Луна не светит, солнца нет!

Ангел познала, что такое внутренняя красота, и, видимо, по этой причине по щекам её катились слёзы, а губы растягивались в улыбке. Было раннее утро, и она лежала на кровати, укрытая тонким одеялом. Тёмные волосы сеном лежали на подушках, которые она чудным образом наложила одна на другую, создавая подобие некого помоста. Подобно земле, что основательно прогрелась сперва под солнечными лучами, а потом впитала в себя силу луны, волосы её даже в таком состоянии отдавали силой и энергией, придавая маргаритке чувственную небрежность, коей приятно любоваться поутру. На лице её играли первые зайчики восходящего вдали солнца. Оно разрезало своими острыми, как бритва, лучами облачную плоть и озаряло небо всполохами оранжевого и красного. Один лучик решил приласкаться к человеческому отродью столь основательно, что кожа на левой щеке Маргариты едва не казалась светящейся. На ней была ночная сорочка белого цвета, края которой задрались, и бёдра теперь ей прикрывало только одеяло. Она смутно помнила, почему выбрала именно этот цвет, но теперь ей в голову пришла мысль, будто сделано это было всё же с умыслом: как белый цвет способен вобрать в себя другие цвета, изменившись, так и она была готова пропитаться до основания душой Глеба. Тонкая лямочка сползла с плеча, но поправлять её она не торопилась, как и вытирать слёзы, пусть кожу и немножко щипало. Ночные сумерки прощались с ней, более не желая задерживаться, и Маргарита внимательно следила за тем, как воздух над ней как будто редел, переставая быть плотным и жёстким. С каждой минутой она всё яснее видела потолок, но разглядеть его чётко, без задоринки ей так и не удалось, и причина была далеко не в слезах. Там, где царило неизведанное пространство между потолком и её лицом, над ней парил дракон. Она выпустила его из своей груди с первой собравшейся слезой в уголке глаза. Было воскресенье, завершавшее весну, и, наверное, оттого и дракон её был странен, но всё такой же родной её сердцу. Его едва ли волновало восходившее солнце, в лучах которого ему так нравилось купаться, дабы чешуйки его сверкали и переливались различными красками. Плоть его казалась прозрачной, но маргаритке удавалось отследить черты и изгибы его тела по золотым нитям. Крылья его были расправлены, хотя концы показались ей чуть подогнутыми книзу, как если бы он в любой момент готовился обнять её и защитить. «Смотреть на тебя и плакать». Она давно не испытывала такого душевного покоя, как в тот момент. В голове её перетекали самые лучшие мысли, какие только могут быть у человека. Они не бились о черепную коробку, не боролись за первенство и не кричали, надрывая глотки, в призыве, чтобы на них обратили внимание. Маргарита ощущала их всё теми же нитями, из которых состоял дракон, и мысли её, сплетаясь, никаких узлов не образовывали, но был там узор красивый, тихий, а потому и зловещий. Кажется, в таком состоянии могут находиться мысли у человека либо мёртвого, либо счастливого. Одеяло прикрывало нижнюю часть её тела, оставляя грудь открытой на случай, когда дракон решит вернуться домой. Маргарита то поджимала пальцы на ногах, то подтягивала согнутые в коленках ноги к животу, а после вытягивала их и шумно выдыхала, прикрывая глаза. Руками она ощущала мягкую ткань простыни под собой и пальцами всё старалась проникнуть в материю, то сжимая ладони в кулаки, то растопыривая пальцы в стороны, стараясь захватить больше пространства. Лицо её было расслабленным, и хватило бы только одного взгляда, чтобы понять степень её блаженства, поскольку была она высшей. Внутри неё динамика крови и желаний, на основе которых можно было бы построить мир заново, но делиться этой силой с кем-то она не торопилась. Взгляд её был сфокусирован на всём, но в то же время она смотрела в никуда, будто не желая прикипать лишь к одной веще. Такое случается, когда в планах охватить весь мир, как если бы взять карту мира и взглянуть на неё сверху, чувствуя, будто тело твоё повсюду, хотя почувствовать тебя никто и не в состоянии. Было приятно представлять себя в такие моменты властелином всего мира и наслаждаться своей властью. Иногда маргаритка морщила нос, когда делала вдох глубже предыдущего. Она часто облизывала губы, чувствуя, как с каждым движением языка она, и тело её, и её душа проваливались в пустоту, где было тепло и слышалась отдалённо колыбельная из детства. Мысли её нет-нет да наполнялись Глебом, пузырясь изнутри и становясь выпуклыми, как буквы на обложке книги, когда проводишь пальцами и ощущаешь каждый изгиб рифлёного потока сознания. От этих мыслей она приходила в детский восторг, и подобно камышу шелестели крылья дракона в одобрении. Маргарита до дрожи душевной полюбила черты его лица, и ей казалось, что, завяжи ей глаза, она всё равно сможет нарисовать его портрет, будь она, конечно, хорошим портретистом. В последнее время она заметила за собой странность, хотя Глебу это казалось чем-то прелестным и верным, как если бы она этим своим действом показывала, как сильно он ей дорог. В такие моменты она не просто любовалась его лицом, но прикасалась к нему пальцами, водя подушечками по лбу, носу, подбородку, закрытым векам, губам, щекам, вискам, а позже накрывала его лицо своими ладонями, давила ими слегка, совсем чуть-чуть, принималась глубоко дышать и ждала, пока он навсегда останется в её тактильной памяти. «Я восхищаюсь им, как если бы он был утопией, потому что рядом с ним я нахожусь в полном отрыве от реальности». Маргарита позабыла сны, потому как более не искала в них спасения. Она не спала чутко, всего за несколько минут проваливаясь в глубокий сон, но непременно ощущала, когда он вставал с постели и покидал её. Этой ночью именно так и случилось, но искать его она не стала, даже не открыла глаза, только провела рукой по пустому, ещё тёплому от его тела месту. Она ещё никогда не была в чём-то так сильно уверена, как в том, что он вот-вот вернётся, а потому и была счастлива. Ожидание тоже могло быть праздничным, отчего Маргарите хотелось улыбаться шире. Глеб как-то сказал ей, что не верит в её глаза, потому как такого просто не могло быть. Он настолько сильно был заворожён ими, что ему хотелось пресмыкаться перед той силой, что в них скрывалась. Первое время он ещё пытался как-то бороться с этим, построить клетку, что смогла бы сдержать эту власть над ним, но позже понял, что в её взгляде заключалась его судьба, и прекратил свои бесплодные попытки объяснять себе, как так получалось, что он умирал и возрождался всякий раз, когда она смотрела на него. Он верил её глазам, потому как там отражалось всё, что человечество только успело открыть за тысячелетия своего существования, но её глаза казались ему непостижимыми, а оттого Глеб и не верил, будто это была реальность. Ему нравился её робкий и трепетный взгляд, сводили с ума её разочарование и боль, но, когда она смотрела на него со всеобъемлющей любовью, всякие границы стирались, и ему хотелось присягнуть ей на верность, как рыцарь Средневековья, и служить верой и правдой. Больше ему не знакома тревожность, и теперь, стоило ей взять его за руку, как он мог поведать Маргарите свой самый тёмный секрет вроде того, какие ощущения его охватывали в её объятиях. Она всё чаще стала замечать его улыбку, и глаза его подолгу застилала мечтательность, что неразрывно связана была с её прикосновениями. Ей хотелось отдаться без остатка, окружить себя её стенами, как если бы маргаритка была сейфом, где можно было затаиться от всего мира. Глеб часто целовал её в висок, прижимая рукой за затылок, на что в ответ она прикрывала радостно глаза и приподнимала уголки губ, а минуту спустя спрашивала: «Лучше?» на что он утвердительно кивал. С ночи их близости прошло уже пару дней, за которые она точно научилась различать звук его шагов за дверью. Поспешно вытерев слёзы, Маргарита подтянулась на подушках, сохранив за собой покой и улыбку на лице. Глеб вошёл в спальню тихо, едва ли не на цыпочках, явно думаю, что застанет её спящей. — Привет. — Привет, моя хорошая. Думал, ты не проснёшься так рано, — виновато опустив глаза вниз, он пытался скрыть там и свою усталость. — Ничего страшного. Мне было чем заняться в твоё отсутствие. — Кстати, говоря об этом. У меня для тебя кое-что есть. Он не зря оставлял её по ночам, отъезжая порой на студию или работая в гостиной. У него давно засела в голове мысль создать что-то именно для своей маргаритки, и, поскольку он был хорош в музыке, то над подарком для неё долго думать не пришлось. Глеб улёгся на кровать и протянул ей телефон с наушниками. — Послушаешь? — Сейчас, секундочку, — заверила его маргаритка, бросившись к шкафу. Ей пришлось подставить стул, чтобы дотянуться до самого верха, где она кое- что хранила. Мастерицей она была никудышной, но кое-что замечательное у неё всё же смогло получиться. Закупив нужные материалы и ткани, Маргарита сделала воздушного змея, хотя для себя называла его драконом. Он был больших размеров, совсем как крылья её защитника. Красная ткань, которую она натянула на каркас из веток, была украшена золотыми узорами, похожими больше на древние письмена. — У меня тоже для тебя кое-что есть, — резво спрыгивая со стула, она взобралась на кровать, сияя так, будто только что достала самый большой кристалл в мире. — Мастерила его, пока тебя не было дома. Ну как тебе? Она поднесла воздушного дракона над собой и закружилась на месте. Глеб, как заворожённый, любовался ею, не смея отвести взгляда в сторону. От неё, как всегда, исходила бешеная энергетика, которая пожирала вокруг всё плохое. — Чудесно, моя маленькая, — чуть ли не задыхаясь от восторга, ответил ей Глеб. Взяв протянутый телефон и наушники, Маргарита нажала на «плей». Не нужно было быть гением, чтобы угадать по движениям кисти её руки тон мелодии. Она ловко подстроилась под песню, уловив нужный ей ритм, и кружила рядом с Глебом. Над ним развевался красный дракон, пока по лицу её вновь текли слёзы. Истощённая тем глубоким смыслом, который он вложил в слова песни, Маргарита вскоре легла рядом с ним. Дракона она опустила у изножья кровати, где оставила и телефон с наушниками. — Ты первая, кто услышал эту песню, и, признаться тебе честно… — Глеб притянул её ближе к себе и поцеловал в макушку. — Я хочу, чтобы ты бы единственной, кто знает о ней. Я писал её специально для тебя, хотел тебя порадовать. Прости, что до этого уходил, ничего толком не объяснив. — Но ты ведь сказал, что тебе нужно будет уйти, — возразила она упрямо. Схватив его за футболку на груди, Маргарита подтянулась выше и удобнее устроилась головой ему под самой челюстью. — Я ведь была в курсе твоего секрета, только не знала, что именно он собой представляет. — Думаешь, это нормально, что мы вот так вот храним секреты? Я про песню, ты про змея, — по его неуверенному голосу явно можно было отследить насторожённость. — Всё в порядке, — поспешно успокоила она его. От неё повеяло теплом, будто она была тем самым солнцем, что торопилось возвыситься над горизонтом. — У нас есть тайны, но долго с ними мы не может жить. Проходит час, день, месяц, как мы раскрываем их друг другу. Главное пережить ожидание, но с этим проблем не будет. Мы ведь вместе, совсем как в нашей песне, верно? Глеб ещё раз поцеловал её в макушку, выражая этим благодарность. В ногах у них, впитывая в себя солнечные лучи, грелся дракон. Спальня наполнилась молчаливой влюблённостью: Маргарита предвкушала, как они будут запускать её «творение», когда поднимется хотя бы легчайший ветер, а Глеб же довольно прижимал её теснее к себе. «Солнце есть, потому что ему есть для кого светить».