимались и книг он не читал. Только спускающийся к озеру лес вокруг Ялкалы перебором ветра в кронах рассказывал ему то, что следовало знать. Сам летний лес раскрывал перед ним свою вечернюю сумрачную душу, косо пронзённую золотыми лучами озёрного заката. Светящиеся линии магически высвечивали, переливали будущее с прошлым, выкрашивали в охру и пурпур стволы и устало ложащиеся тяжёлые ветви. Такую красоту не забыть. Так Сакари эти уроки и усваивал — теплом, влажным мхом, ягодным соком, солнечными переливами, плачем кукушки и льдистой трелью соловья, туманом, кипреем, берёзами — всем, что было ему дано, чтобы никогда этого не потерять. Была ещё ярчайшая непроходимая осень, была ещё зима. На новеньких хороших лыжах — опять же подарок Юсси — Сакари, уже один, сам долго шёл по лесу, проторяя путь. Он выходил на берег залива и подолгу смотрел на сверкающую белоснежную линию. Не опасаясь запоздниться и не боясь темноты, он ходил вдоль бесконечной сосновой кромки, и снова чувствовал. Что-то долгими зимними ночами ему снилось, не имеющее названия, красивое, выстилающее душу шёлком… А потом снова дороги запрудили солдаты и техника, ужасно загрохотало небо. Пришлось уходить из дома. Новые годы скитаний и лишений, затяжных дождей, чужих домов, холодных ночей, голодных дней и смертей. Их семье пришлось хлебнуть горя. Но всё это промелькнуло и было поскорее перелистнуто, как злые и мрачные, слипшиеся от солёных слёз чтеца страницы. Жизнь снова стала светлой, когда в ней появилось новое лицо. Сакари помнил, как увидел его в первый раз. Обстоятельств не сохранилось, но врезалась в сердце сама картина. Сакари было тогда лет десять, он цеплялся за материнскую руку и смотрел снизу вверх на подошедшего к ним человека. Сакари ничего не знал о красоте, но, увидев, понял, что это такое. Красота тронула душу так же, как бережная линия залива и пуховые поляны в родном лесу. Сердце опустили в мёд, золотые лучи оплели стволы пурпуром. Вдалеке, в тумане, в кипрее, плакала кукушка, звала куда-то. Каждый раз, встречая Ламмио, Сакари чувствовал, как душу стискивает ликование, восторг напополам с таинственной тянущей мукой. Он уже знал, что этот человек был сослуживцем отца и теперь помогал их семье не помереть с голоду. Но наполняющее душу упоение было иного рода. Уж точно Сакари не видел в нём недостающую авторитетную фигуру или пример для подражания — всё не то. Сакари ещё был слишком мал, чтобы разобраться в своих чувствах. Он только лишь испытывал их — замирал при виде Ламмио, словно застигнутый врасплох зверёк, и радовался, ощущал прилив необычайных сил и вообще реагировал остро. Но ничто не прорывалось наружу. Откуда-то Сакари знал, что должен быть осторожен, должен истово беречь свою тайну, уж точно до тех пор, пока он сам не поймёт, что это за загадка. Его к Ламмио не тянуло. Никогда не хотелось стать ближе, подружиться. Это казалось попросту невозможным, да и ненужным. К томе же, Ламмио и сам явно сторонился. Сакари это не обижало. Он никак не проявлял своей симпатии — не умел, потому что сам по себе был нелюдимым и колючим ребёнком. Он не хотел с Ламмио каких-то человеческих отношений, разговоров, улыбок, казалось, это только испортит их особую, секретную неведомую близость. Сакари ничего не делал, чтобы редкие встречи с Ламмио стали более частыми, и всё же каждое такое пересечение, каждый вскользь брошенный взгляд, каждый звук голоса — всё было весомо и дорого, всё тщательно и аккуратно ловилось. Наверное, Ламмио ему нравился — в этом очень далёком от их лесной деревни человеке каким-то непостижимым образом была заложена частичка родных сокровищ и красоты. Чего-то близкого, милого и потерянного, что ещё можно обрести — туманное обещание приобретения, самого важного в жизни, которое и есть сама жизнь, как сама душа милого леса. Пока отец, оправляясь от военных ранений, лежал в клинике, они прожили в Хельсинки чуть больше года. Удивительная жизнь: огромный шумный город, школа, обилие людей… Тогда Сакари был не готов к этому. Он был слишком дик и обособлен для активной социализации. В школе он терялся и ничего не понимал, сверстников дичился и всюду наживал неприятности. И всё же в городе ему нравилось — там он каждый день мог, сам того не сознавая, ожидать встречи с Ламмио. Ему надолго запомнился один единственный раз, когда он остался с Ламмио наедине, более, того, у него дома. Это случилось как-то случайно — стечение обстоятельств и вечная неразбериха. Сакари набезобразничал в школе. Учитель потребовал, чтобы его мать пришла на серьёзный разговор. Мама собиралась пойти, но не смогла из-за навалившихся дел. Учитель снова потребовал, и в назначенный день мама должна была прийти обязательно, но тут заболел Аарне. Могла бы пойти Сиркка, но она и сама ещё училась в той же школе. Мама попросила Ламмио помочь в этом деле, и он согласился. Он никогда им не отказывал. Ламмио пришёл в школу, и как раз тогда Сакари снова набедокурил. На школьном дворе ему разбили нос. Этому он был даже рад, так как знал, что его будут меньше ругать, если ему уже досталось — порванная куртка и залитая кровью рубашка ничего хорошего ему не сулили. Вернувшийся от учителя Ламмио увидел его в таком виде, расчертыхался и повёл к себе домой, благо было недалеко. Должно быть, Ламмио подумал, что в разбитом носе можно обвинить его — якобы в данный момент времени он нёс ответственность и не уследил. А может быть, он не хотел ещё больше тревожить Люти, и так переживавшую из-за болеющего младшего ребёнка. Сакари успел привыкнуть к роскошной квартире, в которой они жили, и потому квартира Ламмио, не менее великолепная и ещё более богато обставленная, не слишком его удивила. Ламмио отправил его в ванную умываться, а потом ещё пришёл с ваткой и перекисью и обработал разбитые губы. Сакари с интересом замечал, как дрожат его руки, как всего его потряхивает и как он утирает рукавом лоб. Ламмио был непривычно взволнован, взвинчен, прямо-таки испуган. Дело явно не в разбитом носе. Сам Сакари был спокоен. Ламмио заставлял его испытывать что-то странное, но это странное не выбивало Сакари из колеи — наоборот, он чувствовал себя уверенно, как будто был в чём-то сильнее. Во всяком случае, благоразумие никогда Сакари не изменяло и чувство опасности было у него развито достаточно остро. От Ламмио он не ощущал исходящей угрозы. Напротив, от него веяло чем-то добрым, грустным, благородным и беспомощным. Сакари даже забавляло то, как он сам всегда пристально и прямо на Ламмио смотрит, почтительно, но и горделиво, в то время как Ламмио вечно отворачивается, прячет взгляд и за напускной важностью скрывает смущение и растерянность. Сакари ещё не мог назвать по именам улик, и всё же какие-то вещи подсказывали ему, что он для Ламмио важен и ценен. Всё, что Ламмио делает для их семьи, он делает ради такой малости: тихого и кроткого «спасибо», ласкового послушного взгляда и улыбки, которыми Сакари наградил его, когда Ламмио, завершив исцеление, отпустил его подбородок. Ламмио пробормотал что-то насчёт рубашки и, едва заметно покраснев, быстро вышел из ванной. Победно ухмыляясь, Сакари вышел следом, остановился в коридоре и прислушался к звукам, до этого едва различимым. Где-то совсем рядом, в одной из комнат, играли на пианино — в школе Сакари с таким сталкивался. Музыка была простой и даже чуть небрежной, но очень красивой. Удивительной. Неизъяснимо трогательной — с первой же секунды. В её вернейших сочетаниях словно заключалось ощущение мягкого летнего ветерка, золотой волной пробежавшего по душе и оторвавшего слушателя, как пушинку, от земли. Музыка сразу взяла за сердце, стиснула так, что невозможно стало дышать, двигаться, существовать, она вмиг напомнила о многом — о столь многом, что Сакари не мог охватить это памятью. Этого было так ярко и пронзительно, что его шатнуло. Ноги сами понесли его навстречу далёкому. Было ли что-то дальше? Что-то изумительное, чему ещё не пришёл срок — комнате, в которой играли и до которой оставалось не больше двух шагов. В щель приоткрытой двери Сакари почти увидел его — что-то светлое, лёгкое, знакомое и незнакомое, самое прекрасное, что только есть и чему нет конца… Но когда до цели оставался только шаг, Ламмио вышел из этой комнаты и плотно прикрыл за собой дверь, почти отрезав и звуки, и свет, и древние лесные сказки. Ламмио подал ему рубашку, велел переодеться и снова кивнул на ванную. В лёгкой прострации, чувствуя, как гулко бьётся сердце, Сакари послушно поплёлся туда и переменил рубашку — она была велика, должно быть, принадлежала самому Ламмио. Потом Ламмио отвёл его домой и долго говорил с его матерью. Сакари пришёл в себя лишь на следующий день, когда перемена солнца растопила сковавшую его льдистую очарованную дымку. Сакари так и не понял, что это было. Он пока был к этому не готов, и потому не рвался снова к Ламмио в квартиру — всему своё время. Он даже тогда это понимал. Вскоре они перебрались в Савукоски. Жить там Сакари нравилось, но с первого же дня он знал, что должен вернуться в Хельсинки. Но торопиться некуда. У него ещё были долгие, ничем не омрачённые, свободные, диковатые годы северной юности. Как и прежде в Карелии, он большую часть времени проводил с Сирккой. Теперь к их компании прибавился и подрастающий Аарне. Семья стала настоящей только теперь, когда отец вернулся к ним. Сакари его, по сути, не знал. Лишь в Савукоски, наконец живя с отцом под одной крышей, Сакари полюбил его и понял, как все эти годы в нём нуждался. Они с Антеро стали хорошими друзьями. Немногочисленные знакомые поражались их внешнему сходству. Да и внутренне они были похожи — разве что, Сакари не были присущи общительность и извечная весёлость Антеро. Отец никогда не повышал на Сакари голоса, да, впрочем, и поздно было воспитывать. Сакари понимал, что, возможно, в пору подросткового бунтарства своим поведением доставил родителям некоторые хлопоты. Но всё это было с ангельским терпением вынесено, прощено и забыто. Полярная природа приучала к аскетизму, кротости, терпению и мужеству, закаляла, наполняла здоровьем, сужала разрез глаз и огрубляла кожу. За несколько добродетельных лет Сакари стал привычен к физическому труду, к самостоятельности и одиночеству среди бесконечных каменистых холмов. Он полагал, что может за себя постоять, сам может распоряжаться своей судьбой, и потому мало прислушивался к предостережениям родителей, не слишком, впрочем, настойчивым. Родители ему не препятствовали и не очень переживали об его отъезде. Они были довольны тем, что с ними останется Сиркка. Сакари тоже был ей благодарен. Не делая над собой усилия, она добровольно отдавала свою жизнь родительскому гнезду — такая уж она, хорошая, домоседка и праведница. С ней отец и мать не пропадут, а ведь помощь им рано или поздно потребуется — отец пока держался, но на войне его здорово потрепало, тяжёлое ранение заметно укоротило отмеренный ему срок. Отец больше всех любил Сиркку — всегда так было. Мама была без ума от Аарне — она посвящала себя самым младшим. Сакари не чувствовал себя лишним. Он чувствовал себя свободным, и дорожил этим. Аарне давно заменил Сакари на должности оберегаемого ребёнка. С тех пор, как Аарне достаточно подрос, чтобы начать хулиганить, Сакари стал считаться взрослым и сознательным. А главное, он сам себя таковым считал. Он вовсе не был горд, излишне самоуверен или сумасброден. Но и от ложной скромности Сакари не страдал — знал, что молод, полон сил и способен на многое. Годы потихоньку прошли. Иногда над собой задумываясь, Сакари пытался разобраться, чем обусловлено его упрямое желание уехать учиться в Хельсинки. Как таковая учёба в институте его не прельщала. Он слабо представлял, каково это. Шибко умным Сакари себя не считал. В своей сельской школе он учился прилежно, со всем возможным старанием, но в плане образования он, конечно, значительно уступал столичным сверстникам. Вдруг он не сможет никуда устроиться? Что ж, даже если так. Если что-то пойдёт наперекосяк, Ламмио поможет и поддержит на первое время. Да и не только первое. Вслух об этом не говорилось, но Сакари полагал, что Ламмио пустит его пожить или же устроит с жильём. Уж точно на улице пропадать не оставит. В чём подоплёка этого неравнодушия, Сакари по-прежнему не задумывался. Ему не нужен был ответ. Обличённые в грубые слова ответы были бы оскорбительны, а к Ламмио полагалось испытывать уважение и благодарность. Неназванный ответ содержался в тоскующих ласковых взглядах, которые Ламмио тайком бросал на Сакари, когда приезжал. А даже если с Ламмио дело не выгорит, не беда. Родители с радостью примут Сакари обратно. Он устроится здесь, в домике по соседству, пойдёт на ту же лесозаготовительную фабрику и со временем обзаведётся семьёй. Почему бы и нет? Если он не уедет сейчас, то такая ему и дорога, а через год-другой его наверняка заберут в армию. От этого варианта он не застрахован и в Хельсинки, если только не сумеет приткнуться в учебное заведение с военной кафедрой и больше никуда не сгодится. Может быть, для него это направление и есть самое верное, и даже желательное, потому как ближе всего соотносится с мечтой. Когда Сакари спрашивали в школе, кем он хочет стать, он говорил первое, что приходило на ум. От многих повторений он сам поверил, что этого хочет. К тому же книги, литературные журналы, которые выписывала Сиркка, тут и там подхваченные примеры, да ещё фильмы — порой летом, по праздникам, они всей семьёй ездили в ближайший город и иногда там ходили в кино. Из всего этого сложился образ желаемой профессии. Армия была бы лучшим подспорьем в этом деле. Сакари хотел быть полицейским, служителем закона, защищающим слабых и наказывающим злодеев, детективом, раскрывающим преступления — всё вместе и всего понемногу. Он не воспринимал это увлечение всерьёз, но, если задуматься, именно к этому лежала душа. Чтобы стать охранителем общественного порядка, необязательно ехать в Хельсинки. Скорее уж следовало податься в Тампере — там располагалась самая известная в стране полицейская школа. Но здесь снова следовало задаться вопросом — что в первую очередь тянет его именно в Хельсинки. Не учёба, не теоретическое призвание, но что-то ещё, таинственное, смутное и непреодолимое. Зов крови, волчий вой молодости? В своей Лапландии Сакари был совсем не искушён в вопросах любви, но он догадывался, что она скоро его коснётся. Во всех окрестных деревнях и городках можно было по пальцам пересчитать ровесниц. Многие из них были симпатичными, но девушек Сакари сторонился — не от пугливости или робости, а из ещё детского благочестивого упрямства. От взаимодействия полов он был далёк. Но он жил рядом с животными, среди собак, кошек и оленей — волей-неволей насмотришься и во всём разберёшься. Вокруг Сиркки второй год небезуспешно увивался один местный молодец, да к тому же отец не оставлял попыток, с трудом и неловкостью подбирая слова, поговорить с Сакари о любовных вопросах и особо напирал на физический аспект. Сакари только фыркал, отсмеивался, отшучивался и горделиво делал вид, будто он выше этой ерунды. Но в глубине души он осторожно ждал, ко всему прислушивался и ловил, почти не посещая уроков, законы жизни. Он хотел чего-то особенного, как в книгах и фильмах. От желаемого веяло героизмом и чистотой. Его тянуло, но не физически, не фактически, не лично, а как-то в перспективе, отвлечённо, как будто всё это должно произойти не с ним, а с кем-то, кем он станет, когда вырастет. Но чтобы вырасти, нужно вылететь из гнезда. Сакари стеснялся и от самого себя скрывал свой романтический настрой — это казалось глупыми, какими-то дурацкими девчачьими грёзами. В своей деревне помышлять о подобном было неуместно. И всё же канитель кружила сердце. Иногда, когда вечерами он гулял по окрестным холмам один, ему мечталось, мягко и восхитительно. Сердце билось в ожидании и робкой готовности к наивным подвигам. Он чувствовал, что должен найти кого-то и вновь наитие подсказывало, что встреча, как и сама судьба, ждёт его где-то далеко. Прекрасная даль обещала ему ангелов, наполняла душу смутными образами, безумными фантазиями и нежными печальными снами. Отчего-то в этих снах зачастую присутствовал Ламмио, и его квартира, и солнце в его квартире, и музыка в странно знакомом переборе, и при всём этом ещё и родная Ялкала, линия залива и всё, что было родным и близким… Так куда же его так тянет? Сакари понимал, что перспектив у него не так уж много, и денег совсем чуть-чуть. И всё же хотелось попробовать силы, посмотреть мир за пределами своего медвежьего угла, отправиться к величайшему городу. И ещё приятно грела мысль, что рассчитывать можно не только на себя. Здорово, что впереди его ждёт человек, который всегда будет рад его видеть. Встретиться с Ламмио — как взрослым, поговорить с ним как следует и выяснить, чем была их зыбкая связь все эти годы и чем она будет… Больше мысленного разброда по этому поводу добавил разговор с отцом в преддверии прощания. Антеро и прежде, бывало, усаживался с Сакари на крыльцо, клал руки ему на плечи и трепал по голове, вёл его прогуляться или заводил речь за домашней работой, которую они выполняли вместе. Антеро заходил то с одной стороны, то с другой, но, видимо, не решался сказать лишнего. Он всё хотел наставить Сакари на путь, вручить ему, словно сбыть с рук, свои советы, поучения и жизненные выводы, но при этом Антеро как будто и сам понимал натянутость и скуку рассуждений и каждый раз сводил разговор к шутливой болтовне. То ли он старался запоздалым воспитанием восполнить годы, что уже были проведены порознь, то ли восполнял годы грядущие. О Ламмио они никогда не говорили. По объявленному уговору оба обходили эту тему стороной, потому что оба чувствовали в ней что-то смущающее. Сакари замечал, что отец относится к Ламмио со скрываемой враждебностью и недоверием, но и с какой-то подавляемой тягой. Это наталкивало Сакари на некоторые смутные догадки, подтверждение которым он находил не столько в поведении Антеро, сколько в собственной душе — в Ламмио было что-то привлекательное, но вместе с тем и отталкивающее. Словно два полюса магнита в одном. Зверь приручённый и зверь опасный — с какой стороны посмотреть… Накануне отъезда Сакари отец собрался с духом и после семейного ужина, засидевшись за столом и дождавшись, когда остальные члены семьи разойдутся по своим делам, разразился-таки неловкими объяснениями. Такой он был милый, простой, родной и старый. Сакари слышал, что обычно родственники не замечают между собой внешнего сходства, но, смотря на Антеро, он как будто гляделся в зеркало, которое показывало ему далёкое будущее. Вполне достойное. — Ты смотри там всё же, сынок. Мне следует тебя предупредить. Не слишком на Ламмио надейся и не давай ему морочить тебе голову, слышишь? Кабы он не захотел взамен ответных жестов и не начал к тебе приставать… Понимаешь? Он человек хороший и ничего плохого я о нём сказать не хочу. Но он из этих, ну, знаешь, неправильных. Которые не с женщинами спят, а с мужчинами. А ты у нас парень ох, какой видный. — Вот значит как… А с чего ты это взял? У вас, что ли… — что-то ещё промямлив, Сакари смутился и опустил низко лицо. Может, он и был подсознательно готов к такому повороту, но всё-таки почувствовал, как предательски приливает к щекам колючая горячая кровь. Стыдно было себе признаться, что он догадывался, хотя вообще о таких вещах знал мало. Он даже не мог припомнить, где о таком мог слышать, где видеть. Но откуда-то эти сведения в голову проникли. Отец раз пытался с ним поговорить на эту тему, но как-то очень уж туманно. Может быть, год, проведённый в Хельсинки, может быть, болтовня немногочисленных испорченных насмешников-приятелей. Да ещё те неявные волны, которые от Ламмио исходили. И ещё более неловко признать — от отца исходили тоже. Что-то Сакари подозревал, но, уважая отца и не рискуя ни в чём его обвинить даже мысленно, полагал, что подобные притязания Ламмио должны были остаться без ответа. — Ну да, — видимо, для этого признания Антеро загодя запасался решимостью, и потому нахмурился и сверкнувших синей злостью глаз не отвёл, — в военное время пару раз. Я этим не горжусь, но кто не без греха? Зато потом он чувствовал себя мне обязанным и потому помогал. Без него мы бы пропали, так что не мне его осуждать. —То-то ты на него волком смотришь, — отчего-то Сакари хотелось за Ламмио заступиться, хоть одним словом, хоть самую малость. Может быть тем, что едет в Хельсинки, так или иначе — к нему, Сакари за него и вступался? Он был уверен, что каких бы то ни было неприличных отношений у него с Ламмио быть не может. Немыслимо. Ничего, за что было бы стыдно, но ведь что-то всё-таки звало… — Ну ладно, ладно. За меня не волнуйся. Я за себя постоять сумею. — Это я знаю. Потому и отпускаю тебя с лёгким сердцем. Решать, конечно, тебе самому. Он заслуживает доверия, но всё же… Не стоит оно того. Да, пожалуй, не стоит. Ламмио о дате приезда известили письмом. Сакари отвоевал себе право самостоятельно его написать и никому письма не показывать. Он был почти уверен, что Ламмио встретит его на вокзале. И не ошибся. Это было приятно. Немного неловко, но страха или отторжения Сакари не ощущал. Он нарочно настраивал себя на благодарность и признательность, тянуло довериться, несмотря на подозрения и предостережения, не хотелось допускать дурных предположений. Пусть это шло от одного эгоистичного желания получить помощь и не переживать о предстоящих хлопотах. Почему бы не побыть ещё немного наивным? На виду у Сакари Ламмио никогда ничего плохого не делал, он был великодушен и щедр, а его долгая и чистая привязанность к отцу лишь добавляла благородства его образу. Сакари собирался воспользоваться его гостеприимством и не заплатить за это ничем, кроме собственного благонравия и приветливости, а значит, следовало быть бесхитростным и покладистым. С Ламмио быть покладистым всегда получалось отлично. В некоторых вопросах ершистый и упрямый, с ним Сакари никогда не вступил бы в конфликт. Но и не уступил бы, если бы вдруг началось то, о чём предупреждал отец, — в этом Сакари был уверен. Долгая и непростая дорога порядком утомила. Гул вокзала и непривычные шум и суета большого города заставили немного растеряться. Сакари чувствовал себя пропылившимся, большим, немного с поезда чумазым, и радостное волнение затапливало часто бьющееся сердце. Круг счастливого ожидания сужался, готовясь сомкнуться в единой высшей точке, ради которой всё затевалось — откуда-то Сакари знал это — наверное, из той перепутанной волнующей канители, что снилась ему, пока под стук колёс заря горела всю ночь. Мягкий голос Ламмио, его печальная усталая улыбка и заметно тронувшая его мудрую голову седина — всё было правильно, всё казалось добрым и родственным, словно Сакари не уехал из дома, а приехал к нему. Ламмио сразу и просто предложил на первое время остановиться у него в квартире, и Сакари не стал отказываться. Он ощущал его мягкую руку на своём плече, и был рад, что она есть, что она ведёт и направляет. Разве может в этом быть что-то плохое? Иногда подталкивая, рука спускалась по спине, замирала между лопаток, чуть поглаживала. Сакари с радостью принял бы это за отеческую ласку и ни за какую другую. И хоть видел её всего пару раз, он узнал мощённую брусчаткой улицу и высокий многоквартирный дом с зеленовато-серыми рамами окон. Узнал и лестницу, и двери, и прихожую, как будто только их и видел во снах. Ему как будто и сейчас снился сон, самый милый, изученный до воплощения наяву. Квартира как будто обветшала, осела, поблёкла. Или так казалось из-за того, что Сакари вырос? Или из-за всех распахнутых дверей и залитых солнцем коридора и комнат, из-за обилия вещей, мелочей и свидетельств того, как бежала здесь, тихо переливаясь, драгоценная жизнь. Сакари словно знал, куда ему нужно двигаться, кого ему нужно первым делом встретить. От судьбы не уйти. Всё складывалось одно к одному, как подходящие детали мозаики. Он вновь не ошибся. Навстречу им вышел мальчик, поменьше Сакари, должно быть, младше на несколько лет. — А это Тауно, мой племянник. Надеюсь, вы, ребята, подружитесь, — Ламмио что-то ещё говорил, но его голос растаял, как дым, как и он сам, невольный провожатый. Больше Сакари его не видел. Никого никогда больше не видел, потому что узрел главное. И сразу понял, в чём дело. Осознал, ради чего всё затевалось — чтобы он влюбился, с первого взгляда и на всю жизнь. Таким этот мальчик был нежным, светлым и тонким, что, кажется, посмотри на него построже, и можно переломить. И судьба ему уготована — как на ладони — горделивого и хрупкого полевого вьюнка. В то же мгновение Сакари открылось, как он будет оберегать это кроткое сокровище, это же просто немыслимо — как будет лелеять, как осторожнейше прикасаться, как терпеливо ждать. Грубости не существует отныне, да и не было её никогда, ни грязи, ни зла, ни греха… Да, короткая мысль о грехе, как о наносимом социальном вреде, вспыхнула в сознании — они оба мальчики, но вопрос тут же сам собой решился. Ничего плохого в этом нет, и сомнений здесь быть не может. Вот, почему Ламмио казался ему привлекательным, вот, чем притягивал — он был предтечей. Тауно на Ламмио отчётливо похож, чем подтверждалось близкое родство. Но и различия были — не только во многих годах, но в человеческой сути. В Тауно было что-то воздушное и невесомое, чего в Ламмио быть не могло. Что-то летящее, изящное, звенящее и святое. Красота их была общего рода и явно проистекала из одного источника, но спутать одно с другим невозможно. Эти ангельские черты были Сакари знакомы издавна. Здесь-то и крылась загадка, здесь слагались нерассказанные сказки родных озёр. Всё то, о чём нашёптывала ему Карелия, сердце и сама душа весенних лесов — всё правда. Ему снилось ночами не раз, ему было сказано, обещано, предначертано в дымке полей. Этот образ Сакари угадывал, когда вечерами гулял один. Это ведь его Сакари видел здесь, когда единственный раз побывал у Ламмио дома — в этой квартире, в этой самой комнате с окном во двор. Необычайное прелестное видение из музыки, солнца, жасмина и шёлка. Это его Сакари видел и в своей Ялкале, на своём сияющем берегу, в соловьиных стылых чащах и, наверное, ещё раньше, в сумеречной темноте своего несуществования… И там же увидит его позже, когда пролетят года и для них всё закончится, в темноте и спокойном удовлетворении от отчётливо прожитой жизни. Так будет и дальше, после них, так будет всегда. Может, было и прежде, кто знает? Насколько долог и как далеко запрятан источник вдохновения и любви — предыдущий, предыдущий и так до самой древности, до корней в глуби времён. Может быть, это хранящийся в крови Халленберг на миг проснулся. Но о Халленберге Сакари не ведал и не имел ни малейшей склонности ему поддаться. Сакари был достаточно силён и самоцелен, чтобы не допустить воображаемых попутчиков в свою душу, но, как уж повелось, разделял их вечную любовь — но по-своему. Халленберг проснулся, лишь чтобы спасовать, стушеваться и поражённо отойти в тень. Величие грядущей любви даже его впечатлило: «Бог с ними. Пусть сами разбираются…» И без его стихов и поэтических подсказок Сакари ясно чувствовал, как неизмеримо много ему предстоит счастья и боли, трудностей и радостей, одержанных побед и мучительных поражений. Весь мир его отныне и навсегда — в этом светлом мальчике. Будет своя профессия, будет свой путь, города и дороги, испытания, тревоги и круговерть других людей, но главное, единственное, драгоценное — уже перед ним. И он этого не упустит. Сакари поддался минутному судьбоносному озарению. Словно в вещем видении, он увидел всё наперёд. Какой же сложный и замечательный путь ему предстоит! Каким он должен быть старательным и терпеливым, каким сильным и храбрым, каким умным и добрым, каким надёжным, стойким, незыблемым, спокойным, как скала среди бушующего моря своей же страсти. Путь начинается сейчас. К этой минуте Сакари должен был подойти именно таким, послушным и рассудительным. Именно такой и только такой не совершит ошибки и сделает всё правильно. Он рождён для того, чтобы исправить все ошибки. У него действительно есть шанс сделать всё правильно. Он никогда ни в чём не оступится — от него потребуются сотни и тысячи взвешенных, разумных, честных и милосердных шагов. Но и жертвовать своими интересами он станет. От борьбы за своё счастье, за своё право не откажется, не оставит в покое, не бросит, не отпустит. Сакари знал, что у него получится. Не может не получиться. Он искупит вину предшественников и за них же, за их муки и жертвы получит награду. Снова расклад сил таков, что преследовать, добиваться и сходить с ума будет он. Он будет любить, а Тауно позволит — благодарно и податливо склонится, как склоняют головки цветы. Всё сбудется. С восторженно тихой самоотверженностью Сакари думал о том, как будет стараться, каким идеальным другом и любовником станет. Как будет раздумывать над каждым словом, как дорожить каждым прикосновением, как будет бесконечно осмотрителен и внимателен, чуток, уступчив, деликатен и мягок. Никогда и никто с ним не сравнится в совершенстве человеческих качеств. Он заслужит, завоюет, выпросит, выманит и получит сполна ответную любовь. Разве может быть иначе? Ни в едином шаге Сакари не будет торопиться, но и зря медлить тоже не станет. И, конечно, он не будет спешить с физической стороной дела. Да и как к ней рваться, если Сакари сам пока ничего не умеет? Это всё придёт со временем — нескоро, и хорошо. Сперва нужно слиться душами, соединиться, подружиться, связаться сердцами крепче крепкого, научиться дорожить друг другом, уважать, помогать, заботиться, пройти тысячи вёрст, пустынь и гор до оазиса первого поцелуя — когда-нибудь, за перевалами. Сакари будет в достаточной мере решителен и в достаточной осторожен. Он не испугается сам и Тауно не отпугнёт, не оттолкнёт и не оттолкнётся, не предаст и не обидит — никогда, ни в чём. Сакари будет интересным собеседником — научится, будет весёлым и искренним, обольстительным, восхитительным и желанным. Он будет настоящим человеком, героем, мужчиной, поддержкой и опорой — всем, чем потребуется быть. Он будет бесконечно нежным и ласковым, обворожительным и ослепительно красивым — в него невозможно будет не влюбиться, ведь у него всё для этого есть. И Тауно влюбится — никуда не денется, не сможет отвести глаз. Он ведь тоже хороший, тоже честный и праведный — у него тоже есть шанс сделать всё правильно, и ему тоже от судьбы не уйти… Успех зависит от их общих усилий. Сакари уже сейчас готов был взять на себя всю эту безмерную ответственность за их общее счастье и нести прелестную вахту много лет, десятки лет — долго, долго, до последнего вздоха. Они будут вместе или не будут — как-то ещё сложится жизнь. Но друг друга они не потеряют. Чего только ни нафантазируешь сгоряча: Сакари станет полицейским, по призванию, а Тауно — ветеринаром, потому что любит зверей, или пианистом — ведь есть талант и не пропадать же многолетней учёбе. Обоим предстоит вырасти в сложных и запутанных людей, которым, даже при общих стараниях, не так-то просто ужиться. Мало ли как повернётся — может быть, мир, войны и тягостные путешествия отнимут одного от другого, расстанутся на время (но навсегда — никогда), обзаведутся собственными семьями и полукружьями друзей, о чем будут жалеть, когда снова сойдутся. Но о любви своей не будут жалеть никогда… И отсюда, из этого тёплого юного июньского дня долгой дороге не видно конца. И точно — история продолжится. Судьба сделает круг, любовь останется. Ей нет конца. Все умрут, а ей конца. Очнувшись от своего затянувшегося откровения, Сакари сосредоточил ясный взгляд на нём — на его свете и лёгком дыхании, на его милой, ещё детской улыбке. Приветливо и просто кивнул, подходя чуть ближе. Это не обман и не самообман — пока следует приберечь свои грандиозные планы и вести себя как ни в чём ни бывало. Как подобает его новому приятелю, который собирается стать его другом, затем, возлюбленным, затем… Уже сейчас всё сияло. Сияло всё, что Тауно принадлежит — его город, его школа, его пианино, умело им повторяемые произведения Моцарта и Сибелиуса — из простых, его интересы, его игрушки и книги, его велосипеды, парки и пригородные направления поездов, его красота, которая с каждой переменой года будет лишь расцветать, его доброта, его щедрость, его наивность и нежность — и это тоже. Всё заранее было Сакари безмерно дорого. Он ничего не упустит. Он ничего не сломает. Он всё сбережёт. Он будет лучшим, защитником, стражем, рабом и властителем — всё у них будет. Никто им не помешает. К счастью, им некому мешать. Ламмио покинул их, ушёл куда-то на кухню или в другой мир. Тауно улыбнулся, но тут же смущённо отвёл глаза. — Дядя мне про тебя рассказывал. Он просил меня сводить тебя куда-нибудь, помочь тебе освоиться в городе. Сакари, ты ведь, наверное, ничего здесь не знаешь? А я всё знаю. Хочешь сходить в зоопарк? Не сразу уловив суть вопроса, Сакари встряхнулся и окончательно сбросил очарованный морок. Слишком много воображать всяких глупостей — тоже ошибка. И её он тоже не совершит. Он ответил, что очень хотел бы.