Волчьи ямы

Кто растил тебя, кто пожнёт?

О том, сколь близко к Винтерфеллу проходил королевский поезд, можно было вполне судить по нараставшему мельтешению слуг. Сотни рук намывали, натирали, начищали замок, себя и своих детей до блеска, сотни ртов говорили без умолку, сотни ног топтали широкий двор. От разговора с матерью осталось тяжёлое чувство, омрачавшее сборы для встречи королевского поезда, а перед тем испортившее завтрак. Когда Айлин затягивала ленты на спине очередного платья, в этот раз нежно-лавандового оттенка, что чудно подходил к волосам, Линн вспоминала, как наряжалась прежде для других женихов. Тех, которых она не получила. Повозка трясётся по камням так, что кажется, сама земля под ногами ходит ходуном. Скрип колёс мешается с тихим говором и стуком копыт, превращаясь в песню, тревожную да волнующую. Линн десять. Из окна повозки уже видны красноватые стены, вздыбившиеся над холмами, по которым вальяжно раскинулись то тут, то там кусты, похожие на сгруппировавшихся зверей. Дредфорт не улыбается, он скалит острые зубы мерлонов, угрожая самому небу над своими башнями. Линн смотрит, приоткрыв рот, и вздрагивает, когда слышит голос отца: — Скоро прибудем, Линн. Осталось немного… Её жениха будут звать Домерик. Линн прокатывает на языке его имя, вкус у него отдаёт сладостью — такое имя смотрелось бы в песне или в сказке. Заметив, что платье её загрязнилось в дороге, девочка подскакивает, пошатнувшись от движения, и просит септу Мордейн достать ей новое. — Я переоденусь, ну пожалуйста! Нет, — она сама садится рядом с небольшим сундуком, отодвинув чужие руки, — достань то! Хочу вон то! Она тычет пальцем в чудное платьице охристого цвета и краснеет от удовольствия, приложив его к груди. — Красиво, да? — Радостно спрашивает Линн, и септа Мордейн сокрушенно качает головой, хотя улыбки сдержать не может. Как же мало понимала она тогда! Теперь Линн смотрела в отражение кисло, онемелыми пальцами расправляя едва заметные складки на талии, и всё думала над запавшим глубоко в душу словом «милостивитесь», так легко брошенным матерью. Столь же просто леди Кейтелин намекала ей на грядущую радость: принц Джоффри ехал в Винтерфелл рядом с отцом. Союз Севера и Юга, по словам матери, грозил свершиться. — Хватит, Айлин! — Линн отвела руки служанки от своих волос, убранных в косы от лица. Айлин только тяжело вздохнула. Она была красива солнечной, летней прелестью Речных Земель и походила на дочь знатного господина, а не крестьянина: белокурая, с тёмными серыми глазами, похожими на горные озера в непогожий день. Линн долго смотрела на неё, прежде чем отвернуться. — Как ты думаешь, принц Джоффри правда будет просить моей руки? — Всякий попросил бы! — Легкомысленно отвечала Айлин, а Линн не могла больше думать ни о чём, кроме утренних слов Теона, таких странных и неясных, как ночной туман. Разве мог он решиться? — Только представь: будешь его принцессой, а? Когда Линн вышла из покоев, ещё не в замке, но где-то неподалёку прогудел горн — ему ответил горн на винтерфелльской стене, и радостный трепет, что захватывал душу Линн до того злополучного разговора с матерью, вернулся к ней. Король в Винтерфелле! Пиры, танцы, песни, охоты и ярмарки! Серые холмы окрасятся живостью и величием двора. Линн приложила холодные от волнения пальцы к огнём горевшим щекам и досчитала до двадцати, перед тем, как сделать шаг вперёд. Ещё никогда прежде она не видела, чтобы двор так кишел людьми! Они были везде, в каждом углу и всюду, куда только можно было встать или сесть: кто-то вспрыгнул на перевернутую бочку, дети ерзали на плечах отцов, стайки девушек, приодевшихся в свои лучшие платья, пятнами мелькали тут и там. Линн подумала, что, должно быть, к этому и готовили её всю жизнь, для этого боги послали Домерику смерть и отвадили лорда Бриндена Блэквуда; и то, о чём другие могли только мечтать, вскоре могло оказаться на расстоянии вытянутой руки от неё. Линн уже видела совсем впереди свою семью: отца в подбитом мехом плаще, мать в расшитом листьями платье, своих братьев и сестёр, которых старалась любить одинаково нежно. И Теона. Он не должен был говорить с нею так, будто действительно попросит короля, потому что былая уверенность Линн пошатнулась, стоявшая прежде крепко, как трёхсотлетнее дерево. Теон улыбнулся; в уголках его глаз залегло откровенное удовольствие, когда железнорождённый оглядел её. — Простите, я задержалась, — краешки губ у Линн подрагивали от польщения. — Я услышала горн, скоро въедут? — Зеваки болтают так, — подал голос Робб, — и Арья говорит, что углядела флаги совсем рядом. Правда, Арья? Линн ласково посмотрела на родителей, но мама отчего-то показалась сурова: её глаза смотрели неподоброму внимательно, как бы ища что-то неправильное, неподходящее. Должно быть, тот разговор всему виной… Нед Старк чуть кивнул дочери, и она встала на своё место меж Роббом и Сансой. Влажные пальцы сестры мигом сжали ладонь Линн: грёза Сансы о прекрасных принцах и принцессах Юга вот-вот должна была претвориться в явь. Линн чувствовала взгляд Грейджоя у себя на затылке — он был подобен лучу солнца, направленному через лупу, чтобы разжечь огонь. Но когда она попробовала представить Теона обещанным прекрасным принцем, как год назад, когда всякий предполагаемый жених носил его лицо, ничего не вышло. Сетуя на ослабшее чувство, Линн глубоко вздохнула да прищурилась от света. «И всё же, — скользнула в ней тёплая, как прикосновение, мысль, — мне страсть, как хочется обернуться да перекинуться с ним хоть одним словцом». Арья и Бран стали звонко пререкаться из-за какой-то ужасной чепухи, а вокруг всё шумело и гудело от сдерживаемых восторгов. Чувствуя приближение знаменательного события, Линн задержала дыхание, а в то же мгновение громогласный звук рога вспугнул стаю птиц с Вороньей башни. Черные крылья ненадолго скрыли солнце за собой. Зиявшая дыра ворот, в которой стали вдруг появляться очертания людей, становившиеся всё больше и ярче, так и влекла взгляд, но Линн отвернулась. — Смотри, Лорд Гловер уж пожаловал? — Она подтолкнула Робба локтем. — Вновь со своим сыном? — Я слышал, ночью прибыли. — Прошептал брат в ответ. — У них проблемы на побережье… Зарябили знамёна. Дыра ворот наполнилась до самых краёв, и от волнения Линн забыла даже, что должна улыбаться; рог не переставал трубеть, когда преклонились стебли колен, подкошенные близостью Его Величества. Среди своих гвардейцев король Роберт был приметен, как разросшийся старый шиповник среди розовых кущ. Санса сжала пальцы Линн до боли, с силой потянув руку вниз, и Линн со смущением поняла, что совершенно засмотрелась, ослепленная сиянием лучей, многократно отраженных начищенными доспехами. Король Роберт грузно спешился, немного напомнивший тяжёлую, полную бочку. Он шумно здоровался со своим старым другом, лордом Недом Старком, когда мимо проехал златовласый юноша верхом на белом коне. Санса восхищённо вздохнула, проводив его блестящим голубым взглядом. Линн поняла, что это был принц, сердце у неё тревожно ёкнуло. — Кто это? — Морщась, бросает она. Укрытые в беседке, точно птички в изящной клетке, они с Айлин вышивают диковинные растения на отрезах тёмно-зелёного, поблескивающего бархата, который станет платьем. Юноша с русыми волосами и громким голосом ходит в нескольких футах под руку с девицей. Они не крестьяне, это видно сразу. — Это? — Айлин подскакивает к своей леди, чтобы в следующий миг ужасно опозорить их обоих, так думает Линн. — Эй! Кто таков? — Бринден, — нисколько не смутившись, кричит он в ответ, — сын Блэквуда из Воронодрева! Король Роберт говорил с отцом, раскатисто посмеиваясь, но Линн не различала слов и глядела, завороженная, на край королевского наряда и чуть дальше, туда, где королева сходила с колесницы и сир Ланнистер подавал ей руку. На мгновение их золотые кудри смешались в одно целое — королева Серсея и сир Джейме походили друг на друга больше, чем Линн походила на Робба. Его Величество сделал шаг к ней, ещё сидевшей в низком реверансе, отчего колени мелко тряслись. Тогда Линн широко улыбнулась, вскинув взгляд: рыхлое лицо короля Роберта показалось ей добрым, а глаза, похожие на сапфиры, удивительно живыми и красивыми. Она с легкостью отличила в изменившихся чертах былую прелесть. — А тебя как зовут, дитя? — Эстерлин, Ваше Величество. В нём ещё можно было узнать крепкого удальца, смелого воина, прозванного Демоном Трезубца, и Линн не сомневалась: в юности он действительно был очень хорош. — Какая прелесть, Нед! — Посмеялся король Роберт, его тяжёлая ладонь коротко дотронулась до её плеча. — Прелесть, да… Польщённая, Линн пролепетала благодарность одними губами, что так и раздвигались в улыбке. Она весело переглянулась с Роббом, чуть не раздувшимся от гордости, и не могла не отметить, как он мил — все, впрочем, казались теперь необычайно приятны. Но Линн почувствовала, что всю кровь отняли у неё из тела, когда она углядела меж ногами королевских гвардейцев жёлтые глаза Дреи, своей лютоволчицы. Дрея низко присела на лапах, поджав уши. — Какая она красивая!.. — Что? — Растерянно переспросила Линн, даже не повернув головы, а всё тело её напряглось. — Королева… Посмотри, она… Гнедой жеребец вскочил на дыбы, громко заржал и едва не вырвался из рук слуги, сумевшего ухватиться за поводья — это Дрея его напугала! Линн обмерла. Она представила на миг, что случится, если лютоволчица вздумает на кого-нибудь броситься. — Дрея, нет. — Прошипела она, пока король знакомился с Арьей, а потом и Браном. — Нет, Дрея… Лютоволчица повела мохнатым ухом, глядя в одну точку. Линн проследила за её взглядом, и тогда удушливый жар бросился ей в лицо: принц Джоффри стоял там, одетый в расшитый цветными нитями дублет. Черная лютоволчица тенью перебежала ближе. Всё вокруг закрутилось в возобновившемся суетливом движении, крики воронов западали часто и гулко из самой вышины, украшенной облаками, точно инеем. Заметив, что все отвлеклись и вольные разговоры зазвенели бубенцами тут и там, Линн поспешила исправить свою ошибку: если бы она знала, что Дрея надумает учинить, обязательно заперла бы на псарне! Лютоволчица сделала нескольких коротких, мягких шажков. Испугавшись больше прежнего, Линн сложила губы трубочкой, свистнув два раза, пока щёки её горели от стыда: если принц услышит, что он подумает? Дрея вскочила, как подрезанная, и закрутилась на месте, ища хозяйку. «Это была бы ужаснейшая шутка, — с облегчением подумала Линн, — вцепись она в Его Высочество в первый же день!» Уж лучше во второй. Принц Джоффри обернулся на свист вместе с Дреей. Все столько говорили о его непревзойдённой красоте, а теперь Линн старалась найти в лице принца то, о чём была наслышана: изящный рот, соболиные брови, светлые глаза, королевская стать — всё это оказалось не тем, что представлялось. Скользкое разочарование проникло в Линн вместе с запахами железа и дорожной пыли. — Ваше Высочество! — Она натужно улыбнулась, подойдя ближе и чувствуя, что должна его непременно очаровать. — Добро пожаловать в Винтерфелл… Принц Джоффри — самое лучшее, что Линн могла получить, так говорила её леди-мать, и не нашлось бы ни одной причины ей не верить. Рядом с этим блестящим золотом Теон будет только крашеной деревяшкой, разве не так? Но в глубине души Линн мигом воспротивилась этой мысли, и с недовольством отметила, как свысока разглядывал её принц. «У него чудные волосы, пшеничного оттенка, почти как у Айлин, — проговорила про себя Линн, стараясь вернуть благоговейный трепет, — и глаза тоже походят на её, только зелёные». Глубоко посаженные, они теперь отразили нечто вроде улыбки, что скривила его губы. — Конечно, леди Старк… Благодарю. Он кивнул головой, не прекращая глядеть на Линн, так что та подумала, что, должно быть, показалась ему красивой. — Прошу прощения, Ваше Высочество. — Неожиданно для себя самой сказала она с неясным испугом в сердце. — Должно быть, вы устали с большой дороги… Я желаю вам славного отдыха. Было глупо думать, что чувства будут также ярки и светлы, как в детстве, когда ей хватило одного вида Домерика, чтобы счесть себя влюблённой. Линн тогда было одиноко, как первому пожелтевшему по осени листу, что единственный оторвался от ветви. Теперь она присела в почтительном поклоне, встревоженно прокрутив на пальце золотое колечко, и напомнила себе, что брак делается не для любви. «Конечно, он был холоден, а я показалась им ужасной деревенщиной, особенно этой королеве», — думала Линн, возвращаясь к семье и глядя, как Её Величество беседовала с отцом, перед тем, как удалиться. Все стали расходиться, послышались восклики, если кто-нибудь ненароком вставал другому на ноги, и громче стали весёлые беседы про выкаченные бочки вина, эля и ячменного пива, что так и влекли к себе умы, руки и рты. Когда Линн воссоединилась с ожидавшими её Роббом и Теоном, то вдруг с непрошенной ревностью заметила, что оба они были, пожалуй, милее принца. — Опять убежала? — Да… Забыла закрыть её. — Недовольно протянула она, взяв обоих под предложенные локти. — Опять поймала кого-то в лесу, у неё вся морда в крови… Но я не могу каждую ночь запирать её на псарне! Дрея не приучена есть с рук. — Может, она полакомится твоим принцем, а, Линн? Теону не удалось звучать так небрежно и весело, как он того хотел. Профиль его был бледен, а углы челюсти обострились, и тогда Линн, сама того не ожидав, почувствовала себя польщённой. Она подумала, что готова развлекать принца день напролёт, лишь бы потом увидеть это лицо, исполненное недовольства. Не всё ему жаться к прачкам по закоулкам замка, — решила Линн, ощутив злое удовольствие. Вечер обещал быть весёлым, ночь — длинной и полной смеха, танцев, музыки да томных взглядов. Вороны вились над башнями, хохотали у конюшен гвардейцы, а листья чардрева, видные из-за замковой стены, казались брызгами крови из раззявленого рта. *** Хотя Линн уже было шестнадцать, в её лице ещё оставалось что-то неуловимо детское. Даже теперь горевшие в предвкушении глаза да розовевшие щёки напоминали о тринадцатилетней девочке, впервые угодившей на настоящий большой пир. Дедушка говорил, она похожа на Минису, свою покойную бабку, больше, чем на мать — однако и он однажды назвал её «Кет». Тогда солнечный свет стал казаться Линн зловещим, хуже ночной тьмы. Ночная тьма была с нею честна, неся свои кошмары, и в блеске полудня ужасы пугали больше. Глаза у Линн были такого мутного болотного оттенка, что их с трудом можно было бы назвать зелёными — эти же глаза были у Минисы Уэнт; скулы её были высоки, как у матери, но не резки, а горбинка на носу так и не сгладилась с того падения. Каштаново-рыжие волосы её вились, тонкие брови были вразлёт. Линн порой казалось, она только вчера вернулась в Винтерфелл. Свежи были в памяти вздымавшиеся с запада серые вершины, опалённые жёлтым лишайником — по подножиям их карабкался лес; не забылись плескавшиеся и журчащие ручейки, прозрачно-зелёные, как лёд, холмистые плоскогорья Риверрана и сухие, бледные, словно кости, страж-древа на болотах у Рва Кейлин. Иногда Линн казалось, что Винтерфелл — сон. Детский сон, дрожащий вблизи пробуждения, когда сквозь полупрозрачный золотистый полог заискрится утреннее светило. Меж тем не прошло полутора лет, а уж близился новый отъезд. Линн задумчиво прокрутила в пальцах округлый, нежный розовый бутон на коротком стебельке. Как приятно оказалось идти с Теоном под руку на глазах у всех! «Я искал самую красивую, но ты милее всех». Сквозняк тихо шевелил занавеси на окнах, тихо дрожали тени на стенах, тихо рычала во сне Дрея, подергивавшая лапами в мнимом беге за извечным зайцем; стены от порозовевшего солнца размякли, а воздух загустел. Шум за окном усилился. Муравейник закишел с новой силой, приготовившись накормить и напоить до отвала сотни ртов. В ожидании Сансы и Арьи, с которыми должна спуститься в Великий Чертог, Линн нервно разглаживала пальцами тёмно-синий подол тяжёлого бархатного платья, сплошь расшитый васильками голубой да серебряной нити. Понравиться принцу, да… Но ей надлежало вскоре уехать из Винтерфелла. Уехать! Как можно радоваться? Она почувствовала мутную пелену слёз, щипавшую веки, но приказала самой себе не быть глупой. Самое лучшее, что Линн могла получить, двигалось на неё давящей волной с такой силой, что могло легко размозжить кости и придавить ко дну, катилось нагруженной телегой, способной размазать зазевавшегося путника по дороге. В красивом платье стало до невозможности душно, и Линн вздрогнула, почувствовав боль в пальце: она так сильно сжала розу, что единственный шип проколол кожу. — Линн! — В распахнувшуюся дверь птичкой влетела румяная и весёлая Санса. — Какая ты красивая!.. За спиной сестры вырос силуэт матери, на чьём лице Линн не обнаружила привычной мягкой улыбки и тут же похолодела, почувствовав за тем свою вину. — Санса, милая, спускайся без сестры… Мы с ней поговорим, а потом отправимся следом. Не подозревавшая ничего дурного Санса выскользнула прочь, оставив после себя такую зыбкую пустоту, как если бы вдруг кончилась приятная мелодия. Глаза матери нынче походили на колкий лёд, холодный и не обещавший ничего хорошего, и Линн застыла, несмело пробуя угадать, о чём пойдёт речь: — Неужели случилось что-то дурное? Неуловимый страх свернулся в крохотный шарик и покатился по всему телу, заглянув попутно в каждый уголок души. — Что это? У тебя в руке, Эстерлин? Теон Грейджой дал тебе это? — Нет! Я… я сама обрезала в теплице. Я подумала… Леди Кейтелин отогнала ложь взмахом головы, вонзив предупредительный взгляд в лицо Линн. Зря она говорила с нею про Теона этим утром, — думала девушка, посчитавшая, что только её слова да глупая роза повинны в начинавшемся раздоре. — Прекрати лгать! — Вдруг повысила голос мать, и Линн вздрогнула с непривычки. — Мне теперь всё в полной мере известно про ваши развлечения. Не вздумай отпираться, вас видели! Вдвоём, под утро… Должно быть, ты надела это? Она вытащила руку из-за спины, бросив на пол что-то грязно-коричневое, и в этой тряпице Линн мигом узнала часть своего простолюдинского наряда. Она обмякла от беспомощного страха. Язык у неё во рту сделался таким толстым и сухим, что Линн едва ли могла им ворочать. — Я не знаю, что это… — Выдавила она, для верности замотав головой, хотя и чувствовала, что мать теперь ни за что ей не поверит. — Не знаю! Может, Айлин оставила… Я… — Хватит врать. Достаточно. — Линн видела, как тяжело поднялась и опустилась грудь, когда леди Кейтелин перевела дыхание. — Я думала, всё это пустые слова, я не верила!.. Скажи мне только, ты успела… Успела наделать глупостей? Будем ли мы краснеть, когда принц захочет тебя в жёны? — Снизу послышалась музыка, и леди Старк оглянулась на дверь. Линн стояла сама не своя, жар стыда бродил в ней дурным хмелем, и подбородок трясся. — Неужели лорд Хостер не рассказывал тебе про?.. Кет осеклась, почувствовав, что едва не ступила на землю чужого секрета, пускай даже Лиза не смогла бы о том узнать. Но Линн! Полная разочарования, леди Старк долго посмотрела на дочь, сделала шаг вперёд и уже тише, но столь же яростно проговорила: — Хорошо, ты можешь молчать… — Она немного сжалилась на дочерью, сжавшейся и смотревшей с мольбой. — Но ты избавишься от этой грязи и избавишься от Теона Грейджоя. Ты сказала, он попросит короля? Так вот, послушай: даже если твой Теон Грейджой умолит Роберта, я сделаю всё, чтобы мальчишка не встал с тобой под чардревом, и я лучше отдам тебя Вегару Гловеру, он уже просил твоей руки!.. Ты слышишь? Ты понимаешь, Линн? Молись всем Богам, каких знаешь, чтобы я была последней, кто узнает об этом позоре! С ресниц скатилась слеза, которую Линн тут же утерла, жестко и больно проведя по щеке расшитым рукавом. Грудь разрывалась от обиды, но она ничего не могла сказать в своё оправдание, потому что ни одно слово не смогло бы стать ей щитом: свою вину она знала. Всякий обман пахнет дурно, даже если сперва кажется сладок, — вот что сказал бы ей теперь лорд Хостер. — Не плачь, ты ведь знаешь, что виновата… Ты ведёшь себя недостойно, и только подумай, какой пример ты подала сёстрам? А если бы узнал кто-то другой? — Мама отвернулась, покачав головой, отчего блики заскользили по её рыжим волосам. — Ты не пойдёшь сегодня на пир, не то я сгорю со стыда. — Но принц!.. — Принц? Я думала, Теон Грейджой — единственное, что тебя волнует. Леди Старк окинула дочь суровым, холодным взглядом, точно окатила ледяной водой, а когда дверь за ней хлопнула, Линн застонала в голос от кипучей бессильной злости. Теон Грейджой, это всегда проклятый Теон Грейджой! Она со всей силы сжала несчастный бутон, поранив пальцы, и липкая кровь размазалась по ладони. Ужасающий по силе стыд за то, какой нелепой дурой показала она себя перед матерью, жучком-древоедом точил изнутри, а деться от него было некуда. Как могла она надеяться, что никто не узнает! — Идиотка! Линн со всей силы швырнула зеркало на пол, раздался треск и звон, а взъерошенная Дрея подскочила от крика; горячие, как огонь, слёзы потекли по красным щекам, но пламя ярости жгло сильнее. Отчего мама решила отобрать у неё и принца Джоффри? Плач Линн был плачем ребёнка, утратившего разом обе игрушки, и обе теперь казались необычайно дороги. Она знала, что однажды это случится! Но Линн жила обманом достаточно долго, чтобы теперь горевать об нём, словно о мертвеце. Она была глупа, но разве заслужила столь безжалостную отповедь? Злая на мать и на Теона, даже на Айлин, не подобравшую вовремя лишнюю вещицу, Линн не знала, куда выплеснуть свой гнев. Сквозняк лизнул ей щиколотки, прикинувшись опасным соблазнителем — его коварство оказалось успешно. «В последний раз, — пообещала себе Линн, когда, прикусив кожу у ногтя, подошла к раскрытому окну, — я порадуюсь в последний раз, а потом пускай принц делает со мною, что пожелает». Она стала торопливо снимать кольца и стащила с шеи ожерелье, а волосы распустила и подвязала на затылке простой чёрной лентой; на плечи накинула тёмно-синий, в тон платью, шёлковый платок. — Тихо, Дрея. Тихо… Ты должна сидеть тут тихо, а потом я отпущу тебя, поняла? Умница. Линн потрепала Дрею по мохнатой чёрной шее, брезгливо отметив, что счистила с неё не всю налипшую кровь. Солнце садилось, деревянный пол окрасился в розовато-красный и приближался любимый час Линн, когда деревья оборачивались тенями. Подняв голову, она серьёзно посмотрела в зеркало, отчего брови её нахмурились: — Я вернусь, и больше никогда не сделаю ничего дурного… Клянусь всеми Богами, Старыми и Новыми. *** Чтобы ветер вынес сор из головы, Линн пустила Весёлую бойким галопом, и стук копыт по камням зазвучал лучше песен заезжих менестрелей, что пелись теперь в Великом Чертоге. Что могло быть скучнее, чем сидеть там, за столами, чтобы глядеть, как дорогие гости набивают животы да льют вино в глотки? Линн прикрыла глаза, радуясь ветру, говорившему с самим собой в звонкой вышине. Ночь опускалась тонким невесомым покрывалом, сплошь усыпанным сияющими крошками звёзд; этим светильникам не было ни малейшего дела до огонька человеческой жизни, скакавшего по холмам в темноте. Старые Боги если и смотрели за Линн, не пожелали её остановить. Она направилась меж Королевским Трактом и Зимним Городком, дома которого были похожи на смешные треугольники, а их квадратики-окна жёлто и оранжево светились; тёмные фигурки людей двигались, точно куколки в детском представлении, какие бывали на ярмарках в Риверране; сквозь свист ветра до Линн доносились живые звуки. Все праздновали большой день. Многие северные лорды будут ещё с неделю навещать Винтерфелл, чтобы поприветствовать короля. Линн глубоко, до колики в груди вдохнула холодный воздух. Губы её пересохли, а волосы растрепались, и ей вспомнился вдруг день, когда когти долга впервые цепко ухватили её — вспомнились глаза Домерика, которому она была обещана в десять лет, его поклоны, арфа и письма. Как странно было думать, что уже теперь она могла принадлежать кому-то, точно меч или рубаха! Но Линн потянула поводья, пустив Весёлую шагом. Домерик был мёртв, а она ни дня не тосковала по нему. Так ей хотелось верить. Линн жадно втянула носом пахнувший влагой, холодом и мокрой травой воздух. В такие ночи, как была теперь, она верила, что была любимой дочерью Севера. Холмы, холодные ручьи, леса, высокие и тёмные, всегда укрытые чьим-то невидимым и тихим присутствием, топкие болота и ничем не окаймленные равнины — всё это ещё принадлежало ей. Она была частью стаи. Леденящий ветер хлестнул по лицу, сорвав ленту с волос. Линн зажмурилась. Почему нельзя было навсегда остаться в Винтерфелле? Они тихо брели по шелестевшей от шагов траве, и Весёлая то и дело фыркала, вскидывая голову, а показавшийся месяц тут же спрятался за серовато-синим облаком. Неровные струйки дыма поднимались над Зимним городком, погрузившимся в веселье; трава сверкала, унизанная бусинами росы; туман стелился у земли, как покров невесты. Звёзды над головой Линн складывались в причудливые узоры и символы, какие умели читать мейстеры из Цитадели. Она начала куплет песни, но вскоре оборвалась, вновь провалившись в трясину дурных мыслей да ненужных сравнений. Что же это за прощание такое, — мгновенно вскинулась Линн, когда веки у неё опять защипало. Прощаться следует весело! Точно очнувшись от дурного сна, Линн заёрзала в седле, чтобы сесть прямо, ударила пятками Весёлой под рёбра, и та ринулась вперёд галопом. — Иди! Вперёд! Это самый последний раз, — напомнила она себе, пригнувшись к холке, а ветер нещадно хлестал по щекам. Дробь подков зазвенела в ушах; Линн оскалилась, хлестнув поводьями. Не испытанную в жестоких трудностях, душу её охватило неистовство. Когда Линн повернула Весёлую влево, ветер налетел сбоку да задрал подол, беря себе разгорячённой и дикой, опалил девичьи ноги холодным дыханием, облобызал ледяными губами. Ей казалось, она смеётся или кричит, а может, всё вместе: раздолье позволило расправить крылья. Ещё! Ещё быстрее, чтобы в ушах кроме свиста — ни звука! Всё вокруг смазалось, смешалось и растеряло всякие грани, а Линн забыла дышать от наслаждения, равного которому не знала. Впереди лежал белёсый тракт. — Давай, милая! Скорее! Ей показалось, тени ожили — они плыли по дороге, пока одна стремительно не вырвалась вперёд. Холодный язык ветра ласкал Линн лицо, но нисколько не остужал горячего пыла, и она, разогнавшись со всей дури, вскоре настигла оторвавшуюся из своего мира тень. Влетела из темноты холмов на тракт. Он был молодой, кудрявый и со звериными глазами на человечьем лице. Поглядел, точно кинжал метнул! Линн не почувствовала, как занемевшими губами улыбнулась всаднику на вороном коне. В животе у неё всё сжалось, как когда оказываешься в шаге от падения в охотничью яму, и нога скользит по мокрой траве; когда успевает только вспыхнуть горячая, красная от страха мысль: «Падаю!». Ветер хлестал в лицо, взбеленившийся за измену, а Линн ударила пятками, чтобы лошадь неслась ещё быстрее. Они неслись совсем вровень, и обнажённое девичье колено вот-вот могло коснуться ноги всадника. Глаза его остервенело блестели, он был как голодный зверь в темноте леса. Разгоряченная азартом погони, Линн пылко рассмеялась ему в лицо, чувствуя, как холод огнём жжёт её изнутри, сжимая горло. Хрип лошадей смешался со стуком копыт, вой ветра соединился с криками птиц, тяжёлое дыхание горячим паром вырывалось из ртов. Синие тени разметались на синей траве. Ветер вновь возжелал её, схватил Линн за ноги, пустив колкую дрожь и содрал с плеч лёгкий платок. Когда она, объятая огнём скачки, оглянулась — всадник вдруг оказался позади. Упавший платок сбил покрывало тумана на земле; подняв вороного коня на дыбы, Всадник жадно глядел ей вслед. — Вы проиграли! — Весело и хрипло воскликнула Линн, привстав в седле. Кудри упали ей на лицо, когда она рассмеялась. Она выиграла! Линн жестко упала обратно, и ей показалось, в воздухе раздался стон оборвавшейся струны. Жаль, что всё теперь кончено, — подумала было она, но вскоре в голове снова стало пусто, и Линн жадно глотала холодный до боли в горле ночной воздух. Вокруг всё трепетало и шумело. Тени пропали, вызванные игрой света и тьмы.