Лекарство от озноба

Кайа – первая скрипка школьного ансамбля, вся сплошь ситцевые юбочки, наглаженные жакеты, заклеенные цветными пластырями мозолистые пальчики. Помимо скрипки Кайа чудесно играет на фортепиано – тонкие запястья порхают над черно-белыми клавишами как странные, живущие своей жизнью существа – флейте, и, конечно же, на Амате. Амата не любит музыку. И Кайю не любит. И если первую ещё может выносить в малых дозах, то вторую совершенно нет, вторую она практически ненавидит, и в этой практически-ненависти захлебывается как в черной желчи. Захлебывается каждый раз, когда Кайа приходит на Аматины тренировки по волейболу, и смотрит так, как нормальные люди не умеют. Кайа же как будто не замечает всей этой практически-ненависти, ластится на людях, там, где Амата ей точно ничего не сделает – ещё один выговор и полетит Амата из этой школы к чертям собачьим (это в лучшем случае, в худшем – на учет, мать давно запугивает колонией) – переплетает огрубевшие пальчики и зовет слащаво-елейным: «В ДК концерт в эту пятницу, я приберегу тебе место в первом ряду, чтобы ты все-все увидела». Амата вырывает запястье из цепкой хватки, шипит что-то неразборчивое, но совершенно точно злое, сплевывает куда-то оскорбления, и совершенно точно ни за что на свете не собирается приходить. Амата не любит музыку, практически-ненавидит Кайю и на дух не переносит дома культуры. Амата сидит на первом ряду, надев, что почище, и кое как собрав в более-менее приличный хвост непослушные кудри. В такт музыке скрипит зубами всякий раз, когда сталкивается взглядом с Кайей, и выходит из зала, не досидев и до середины. В спину ей летят недовольные шепотки пенсионеров и пенсионерок, находящих в концертах школьников разной степени одаренности последнее утешение. Амата выхватывает-выискивает-выкапывает-из-под-земли Кешу, заставляя набрасывать себе мячи через покосившуюся сетку, и отбивает и с таким остервенением, что Кеша всякий раз вздрагивает, и перед уходом позволяет себе съязвить что-то о том, что надо бы Амате выплескивать энергию по-другому и с другими девочками. От летящего мяча и сотрясения мозга отделяет хлипкая дверь школьного спортзала. Кайа весь концерт смотрит на пустое место на первом ряду и довольно скалится. Амата с её неуёмной животной злостью в ответ на все, чего она не понимает – а не понимает она ой как много – вкуснее взбитых сливок, дешёвого кофе три в одном, и даже безупречно сыгранной партии. Кайа видит неограненный алмаз – алмаз рассекший ей губу в девятом классе аккурат перед отчетным концертом – и это знание пьянит получше той кислятины, что Хэнк добыл недавно в ближайшем к их подъезду ларьке. Кайа не слишком сведуща в ювелирном деле, но она где-то слышала, что лучшие алмазы получается под высоким давлением. В давлении Кайа на удивление хороша. Амата не любит музыку, практически-ненавидит Кайю, на дух не переносит дома культуры и бесится, когда к ней прикасаются люди. Поэтому под семнадцатую сонату Бетховена в темном коридоре дома культуры с каким-то совершенно дурацким и несуразным названием Амата отвечает ударом на поцелуй, которого не просила и – совершенно точно – не хотела. Тогда-то она понимает, что ситцевые юбочки и наглаженные жакеты – не больше, чем умелое прикрытие для таких же наглухо отбитых, но немногим более социально-одобряемых. Потому что Кайа не пугается, не бьёт в ответ, и – за это, по чести сказать, спасибо – не начинает плакать. Кайа смеётся, промакивает губы рукавом белоснежной рубашки и лезет целоваться снова, оставляя после себя металлически-кислый привкус на языке и настоящий, животный страх. Кайа целуется как в последний раз и шёпотом просит научить её так же бить, говорит, что её задирает парень из параллели и тоже лезет к ней целоваться. С этим парнем на следующий день Амата ругается совершенно случайно, и – совершенно точно –не думает о том, что он распускал руки, когда бесчестно бьет его по и без того расцвеченному лицу за гаражами Кайиного дома. Кайа тенью проскальзывает в актовый зал, садится на стопку матов, откладывая скрипку и безразлично разглаживает складки на юбочке. Амата пытается не смотреть, пытается отрабатывать подачи, накидывая мячи, но те никак не попадают, куда следует, и ей остается только бессильно рычать, запуская непослушный снаряд аккурат в миллиметре от Кайиной головы. Кайа не дергается, даже не моргает, только складывает руки на острых коленках. «А я вот на всех твоих соревнованиях до конца сижу, даже тогда, ну, когда ты в первом туре вылетела, помнишь?». Это можно было бы счесть обидой, если бы не взгляд глаза в глаза и острая, срезающая слой за слоем кожу улыбка. – Я не прошу, - Амата стискивает челюсти, это «ты вылетела» бьёт наотмашь по оголённым нервам, рвётся наружу уродливым оскорблением или хорошо поставленным ударом. В волейболе не так, в волейболе не вылетают по одному, Амата точно знает, и Кайа знает, наверняка, тоже. Но ещё они обе знают, что Амата в тот день действительно проиграла, проиграла одна, сама, е-ди-но-лич-но, подведя заодно и всю команду. Кто ж виноват, что эта практически-ненавистная Кайа налетела в коридоре, заполошно выцеловывая лицо и оголенную, соленую от пота шею, обещая большее – куда большее – если Амата сейчас всех их порвёт. Ослабевшие руки пропустили все, кроме одного, мячи, оставив их в том сезоне без выхода на город. Сила рукам вернулась только ближе к полуночи, когда в мессенджер пришло фото – первым сообщением в их переписке – где Кайа, зацелованная и шальная, жмётся к какой-то девочке из школы напротив. Следом краткая подпись – вторым и последним сообщением в этом же чате – «А вот она всех порвала и заслужила». Сил в руках хватило ровно на то, чтобы швырнуть телефон в стену с характерным хрустом. Проверять, включается ли он, не было уже никакой необходимости. – А я вот попросила. Тебе так сложно, да? – сейчас, без налета горчащего на языке поражения, интересуется Кайа. Закидывает ногу на ногу, смотрит куда-то в- и облизывает пересохшие губы так, словно смотрит на элитный десерт, какой подают только в заведениях с двумя-тремя звёздами Мишлен. Амата не обманывается, на неё звезд никто не вешал, первые и единственные в своей жизни она ловила перед зажмуренными веками, когда пропускала в висок. Амата не обманывается – она не драгоценность, чтобы на неё так смотреть; Амата старается не думать – по-настоящему Кайа ночует у тех, кто дослужился или дразнится только; Амата старается быть честной с собой – она Кайю практически-ненавидит. Амата не понимает, почему они снова жадно целуются на пыльных матах, почему Кайа обвивает худощавыми - и вообще ни разу не красивыми - ногами её талию, почему по позвоночнику бежит ток от зарывшихся в волосы пальцев. Амата старается не думать о подступающем к горлу коме и застилающей обзор водянистой пелене. Амата отчаянно пытается забыться, когда её как нерадивого щенка оттаскивают-оттягивают от практически-ненавистных губ. – Ты расстроила меня, не досидела даже до середины. Ужасно. Ничем не лучше Бака, от того тоже сплошные огорчения и ссадины. Она не разъясняет, похлопывает по щеке и спрыгивает с матов, растворяясь в балагане школьных коридоров. Она не поясняет, но Амата прекрасно знает, что это расшифровывается как «Опять не зас-лу-жи-ла», и продолжает с остервенением портить школьное имущество и собственные костяшки. Амата клянется себе, что ни разу в жизни больше не купится на эти дешёвые манипуляции – ей этого всего не нужно, она нормальная, просто немного покалеченная жизнью – ну а кто сейчас не? – и никакие девочки в ситцевых жакетах ей не указ. Бака утром отвозят в больницу, у него на боку уродливый порез, лицо цветёт гематомами, а волосы на затылке слиплись от чего-то мутного и пачкающего больничные подушки. «Дикарка» - пренебрежительно выдыхает Кайа, рассматривая злые глаза напротив с деланным недовольством и разочарованием. «Выкуси ;)» - самодовольно пишет Кайа Баку с чужого, стянутого в многолюдной толпе телефона, чтобы не подставляться самой. Кайа возвращается в квартиру. Домом это место она не зовёт с двенадцати, квартирой, кажется, перестанет скоро тоже – на вид притон притоном, по сути – то же. Дверь в комнату не закрывается толком – опять сестринские дружки скрутили замок в поисках денег на опохмел; потому она шустро кидает в школьный рюкзак самые приличные вещи и, прихватив футляр со скрипкой, идёт к знакомому подъезду. Амата не любит музыку, совершенно точно ненавидит Кайю и на дух не переносит дома культуры – в ней самой от культуры ничего и даже немного меньше; культурные девочки не дерутся до кровавой юшки, не нападают со спины, не добивают лежачих холодными бабочками в печень, потому что показалось, не засматриваются на ситцевые юбки и мозолистые пальцы первых скрипок. И это – совершенно точно – виновата ненавистная Кайа, это она всё начала и никак не закончит, и Амата твёрдо решает, что, если та не понимает по-хорошему, она объяснит ей так же, как в первый раз, но теперь дойдет до конца и не позволит целовать себя кровавыми губами. Амата твердо решает не открывать, когда слышит стук. Амата ни на йоту не верит всхлипам из-за двери – это глупость, такие как Кайа не плачут, уж она-то знает – и до последнего делает вид, что никого нет дома. Амата проклинает себя и собственную слабость, вгрызаясь в доверчиво-подставленную шею, но Амате рвет крышу от такой Кайи – несчастной, притихшей, не пытающейся верховодить и делать вид, что она одна тут всё знает, а Амата так – цепная псина, которую держат при себе, пока есть на кого спускать. Амата – совершенно точно не – по-собачьи зализывает свои же отметины, пока Кайа сбивчиво жалуется на сестру, пьяные дружки которой не дают совершенно никакой жизни. Амата не любит музыку, практически-ненавидит Кайю, и мечтает перегрызть глотки всем, кто на последнюю позарился. Кайа – первая скрипка школьного ансамбля и самая прилежная ученица класса – удовлетворенно проваливается в сон на чужой кровати. В коридоре хлопает дверь. Кайа точно знает, что утром вернется в пустую квартиру.