Лекарство от озноба

У Аматы не то чтобы много друзей. Откровенно говоря, двое, и, будучи ещё откровеннее, это на два больше, чем за всю предыдущую, и это вызывает много вопросов. Безусловно, раньше случались приятели. Некоторые задерживались даже на месяц-другой, пока семья не уезжала гастролировать дальше, оставляя уверенность в завтрашнем дне далеко за спиной, заодно с потенциальными друзьями дочери. Амата не жаловалась. Ей все равно не слишком нравилось запоминать глупости вроде любимого цвета-фильма-покемона-праздника (нужное подчеркнуть), и слишком не нравилось слушать восторги других детей от того, что она каждый день бывает в цирке. А ещё так значительно проще было бежать из дома, когда пришло время, - если друзей нет, никто случайно не расскажет твоим родителям, куда это ты подевалась. В целом, жизнь Аматы была свободной и спокойной, пусть и самую капельку тусклой. А потом случились они. Хэнк и Кайа. С Хэнком было относительно просто - благодушный и открытый он вступался за тех, кто ему нравился, перед теми, кто не нравился. Иногда бил лица, иногда хмуро смотрел, но его отношение во всяком случае было возможно распознать при должном усердии и длительном наблюдении. Когда он поделился последней бутылкой пива, все окончательно встало на свои места и дружеский союз был скреплен скромным тостом и попыткой чокнуться, все ещё имея одну тару на двоих. С Кайей было немного сложнее. Яркая и эмоциональная, она была доброй ко всем без исключения, хорошо общалась буквально со всеми студентами своего факультета, некоторыми преподами и случайными людьми на улице, остановившимися только спросить время, а в последствии скидывающими в мессенджеры смешливой девушки своих котов и попугаев. Можно ли в таком пёстром разнообразии знакомцев претендовать на нечто большее, на какое-то особое отношение, Амата решительно не знала (именно теперь отчего-то впервые захотелось), и в один из дней спросила напрямую: А мы дружим? Кайа очаровательно рассмеялась: Конечно дружим. А потом добавила улыбаясь все так же лучезарно: меня ещё так не спрашивали, это забавно, спрашивай ещё. Дружиться Амата умела слабо, и потому совсем не догадалась задать те самые базовые про любимые подчёркнутые. Кроме того, Амата не знала даже возраст Кайи, имя ее родителей, откуда именно девушка приехала поступать и прочие, казалось бы, важные вещи. В компенсацию этого Амате пришли другие, пусть и совсем незначительные знания (честное слово, просто возникли в голове, хотя в особой наблюдательности Аматария замечена не была). Так выяснилось, что Кайа не любит попадать под проливные дожди, побаивается больших собак, не любит пауков, темноту и когда Хэнк обламывает ей свиданки, тёмные облицовки зданий, не любит, когда никак не выходит намешать на палитре нужный цвет или когда последняя нота где-то теряется, не доигрывается как надо. Любить, тем не менее, Кайа умела тоже. Она любила молочные коктейли, хорошую музыку, шутки с непредсказуемым концом (по счастливой случайности именно таких в заметках Аматы становилось всё больше), вплетать в чрезмерно кудрявые волосы подруги сирень, звёздные ночи, романтические комедии, гладить котов и много чего ещё. Но все это терялось на фоне главной страсти Кайи - она от всего сердца любила, когда любили её. Когда ей случалось осознать симпатию нового знакомого, поговорить по телефону с родителями или просто встретить чрезвычайно ласковую кошку на улице, глаза ее загорались каким-то особенным светом, тёплым и невероятно родным, притягательным и даже в некоторой степени мистическим. А если при этом Кайе случалось ещё и любить в ответ, она позволяла себе нечто совершенно волшебное: в уголках её сияющих глаз собирались лучики-морщинки, а губы трогала совершенно особая улыбка, припасенная на самые значительные в жизни случаи. Амата за долгое детство совершенно устала от человеческого смеха и странных, искажающих лица улыбок, но в такие моменты ей думалось, что это, должно быть, очень здорово, когда тебе улыбаются так, как умеет один только человек во всем мире. Признаваться вслух о таком было странно, потому Амата просто старалась быть хорошей подругой, чтобы застать момент, когда Кайа ещё раз вот так кому-то улыбнётся. Амата помогала незадачливым ухажерам, подсказывая, как сделать свидание с подругой наиболее приятным для неё, отчаянно пыталась готовить рыбу, которой отродясь не видала, и даже показывала фокусы, вызывающие у Кайи совершенно детский восторг (до этого-то как докатилась, ты же их ненавидела, как и все, что осталось скромным наследием цирка). Просто находясь рядом, Кайа умела дать удивительно много: вот новая выставка, тебе понравится, пойдем, я сыграю песню, я сама сочинила, давай помогу, не стесняйся, ну же. И Амате правда хотелось дать что-то тоже, но Кайа не просила совсем ничего, разве что "спрашивать ещё", но нужные вопросы совсем никак не находились - что вообще надо спрашивать, чтобы казаться не глупой, а... Забавной? И всё же она спрашивала, хотя бы потому, что больше не у кого (ни у кого другого не хотелось совсем). Первый раз это случилось безмолвно. Разбуженная сном о трагичной гибели только недавно появившихся друзей, Амата сидела на кухне, сверлила взглядом чашку с водой, сжимая ее до судороги в пальцах. Сердце заходилось в бешеном ритме, как никогда до этого, мысли в голове путались, а глаза щипало так, словно в лицо подул ветер, принесший с собой дым костра. Сзади тогда мягко подкрались. Тонкая девичья рука пригладила растрёпанные волосы: Чего ты тут, можно ещё часа три до подъема поспать. Амата осторожно покачала головой, чтобы не спугнуть бережное прикосновение: Ничего такого, приснилось просто всякое. Кайа улыбается мягко, по-родительски больше, чем по-дружески, и утверждает скорее, чем спрашивает - Испугалась. Когда они расходятся по комнатам, сердце все так же заходится и глаза всё еще щиплет, но отчего-то уже совсем по-другому и засыпается с этим странным чувством достаточно приятно. Во второй раз Амата всё же спрашивает вслух, пусть и про другого, а не про себя. Она скрывается от настойчивого однокурсника на балконе, откуда Кайа тут же выгоняет какого-то собеседника. Она даже пытается вовлечь Амату в какой-то ленивый танец, но вскоре замирает и обеспокоенно всматривается в лицо, читать эмоции на котором так и умеют только она да Хэнк: Кто-то обидел? Амата вздыхает устало, опирается на перила локтями и склоняет голову к плечу подруги: Скажи, пожалуйста, он дурак или просто перепил, может он болеет, а я про него так, грубо выйдет, но я не понимаю, правда. Кайа смеётся пьяным счастливым смехом, вытирает, выступившие в уголках глаз слёзы и долго силится перевести дух. Выходит наконец сбивчивым шепотом: Ну что ты, хорошая моя, он флиртует так, просто не умеет толком, не знает, что делать. От принятой информации только хуже становится, неловко как-то: Мне-то это зачем. Кайа хитро блестит глазами, ускользая с балкона, оставляя лишь брошенное так неаккуратно, что и не поймёшь, не послышалось ли: ну если захочется, ты скажи, я знаю, как надо. Когда Хэнк в ночь уходит на очередную подработку, они остаются смотреть фильмы, есть попкорн, запивая его самым дешёвым вином со вкусом юности и студенчества, и общаться о всяком девичьем, чем с кем попало не поделишься. Амата весь вечер вместо фильма украдкой смотрит только Кайю, причудливые отсветы с экрана на её лице, смешно морщащийся нос на смешных моментах, комментарии о сюжете, с которыми соглашается на веру - от сюжета в памяти не осталось ничего, даже названия. Амата пытается собраться с мыслями, хоть что-то сделать, чтобы Кайа не заскучала, не вспомнила про конечность ночи и первую пару, не ушла к себе, забрав что-то о чем Амата не догадывается, но чувствует - это что-то важное. Фильм уже досмотрен, они просто сидят напротив и пьют из чашек то самое, с привкусом юности, когда брови Аматы болезненно изламываются, а воздух в мире вокруг заканчивается совсем. Амата смотрит жалобно и спрашивает где-то между безмолвно и вслух, шевеля одними губами, где-то между "про себя" и "про других": Что со мной, я сломалась где-то? Глаза Кайи наполняются тёплым светом, а из уголков глаз бегут лучики-смешинки. Амате не удается увидеть ту самую улыбку, обращенную таки к ней, но лишь оттого, что Кайа прячет её вместе с потеплевшими щеками в изящных ладонях. Амате жаль упущенной улыбки, но лишь оттого, что она ещё не знает, сколько таких же ей будет вскоре подарено.