Жадные Волки

Если бы кому-либо пришло в голову спросить Уэнсдей Аддамс, что именно было самым пугающим моментом в её жизни, она бы ответила что-то вроде: "Я плакала в последний раз, когда мне было шесть лет и моего ручного скорпиона Неро со злым умыслом раздавили местные имбецилы. Как считаете, часто ли я пугалась с тех самых пор, как отказалась от этих бесполезных эмоций?" Короче говоря, Уэнсдей Аддамс ушла бы от ответа, как это водится ответив вопросом на вопрос. Ну и при этом рассказав давнюю слезливую историю, от который любой Аддамс на любом из семейных сборищ приходил в праведное негодование и был готов пойти искать тех недоумков, чтобы их ещё раз проучить. Ещё раз - потому как любой из Аддамсов понимал, что их точно достал гнев Уэнсдей. Как минимум, раза три. История была основанной на фактах, вполне объясняла нелюбовь Уэнсдей как к проявлению глубоких эмоций на людях, так и к другим людям, их проявляющим, включая её родителей. Всё это не значило, что Уэнсдей увиливала бы от ответа на прямой вопрос просто из любви к искусству. Уэнсдей не слишком любила лгать. Недоговаривать, передёргивать и давать человеку самому додумать - были её главными способами не лгать но всё равно добиваться своего, и подобное очень редко вызывало какие-то внутренние эмоции. Потому её ответ кому-то, кто додумался бы такое её спросить, был бы именно в духе "реши для себя сам". И затем Уэнсдей бы смотрела на идиота, который задал подобный глупый вопрос, ничего не выражающим взглядом, пока этот идиот бы не сдулся, как спасательный плот в останках крушения самолёта, и не удалился с глаз долой. Но пока что никто не додумался лезть в душу Уэнсдей своими лапами, устраивая столкновения и погромы там, где их никто не ожидал. Потому если бы Уэнсдей сама для себя попыталась вспомнить, когда же был тот самый случай, который был самым пугающим в её жизни, она бы не стала вспоминать про то, когда увидела смерть Пагсли в одном из своих новообретённых видений. Или когда дядя Фестер вызвал на дуэль до смерти оборотня и проиграл. Первое пугало не столь сильно - она была одной из Аддамсов, а смерть те переносили всегда весьма стойко и не без празднества. Ну а дуэль Фестера ощущалась как явственный случай эмпатического смущения, и ничто иное. В конце концов, оборотень отменил дуэль, когда унюхал микроскопическое количество крови в алкоголе, текущем по венам дяди Фестера - для этого, правда, понадобилось разодрать дяде предплечье когтями и затем дать ему хорошего подзатыльника. Тот пошатнулся и проиграл дуэль самым позорным образом - был дисквалифицирован как и без того полу-мёртвый. Уэнсдей тогда даже хотела поспорить, что все Аддамсы в какой-то мере полу-мёртвые, дабы лицезреть хотя бы одно отвратительно-прекрасное происшествие за весь вечер, а не только отвратительное, но оборотень уже хохотал над Фестером вместе с отцом и явно не намеревался продолжать. Уэнсдей Аддамс впервые по-настоящему, до полного оцепенения и непонимания что делать, испугалась, когда к дверям особняка семейки Аддамс заявилась Служба Защиты Детей. В тот день Уэнсдей для себя осознала, что любые попытки наладить даже подобие товарно-денежных отношений с обычными людьми Уэстфилда могут закончиться катастрофически для семьи. Когда Уэнсдей впервые посетила чужой дом, за месяц до визита этой Службы, она не придала особого значения перешёптываниям родителей одноклассницы. Школьный психолог был удивлён ответом Уэнсдей о том, что у неё нет друзей, потому ей пришлось в итоге пытаться предоставить доказательства обратного. Именно так Аддамс и оказалась в доме у своей одноклассницы, которая за помощь с домашним заданием согласилась сделать совместные фото для того, чтобы эта недополучившая квалификацию пиявка с дипломом психолога отстала и отправилась доставать кого-то другого. Писать правду в каком-то из бессмысленных общих тестов, оказывается вообще не рекомендовано, хотя на тот момент Уэнсдей не видела ничего странного в подобном ответе. Нельзя сказать, что друзья были чем-то кроме роскоши и для взрослых, не правда ли? Результатом стал более подробный разговор, который каким-то образом пришёл к интересу этого психолога к тому, может ли она считать своим другом Пагсли. Тогда Уэнсдей пристально и продолжительно смотрела на психолога пока у того не задёргался глаз, колено и пальцы. Пагсли определённо не был ей другом, он был надоедливым братом, которого не получалось прибить, дабы остался только один, по старинной традиции Аддамсов. Но говорить это обыкновенному человеку, никак не связанному с паранормальным? Хотя и общее поведение этого мужчины заставляло бы кого угодно кроме Уэнсдей ёрзать - Аддамс же определяла таких слизняков на раз-два, но для того, чтобы найти доказательства чего-то неподобающего, нужен был взрослый с пренебрежением к закону. Уэнсдей не была дурой ни в шесть лет, когда без всякой тени сомнений и какой-либо глупой осечки, которая обязательно бы случилась, действуй Пагсли в одиночку, отомстила всем кто её обидел, ни в одиннадцать, а именно тогда произошла вся эта история с попыткой вмешательства государственной службы в семейку Аддамс. Тот день Уэнсдей почти полностью пришлось провести на аналоге допроса с пристрастием с сотрудником этой Службы - она даже была на грани того, чтобы зауважать ту нервозную и нервирующую женщину. Но для Уэнсдей открылось небольшое окно, даже скорее форточка, возможностей, когда дама не выдержала и попыталась вывести Уэнсдей на эмоциональную реакцию. Служащая в своей наивности предполагала, и в этом предположении наверняка основывалась на реакциях нормис, что замкнутое поведение Уэнсдей - это результат плохого отношения со стороны родителей. Потому когда по щекам Уэнсдей потекли слёзы, от ощущения безысходности и понимания того, что нужно как можно скорее что-то придумать, чтобы это всё в конце концов прекратилось, на лице этой служащей можно было прочесть мерзкую жалость, но напополам с каким-то странным, даже болезненным триумфом. Когда Уэнсдей стала говорить, триумф этой дамочки не просто угас - его растоптало фактами, которые Уэнсдей не пришлось даже сильно передёргивать. В конце концов, тот психолог не прошёл глубокую проверку дяди Фестера - и оказался тем ещё слизняком. Средняя школа была совмещённой со старшей, потому когда Фестер потянул за ниточки и привлёк своих не слишком законопослушных друзей, оказалось, что мужчина приставал и преследовал нескольких старших учениц при помощи социальных сетей. Тогда Уэнсдей ещё больше уверилась, что эти соцсети не стоят потраченных сил и времени, да и дают возможность большему количеству людей тебя достать. Самым мерзким было то, что не последовало ни извинений от этой службы за беспокойство, даже письменного, ладно устное, ни каких либо действий со стороны школы, чтобы что-то сделать с этим психологом. Все доказательства были косвенные, никаких прямых следов мужчина не оставил, а проверку подобного рода могли инициировать только при подаче какого-либо заявления в нужные органы теми, кто пострадал от его действий, или хотя бы заинтересованности в этом деле полиции. Как понятно, ни того, ни другого не было. Уэнсдей, Пагсли и Фестер подсадили к фундаменту дома этого слизняка колонию мирмеколеонов, малых муравье-львиных химер способных на лёгкий каннибализм и совсем нелёгкое поедание подпорок зданий, стен и подвалов. А из школы Уэнсдей пришлось переходить, потому как, на следующий день после рыдания девочки на глазах у представительницы Службы Защиты Детей, маленькая Аддамс была в крайне пасмурном настроении. Дрожжи с определёнными добавками были демонстративно влиты в туалеты на каждом этаже. Первая средняя школа Уэнсдей Аддамс взорвалась дерьмом.