Волчьи ямы

Лучи едва забрезжившего рассвета гладили Линн по лицу, когда она с трудом разлепила глаза, обнаружив, что руки у неё ужасно затекли, а волосы спутались. Когда веки вновь смежились, обрывки мыслей и образов заносились под ними синими тенями. Вернувшись в замок, пробежав стремительной ланью по коридорам да захлопнув дверь, Линн была сама не своя от испытанного ею исступления, жестоко вытрепавшего душу: она казалась самой себе наваждением, а утренняя тишь была странна и жутка. Линн неторопливо уселась на постели, протерев веки ребром ладони. Теперь, растратив, как думалось ей, весь свой пыл, она вспомнила последний разговор с матерью равнодушно, решив только, что никому не подаст вида, будто недовольна. Возбуждение, толкавшее ночью кровь по венам с буйной силой, отобрало запал спорить и обижаться. Она станет смиренно ждать. Но мгновенно ощутив от этой мысли некое отвращение, Линн поднялась и хотела уж потянуть за ленты на спине, как что-то ярко блеснуло на полу, отразив розоватый солнечный луч. То было зеркало, отброшенное накануне. И, когда Линн наклонилась за ним, отражение, поделенное надвое, показалось ей чужим, лицо — незнакомым. — Брось так смотреть, — прошептала она, — я хотела только повеселиться. Раздвоенное отражение моргнуло. По спине у Линн пробежала дрожь от жути, и она вскочила, торопливо подобрав зеркальце да закинув в ящик. Ей не нравилось, как одно и то же чувство начинало гулко стучать внутри, стоило закрыть глаза, как будто где-то меж рёбер заключены были литавры, звонко ударявшиеся друг о друга. Всадник. Линн со стыдом и волнением вспоминала о нём и боялась представить, что он мог подумать о ней, когда она вела себя столь распущенно. И потерянный платок. О, она повеселилась на славу. «Хорошо, что мне никогда не придётся больше подумать об этом, — говорила Линн себе, — потому что больше никогда я не увижу этого человека и никогда больше не позволю себе такой вольности. Последний раз! Потом я стану женой Его Высочества». Она поёжилась, сделавшаяся вмиг тоскливой, когда уселась в кресло, встречая мягкие шаги рассвета, становившиеся всё твёрже и решительней. Линн вздохнула тяжело, с присвистом. «Ничего не будет, потому что он этого не сделает». Непрошенные слова отозвались болью в груди. Солнце нехотя поднималось, яркое, но по-зимнему не греющее. Лучи его светились золотом в локонах Ланнистеров, медью в кудрях Талли и серебром отражались в глазах лорда Старка, нового десницы короля. *** Джоффри стоял прекрасной, покрытой позолотой и инкрустированной изумрудами в глазницах статуей неподалёку от стеклянного сада. «Здесь статуе и место», — подумала про себя Линн, любезно предложив Его Высочеству посмотреть с нею на знаменитые голубые розы. Родители, должно быть, очень гордились таким зятем и успели полюбить его, особенно мать — он был самой «блестящей партией» из всех возможных, поэтому Линн старалась глядеть на него с улыбкой. «Я однажды стану королевой», — напоминала она себе, исправно смеясь над тем, что Джоффри считал остроумным. Но, не зная толком, о чём говорить и как отвечать жениху, Линн в тайне чувствовала себя набитой дурой. Шуток его она не понимала или не замечала вовремя, оттого сделавшаяся напряженной и присмиревшей — все его слова казались некстати, или это были её? Линн вскоре перестала понимать. Духота всё больше подступала к горлу, платье вдруг начало колоться, а туфли — жать, и рядом с высоким, тонким принцем Линн почувствовала себя неповоротливой и тяжёлой. Лорда Тириона она издалека приняла за больного ребёнка - даже успела пожалеть малыша - а осознав свою ошибку, мигом зарделась от смущения. Хотя глаза карлика показались умны и внимательны, ни одну из черт его лица нельзя было назвать красивой — сплошь кривизна и короткость. Однако лорд Тирион оказался на редкость говорлив: с его появлением долгая беседа превратилась из застойного пруда в бегущий ручей. Линн выдохнула с облегчением. — Могу я тоже послушать? Как вы думаете, леди Старк? — Разумеется, милорд. Если Его Светлость не будет против… Учтиво улыбаясь, Линн посмотрела на принца. — Конечно, моя леди. — Джоффри ответил с нажимом, в лице его при взгляде на Беса проявилось что-то холодное. Высокая арфа была подарком деда. Верхнее плечо её было исполнено в форме волны и брызг, искусно вырезанных мастером, и венчалось фигурой Речной Девы, выныривавшей из воды. Лорд Хостер тогда был не так болен, как теперь, и усаживал Линн на колени, когда рассказывал небылицы… Тогда рыжая с проседью борода колола кожу, перстень с печатью дома Талли блистал на ещё не высушенной недугом руке, а разум лорда Риверрана был ясен и остр. — Быть может, Ваше Высочество желает услышать что-то особенное? Белые, нежные пальцы Джоффри расслабленно свисали с подлокотников, похожие на опавшие свечи, а глаза смотрели прищурено и прямо. По лицу принца ни о чем нельзя было судить. — Нет-нет, моя леди… Сыграйте на свой вкус! — Джоффри мелко закивал. Волосы, золотые в солнечном луче, стали его короной, а троном служило кресло. — Как вы прикажете. — Несмотря на доброе обращение, Линн ощутила себя шутом, и задетая гордость превратилась в клубок, из которого кто-то настойчиво и вразнобой вытягивал нити. Девичьи пальцы с ожесточением прошлись по струнам. — Ай, волна… Коричневые от загара руки, морщинистые и жилистые — такие страшно пожать, вдруг лопнут — дергают струны гуслей. Старуха слепа, понимает Линн, её глаза мутны, заволочены белёсой плёнкой, становящейся прочнее и толще в нескольких местах. Но голос старухи звонок, а губы красны и свежи, точно у молодой девицы. Линн тихо оставляет лавку башмачника — там десятки туфель и полусапог, кожаные и бархатные, парчовые и шёлковые, рябеют красочной вышивкой да лентами, блестят пряжки и ремешки, но ей интереснее слушать. Звук из-под старухиных пальцев звонкий, сочный и вольный. — Теперь знаю, что любовь моя продавалась, а я продажная! Ай, волна… — Что это значит, Айлин? — Чувствуя присутствие подруги, спрашивает, не оборачиваясь, Линн. Розовеющее солнце, дрожа от жара, плывёт к границе меж небом и землёй, и белые волосы старухи переливаются серебряными, золотыми и медными нитями. В руках у Айлин крупный сверток с новенькими туфлями из теснённой телячьей кожи с жёлтыми лентами и деревянными каблуками. — Про кого она поёт? Неужели про себя? Тревожное чувство полнит её, точно хочет воззвать к жизни некую мысль, для какой ещё нет места. — О, няньки тебе такого не расскажут, — дядя Эдмар нашёл их и теперь смеётся, уложив руку Линн на плечо. — Хотя, может, твоя служанка и знает что про Шелковолосого Павле? — «Когда из леса вышел Шелковолосый Павле, Велуче показалось, что ей улыбается солнце…» — Айлин, не моргая, смотрит на старуху, щёки её вдруг розовеют. — Я помню эту злую сказку, милорд. Моя мать рассказывала её нам с сёстрами. Принц Джоффри подался вперёд. Его ладонь сжалась в кулак на подлокотнике, а желваки заходили на щеках; он стал похож на ощерившегося льва, и золотые блики солнца в его волосах потухли. Линн, горделиво глядевшая на него, теперь съёжилась, чувствуя, что совершила ошибку — радость, легкая, словно поднявшийся от воды пар, стала остывать да улетучиваться. — И? — Джоффри дергано обернулся на лорда Тириона. — Что это значило, моя леди? Вы не рады стать моей женой? — Что вы, Ваше Высочество, это ведь только песня… Кислая желчь встала в горле, а жар потёк по всему телу: слова крутились у Линн на языке, но каждое из них было неподходящим. — Но почему вы выбрали балладу про потаскуху? Что вы… — Принц нервно облизал губы красным языком. — Что вы хотели сказать, моя леди? Вы меня не любите? — Я… — Лицо принца то бледнело, то шло пунцовыми пятнами: это позолота и сахарная пудра, скрипевшая на зубах, подобно песку, спадали с него. Внутри, как и должно у прекрасных изваяний, показался холодный камень. — Простите, Ваша Светлость, я не подумала. Он задал вопрос, для которого не нашлось бы верного ответа! Линн кусала язык, вымещая злость — ей не было иного выхода, и, гнувшиеся в улыбке, губы её дрожали. «Скорей бы это кончилось», — молила она богов, а мгновения всё тянулись и тянулись, цепляясь друг за друга. Джоффри уже не казался так хорош. Тонкие губы противно заблестели от слюны, брови сошлись в переносице, изображая, как господин решал судьбу своей невесты, а туловище подалось вперёд. Он изучал её. Он ждал. Неужели она должна извиниться ещё раз? Гордость билась о рёбра в предсмертной жестокой агонии, когда Линн униженно прошептала: — Прошу вас, Ваша Светлость. Теперь септа Мордейн должна ею гордиться. Даже тучи не пропали бы так скоро! Принц Джоффри вдруг улыбнулся и откинулся назад, пальцы его сжались в кулак и разжались обратно: — Конечно, моя милая леди… Так и быть, я вас прощаю! Нижняя губа у Линн опасно затряслась. Она вынудила себя улыбнуться, хотя горячая пелена застила взгляд, а в груди всё дрожало и кипело от оскорбления. Воздух вмиг стал вязким, непригодным для дыхания, точно с Юга привезли ужасную вонь, отравившую землю, воду, самые мысли. — Это песня про Велуче, не так ли? — Неожиданно оживленно спросил лорд Тирион, но густая тишина от его слов стала лишь более ощутима. — И кто рассказал вам эту скверную историю? Неужто септа? Линн облизнула пересохшие губы, отведя взгляд от довольного лица Джоффри. Лорд Тирион смотрел на неё с напряжением, выпучив глаза, точно приказывал немедленно поддержать разговор, как ни в чём не бывало. — Про Велуче, милорд. Я услышала на празднике в Риверране… Мне понравилось, и я попросила спеть ещё раз, а сама записала слова. — Прелестно! — Довольно и чуть посмеиваясь маленьким ртом, сказал лорд Ланнистер. — Прелестно, правда, Ваше Высочество? Последние слова он произнес с нажимом. Джоффри кивнул. Линн представила, будто ходит по самому краю пропасти, и ветер качает её, то и дело сменяя направление, а она машет руками, но рядом ни единой ветви, чтобы уцепиться. — И что вы думаете про Велуче? Вам сказали, что песенка правдива? — Да, очень жаль, милорд… — Решив отпустить вечером Дрею, чтобы увидеть сон, Линн глубоко вздохнула и набралась терпения, ещё не в силах обдумать да осознать, что произошло. — Но принц Джоффри рассудил верно, мне стоило выбрать иную балладу для столь… утонченного слуха. Если вы позволите, я спою ещё, Ваша Светлость. Слова першили в горле, комкаясь, да липли друг к другу, но с губ слетали легко. Совсем скоро от неё потребуются не учтивые беседы, а наследники для королевства, и Линн подумала, что, выйдя замуж, постарается говорить с Джоффри как можно меньше. — Спойте мне про то, как жена должна любить мужа, моя милая леди! — Он сделал витиеватый жест кистью, полный снисхождения, осевшего у Линн на коже. Она похолодела. — Ведь вы будете любить меня, как я уже люблю вас? — Но та песня тоже была про любовь. Должно быть, вы невнимательно слушали, Ваше Высо… — Линн мигом осеклась, обнаружив себя на середине слова, и от паники у неё перехватило дыхание. Что она скажет своей леди-матери, если вдруг всё испортит? — Простите. Вы правы, Ваша Светлость. Джоффри довольно смотрел на неё, наблюдая, точно за заморским зверьком в клетке, а глаза его блестели, и тонкие губы гнулись в восторженной улыбке. Линн угодливо кивнула, только струны внутри натянулись до тревожного звона, и гулкий шум в ушах был отзвуком поселившейся внутри неприязни. Когда при прощании Джоффри поцеловал Линн руку, губы его были так влажны и холодны, что она с отвращением представила, как он будет целовать её в септе Бейлора. Даже сделавшись напоследок ласковым, жених не смог вернуть расположения. Неясное желание, ещё неоформившееся ни в мысль, ни в слово, щипало звенящие, готовые разорваться струны и звало, влекло, готовое приоткрыть тёмные пути, коих было множество. *** С отцом и матерью они смотрели, как Робб и Джон учат Брана да принца Томмена стрелять из лука, а рядом вьётся Арья. У самой мишени, отставленной шагов на пятнадцать, стоял Теон, призванный подбирать стрелы да указывать мальчишкам, куда целиться. Он улыбался. Он был весел и счастлив. Линн злилась, завидуя ему, чувствуя, что задыхается от неведомой ей самой жажды. — Как тебе пришёлся принц Джоффри? Роберт настаивает на вашем с ним союзе. — Мне думается, я не слишком-то ему нравлюсь. Но будет славно, если мы все вместе отправимся в Королевскую Гавань… Выдавив из себя слова, упавшие к ногам булыжниками, Линн посмотрела на братьев: Бран попал в самый край мишени и недовольно упер ладони в бока, глядя на свою стрелу, ветром унесённую в сторону; Робб рассмеялся, хлопнув младшего брата по плечу. Гвардейцы бродили по двору, собираясь тройками и парами, вокруг мужчин вились служанки, и золотоволосая Айлин тоже оказалась средь них. Знамёна гулко хлопали на ветру, так что казалось, будто у замка есть крылья, как у птиц, круживших над Мейстерской Башней. — Не говори глупостей, Линн. — Тихо произнесла леди Старк. — Будь с ним обходительна, и тогда принц Джоффри обязательно влюбится, как мальчишка, каким он и является. Ведь он не старше Робба! Представь, как растерян был бы твой брат, привези мы ему невесту… — Стоит привезти ему невесту, чтобы посмотреть. «И избавить меня от этой милости», — пришло Линн на ум, хотя она знала, что не могла пожаловаться. Красота, титул да изящные манеры прощали Джоффри многое, и он, девушка была уверена, смог понравиться всем. Коловшее душу иглами бессилие подступило шумной высокой волной, когда вспомнилось, что Его Высочество не уедет, не исчезнет и вовсе никуда не денется от того, что она будет любезно вести себя да заглядывать ему в рот — наоборот, утративший дюжую часть своей прелести, Джоффри станет ещё ближе. Стиснув пальцами перила так, что под ногтями побелело, Линн стала глядеть вниз. Все чему-то рассмеялись, даже Джон, редко улыбавшийся в компании Теона, а потом железнорожденный легко подхватил лук от Брана, прицелился и выстрелил. — Он попал в самую сердцевину, правда? Линн задорно улыбнулась, щурясь от солнца. Как хорош он был! Стройный рассказ матери про прелести принца оборвался на неоконченном слове, а Теон, чей довольный смех рассыпался по двору, как жемчуг по блюдцу, шутливо раскланивался перед Роббом. — Неужели он всегда будет пленником? — С волнением протянула Линн, исподлобья поглядев на лорда Старка. — Разве не было бы славно нам заиметь союз с Железными Островами? Тогда мы упразднили бы набеги, и лорд Гловер перестал бы ездить с жалобами… Повисло неловкое молчание, как когда кто-нибудь скажет за столом нечто неловкое и все тут же уставятся в свои тарелки. — Мальчик ничего не решит. — Невозмутимо спокойно ответил отец, как всегда терпеливый и по-северному прохладный. — Он слишком долго был вдалеке от дома, Линн, вряд ли Железные Острова примут его с почтением. Если он когда-нибудь говорил тебе про суровых людей, что там живут — это было правдой. — Они бы приняли его, вернись Теон с женой из дома Старков. — Она вспыхнула огнем, поймав улыбавшийся взгляд отца. — И для нас это не было бы унизительно. Грейджои — великий дом Семи Королевств, Болтоны — нет, но я ведь была обещана Домерику? — Дредфорт не стоит на голых скалах, — отчеканила тогда леди Кейтелин, твёрдо поглядев на дочь, — ты ела бы с серебра и носила вдоволь платьев и мехов, и не сидела бы в одной из башен Пайка, нося почетный титул каменной жены! Линн видела, с каким отвращением мама выплюнула последние слова, и с неприятным чувством вспомнила повадку Теона приставать ко всякой юбке, точно репей. Она схмурилась, не найдя слов, чтобы возразить. «Но я хорошо знаю его, — вскинулось что-то у Линн внутри, — я смогла бы с ним совладать». — Болтоны — второй дом Севера, — веско продолжила леди Кейтелин, — а ты была бы слишком мала в день свадьбы, чтобы ехать далеко. — Потому я два месяца к ряду тряслась в повозке, чтобы добраться до Риверрана? Взгляд матери был красноречивей любых слов: раненый, открытый и глубокий, он лишал прочной кожи и гладил прямо по раскрытой плоти. Линн отвернулась, жалея, что не попридержала язык, и заметила, с какой горькой, скупой улыбкой смотрел на неё отец. Он всегда сопровождал её, ехал рядом с нею в Дредфорт шесть лет назад, он провожал дочь до самого Рва Кейлин, когда она покидала Винтерфелл, и он встречал её там же, в заросшей мхом башне, когда она возвращалась. Там отец дал Линн глупое обещание, какого теперь не в силах был сдержать, и оно осталось там же, на грязном полу, ненужное больше ни единой душе, презренное и жалкое. Помяв пальцы, Линн тихо проговорила: — Король Роберт, должно быть, уже вспоминал мою тетушку? Бедная красавица Лианна. Казалось, отцу нравилось вспомнить о ней, но рассказывал он всегда с тоской, тёплой, делавшей мягкими концы слов, затухающих в холодном воздухе. Какое-то неудобство появилось у Линн внутри. Родители принялись рассуждать о короле Роберте, немного подтрунивая над изменившимися его повадками, но Линн слушала без интереса. Она в полглаза наблюдала за Теоном, когда мама вдруг прошептала: — Не зря ты нынче вспомнила Домерика. Терпеть не могу эти флаги… Линн крутнулась на месте. Красный ободранный человек на чёрном полотнище, дрожа, как будто извиваясь от боли, въехал в Восточные ворота, за которыми шла дорога на Зимний городок и Королевский тракт. Дыхание перехватило. Линн отчего-то представилось, что это мертвец приехал за нею, и девичьи ладони увлажнились. — Поприветствуй лорда Русе, милая. — Проворковала вдруг леди Кейтелин, погладив дочь по плечу. — Передай ему наилучшие пожелания от меня и вырази сочувствие. Никогда не поздно для соболезнований о единственном сыне. Линн сидит за вышивкой в компании леди Бетани и её служанок, среди которых и совсем юные девицы, всё перешептывающиеся да переглядывающиеся. Девочка боится показаться неумехой — оттого ладони её потеют и иголка чуть скользит в пальцах. Если бы септа Мордейн тоже села рядом! Они с леди Бетани расположились обособленно, на широком и низком подоконнике в её покоях, словно нарочно предназначенном для таких дел. Линн смотрит на неё с тайным восхищением: миледи худа и бледна, хотя на щеках её горит румянец, а запястья кажутся столь тонки, будто одно неловкое движение сломает их. Но она красива и пахнет горьковатыми травами, совсем не так сладко, как мама. Волосы у неё тёмно-каштановые и живописно лежат на покатых плечах, укрытых винным бархатом. — Я вижу, что ты вырастешь разумной девушкой, — говорит она, поправив руку Линн с иглой, и тогда девочка замечает, что крыло у её птички съехало, — такой же разумной, сколь красивой, дитя. Линн краснеет. Но не от приятных слов, а от стыда, что леди Бетани пришлось её поправить, ведь раньше такое делали только мама да септа Мордейн, и ощущалось это иначе. — Мой Домерик так впечатлителен… Можешь поверить, он тобой восхищён. Леди Болтон вскидывает глаза, большие и светло-зеленые, точно как у её сына. Девочка смущается только больше от этого долгого, внимательного взгляда и едва не колет палец иглой. Она думает, леди Бетани скажет ей что-то ещё, но та замолкает, возвращаясь к разложенной на коленях вышивке, что куда сложнее, чем у Линн, и требует, должно быть, недюжинного терпения. Девочка невольно улыбается. Ей нравится леди Бетани, ведь она настоящая благородная дама, совсем как мама, только немного печальная и, пожалуй, излишне любезная. Но её лорда-мужа Линн боится. Его взгляды кажутся ей жестки, суровы и прямы, и ей не хочется, чтобы Домерик тоже однажды посмотрел вот так. Когда Линн осторожно вытягивает на лицевую сторону синюю нить — птичка обзавелась перьями — она чувствует, что леди Бетани вновь смотрит на неё. — Я бы ни за что не отдала свою дочь так рано. Линн думает, что тихий шепот, почти шелест, едва ли разложившийся на слова, ей послышался. — Твоя мать смелая женщина, не так ли? На её месте я бы бросилась наземь перед повозкой… Нет, ей не послышалось. Линн неуверенно поднимает глаза и молчит, не зная, что положено говорить в таких случаях — септа Мордейн, видать, ещё не достаточно научила её. Она слышала, что маме всё это не нравилось, что мама вот-вот должна была разрешиться от бремени братом или сестрой, и что напоследок она приказала отцу тщательно всё обдумать. Но ведь Домерик оказался таким хорошим и нестрашным! Он совсем не похож на ужасных кровопийц из сказок старой Нэн… Линн теперь знает, чьё лицо станет представлять, когда будет в следующий раз читать Сансе о прекрасных принцах и рыцарях. Но она не успевает ничего ответить, притворяясь, что слишком увлечена вышивкой, и тогда леди Бетани твёрдо и веско цедит сквозь белые зубы: — Хотя о чём это я. У твоей матери много детей, ей можно и вышвырнуть парочку вон из отчего дома. Линн каменеет, не понимая, откуда взялась в прекрасной леди Болтон эта злость. Служанки щебечут всё так же легко и непринуждённо, точно заставленные не замолкать, а леди Бетани часто моргает перед тем, как извиниться: — Не слушай меня, леди Старк! Я говорю дурное, но ты не слушай. Лорд Эддард согласен на вашу свадьбу лишь через три года, Домерику придётся подождать. Клянусь тебе, он этого не любит… Когда тем же вечером отец спрашивает у неё, о чем говорила леди Болтон, Линн опускает глаза и молчит о тех странных словах. Ей стыдно за ложь, но уж слишком хочется стать невестой! Отец спрашивает ещё, пришёлся ли лорд Домерик ей по нраву, и девочка отвечает, что мечтает стать его женой, как можно скорее. Брови лорда Старка хмурятся всё больше и больше. Ветер играл её волосами, хлопал подолом и отрезными рукавами, радуясь неведомо чему, а каждый звук казался глухим стуком литавр. Среди пятерых мужчин под дредфортским знаменем Линн различила лорда Русе с легкостью, словно только вчера увидала его в последний раз, но дурное предчувствие поселилось в ней. В горле пересохло. Милорд отделился от своих людей вместе с темноволосым слугой, и в его облике, в том, как он шёл, показалось что-то знакомое. А когда они подошли ближе, и слуга поднял лицо, чтобы посмотреть на высокие винтерфелльские башни, Линн обомлела - самые чувства у неё отнялись заодно с ногами, и она едва не перегнулась через перила, надеясь обнаружить ошибку. Это была шутка, ударившая по смеющемуся рту, как кулак. Литавры заиграли в полную силу. Он встретился с нею глазами и, кажется, от полученного впечатления немного приоткрыл рот. — Зачем приехал лорд Русе? — Выпалила Линн. — Разве у него есть дело к королю? Она отошла от края, приняв руку отца. — Упоминал ли Домерик о брате? Лорд Болтон хочет просить законности для своего бастарда. Должно быть, он решил, что приехать будет вернее, чем послать письмо. О брате? Помилуйте его душу Старые Боги, Домерик писал лишь о себе! Линн позабыла разом про Теона и Джоффри, сердце у неё в груди затрепетало от беспокойства, и она напряглась от жуткого стыда. Никто не должен был видеть её такой! Слуга лорда Болтона… Хуже придумать было нельзя, и Линн отчаянно, до крови кусала язык, слушая твёрдые шаги на лестнице. «Он не посмеет ничего мне сказать, — уговаривала она себя, — конечно, он посмеётся про себя, но будет молчать. А если… Если он заговорит, никто не поверит». Тошнота, как перед важным событием, вроде свадьбы лорда Уолдера, поселилась у Линн в животе. Завидев, как вырастает на галерее верхняя часть лорда Русе, неспешно поднимавшегося по ступеням, она задержала дыхание и любезно улыбнулась. Он нисколько не изменился! Чёрный мех поблескивал на его плечах, под плащом лоснился бархат дублета, на поясе показался эфес меча, представлявший собой лишённого кожи человека. Другой ободранный страдалец скреплял полы на груди. По правую руку от него шёл Всадник. Державшийся ровно, не слишком высокий, одетый во всё чёрное и уже издалека буравящий её взглядом — Линн вздёрнула подбородок выше, презрительно отвернувшись, хотя любопытство грозилось выиграть у неё этот бой. Они с отцом сделали шаг вперёд. Гулко стукнули по камню девичьи каблучки. — Лорд Старк. — Наклонил голову Русе Болтон с прохладной улыбкой. — Леди Эстерлин, если я не обманываюсь? В их последнюю встречу она была девчонкой, хватавшей отца за рукав всякий раз, как хозяин Дредфорта попадался на глаза. Линн улыбнулась шире и присела в почтительном поклоне: — Верно, милорд. Добро пожаловать в Винтерфелл. Моя леди-мать просила передать от неё светлые пожелания. — Леди Старк, как и всегда, любезна. — Милорд. — Вновь коротко присела Линн, а губы дрожали от взгляда, который она чувствовала на себе. — Поездка в Дредфорт немало меня поразила, мы надеемся, ваш визит в Винтерфелл придется вам столь же по душе. Глаза лорда Русе, как и шесть лет назад, смотрели прямо и холодно, и Линн уверилась, что ощущение промороженных насквозь костей не было выдумкой детского ума. Поддержав ещё один краткий обмен любезностями, она замолчала, когда лорды стали говорить о некой части Одиноких холмов на западном берегу Рыдающей. Литавры никак не замолкали, так и хотелось посмотреть левее. Стоя под руку с отцом совершеннейшей куклой, Линн чувствовала, что веретено чужого интереса тянет её, точно колоколец на конце шерстяной нити для гадания, и она вся звенела, в конце концов решив, что посмотрит лишь один раз. Всадник не был так красив, как представлялось ей — лицо состояло сплошь из углов и прямых линий, скулы широки, глаза посажены близко, хотя голубые и выразительные; тёмные кудри падали на лоб, — всё-таки, признала Линн, он был хорош. Слуга откровенно уставился на неё с довольным, диковатым выражением. Вот в чьём взгляде ясно виделось отсутствие стыда! Нет, пускай смотрит, как хочет — лишь бы только молчал… Линн тихо кашлянула, решив вслушаться в разговор, когда отец сухо спросил: — И что вы делаете с теми, кто нарушает договорённость? — Отстреливаем, милорд. — Вкрадчиво произнёс Всадник, не спросив разрешения своего лорда, будто имел на то право. Как можно? Линн оторопела от возмущения. — У себя-то они может и охотники, но на наших землях становятся дичью. Голубые глаза алчно сверкнули. Спустя мгновение слуга вдруг улыбнулся с напускной невинностью, пару раз хлопнув ресницами. Выглядело это так жутко, что Линн похолодела. Совершенно запутавшаяся, она по очереди смотрела то на лорда Русе, то на Всадника, и, когда заметила странное их сходство и недобрый холодок плетью обвил сердце, зародившемуся сомнению суждено было разбиться оземь выпавшей из рук чаркой: — Мой бастард Рамси, лорд Старк. — Струны внутри гулко звякнули. — Как вам известно, я решил узаконить его с позволения короля… Остаётся надеяться, мальчик не заставит меня пожалеть об этом решении. — Милорд, — бастард, наклонив голову, поднял глаза на Хранителя Севера с выражением почтения. Оно было таким же фальшивым и нелепым, как улыбки Линн принцу Джоффри, и она напряжённо сглотнула сделавшуюся кислой и вязкой слюну. Как извращённо Старые Боги пошутили с нею! Линн слышался их смех в каждом звуке, что вылетал изо рта брата Домерика. Со стыдливым ужасом она вспомнила, как подол платья взвивался едва не выше колен от ветра, как она смеялась, как она улыбалась. Брат Домерика… Лучше бы поскорее пробудиться от этого сна. Рамси посмотрел ей в лицо, открыто веселясь: — Леди Эстерлин! — Его широкая улыбка походила на животный оскал. — Мой бедный братец так много говорил о вас… Много хорошего, разумеется! Это было падение безо всякого дна. Бастард вытащил руку из-за спины, и пальцы Линн мелко дрожали и были холодны, как у мертвячки, когда она вложила свою. Горячее дыхание лишь едва коснулось тыльной стороны ладони. Рамси выглянул исподлобья, коротко коснувшись кожи губами — Линн не знала, что осталось там, холодная слизь или кровоточащий ожог. — Благодарю! — Она выдернула свою руку так скоро, что сама испугалась. — Мы… Приносим свои соболезнования. Домерик стал большой потерей для всех нас. Это невозможно! Линн отчаянно свела лопатки, приняв вид ещё более горделивый, и бросила на бастарда полный надменности взгляд, вытерев ладонь о подол. Но Рамси смотрел на неё так, словно вот-вот расхохочется от удовольствия. Стоило только вообразить, как нелепо она смотрелась со стороны после того, что он уже видел! Линн зажмурилась со стыдливостью, незаметно помотав головой. Сгореть бы ей на месте! — Милорды, мои сестры ждут на уроке вышивания. — Щёки у неё пылали. — Надеюсь, вам понравится в Винтерфелле. Лорд Болтон. Лорд… — Она неожиданно для самой себя ощутила желание игры. — …Сноу. Попала! Линн метнула в Рамси самодовольный взгляд, а литавры у неё под рёбрами звонко ударились друг о друга. «Нет, они с Домериком не были бы похожи, — подумала она, — даже поставь их рядом прямо в это мгновение. В нём чувствуется беспородность». Криво улыбнувшись, бастард прищурился в ответ и утвердительно спросил, словив на себе холодный, как Долгая Зима, взгляд лорда Русе: — Леди Старк позволит её сопроводить? — Разумеется. — Она сладко улыбнулась. — Я непременно заблужусь без вашей помощи… Она выждала, пока он встанет рядом, и крутнулась на пятках так резко, что тяжёлый зелёный подол платья хлестнул бастарда по ногам. Но щёки у Линн полыхали жаром, когда она краем глаза увидела, что он идёт с нею вровень. — Чудно смотришься в седле. Как он посмел! Под ложечкой у Линн засосало, новый толчок крови по телу показался ужасно горячим и сильным. Она вскинулась, бойко бросив укор ему в лицо. Лукавство призраком стояло в бастардовых глазах, хотя он будто бы в удивлении поднял брови. — Благодарю. Вы тоже… Старались. — Она просмаковала каждое слово, почувствовав удовольствие от того, что могла теперь не особенно выбирать выражения, раз уж он начал первым. — Выиграть у вас было приятно. — Так занятно! — Насмешливо хохотнул Рамси, выждав лишь миг. — Знаешь, что братец любил в тебе больше всего? Братец? Дуновение ветра показалось Линн омертвелым дыханием. Как скоро он хлестнул её этим, будто кнутом. Её взгляд погас, остекленел от напоминания, и, хотя она желала показать равнодушие, ресницы её часто затрепетали. — Не знала, что Домерик так доверял людям вашего происхождения. Бастард издал злой смешок, деланно опустив глаза в пол; угомонившийся ветер любовно играл его волосами, цепляя тёмные короткие кудри, да легонько раздувал край плаща без отделки. В появившихся на его лбу крохотных морщинах раздумий виделось, что ему было, о чем поведать — он только выбирал, что именно бросить ей, как кость собаке. Но вблизи этот Рамси казался проще, чем тогда, на тракте. Линн показалось, днём он растерял часть своего очарования. Бастард поднял на неё взгляд, чуть склонив голову, весёлый и злой: — Бедный братец! Так хвалил твой… Как же это было? — Он сделал вид, точно жестоко задумался и нахмурился, по-детски надув губы, чтобы потом с наслаждением произнести: — «Миролюбивый нрав, кроткий и покладистый…» Дыхание у Линн спёрло. Те письма, что она отправила обратно в Дредфорт! Глупая, глупая девчонка! И мерзавец, который прочёл их… Бастард качнулся с пяток на носки и обратно, глядя на неё с игривым ожиданием, наблюдая, как она то краснеет, то бледнеет от растерянности, стыда и злости разом. Как он посмел! Линн стиснула зубы, зло выжигая лицо бастарда взглядом исподлобья. Веселье! Приходило так удачно всякий раз, как он начинал ужасно скучать. Взять только ту славную гонку на тракте… Если бы девка не улизнула из самых его рук, Рамси на славу порезвился бы с ней, завалив в мокрую траву да разодрав платье, и женские визги и стоны разорвали бы плотную ночную тьму. И надо же, стоило только помечтать об упущенном… Нет, кем бы ни были Старые Боги, а они жаловали Рамси, как милого сыночка. Подумать только, леди Эстерлин! У Рамси на языке мигом зачесались все те слова, какими описывал идиот Домерик свою драгоценную невестушку. — Вот как. — Девица отмерла, и бастард умилился раскалённому блеску из-под её ресниц. Глаза что надо. — Слог не показался тяжёл для сына прачки? О, показался, леди Эстерлин, показался! Он даже пропустил мимо ушей про сына прачки, вне себя от того, как всё это было забавно. Цокнув языком, Рамси насмешливо хмыкнул: — Пришлось пожертвовать удобством. А дочери лорда показалось по вкусу «горение чресел»? Девчонка захлопала длинными ресницами, выставившись на него, а щёки у неё вскоре непременно прогорели бы до дыр. «Если бы Домерик был жив, идиоту снова достался бы лучший кусок», — с раздражением подумал Рамси. Ничего, он помог бы доесть. — Вы правы, не показалось. — С вызовом говорила леди Эстерлин, держась прямо, точно насаженная на кол. — Мертвые птицы были интереснее… Вы знаете, что нельзя обсуждать мертвецов в подобном тоне? — Не то что? Славный братец поднимется из крипты? — О, несомненно! — Она язвительно улыбнулась. — Однако теперь я знаю, кому его глупости будут боле интересны, чем мне. Знала бы прежде, обязательно подсказала бы Домерику его тайного поклонника… Идиотец славно сделал, что подох! А его невеста хорошенько выросла с того дня, как Рамси мельком видел её, и у неё оказалось на редкость прелестное личико и славные ноги. Помолчав да поглядев на Рамси исподволь, девица заносчиво бросила: — Я должна бы вас поздравить… Это большая удача для человека вашего происхождения, просить короля. — И невинно улыбнулась. Норов кобылицы делает объездку веселее. — Не это самая большая удача. В ответ она замолчала, то закрывая, то немного приоткрывая губы, чтобы в конце концов вздёрнуть подбородок. Рамси видел, как истинная сущность сидит у ней внутри, темно выглядывая из зрачков — упрямая, дикая девка. — О, как я не подумала! И то верно, — леди Эстерлин тонко вздохнула с мнимым участием, и покачала головой, — ведь будь Домерик жив, у вас не было бы ни единого шанса… — Наверное, поэтому Домерик и не жив… — Выдержав тот же тон, Рамси доверительно наклонился ближе. От её рыжеватых волос пахло какими-то глупыми цветами. — Как считаешь? — Странно… Я, наверное ослышалась. Разве ваше имя — «падучая болезнь»? Бастард весело фыркнул. Падучая болезнь? Ну-ну! Девица улыбалась, довольная собой. «Мы с тобою славно развлеклись бы, — с ожесточением подумал Рамси, — безо всяких недоумков, заделайся Домерик твоим муженьком». Братец-идиот даже не придумал бы, что с нею делать! Неумелый наездник на такой кобылке далеко не уедет… Охотничий азарт напомнил Рамси, как ловко девица вывернулась у него из самых пальцев, и звериный пыл забурлил в крови. Она выглянула с вызовом. — Надеюсь, вы не слишком огорчились поражению? — Сладко пропела девица, и шла, высоко задрав нос. — Мой платок, должно быть, уже втоптан в пыль… — Ну что вы, миледи! Чем бы я вытирал слёзы огорчения? — Вот как?.. И вы не вернёте его мне? — А разве это не утешительный приз? — Глаза Рамси жадно блеснули. — Тс… Моя добыча ускользнула из рук… — Добыча? И что же вы под этим подразумеваете? — Бастард невинно вздёрнул брови, а леди Эстерлин разглядывала его лицо с таким хитрым выражением, что он сам с подозрением прищурился. В следующий миг она разочарованно цокнула языком. — Вам ничего не известно о хорошем тоне! Будьте осторожны в выражениях, не то мой жених-принц жестоко вас накажет, милорд Сноу. — Нет, если твой жених умрёт так же быстро, как предыдущий. — Так вы полагаете, Его Высочество тоже страдает от падучей болезни? Остаётся надеяться, что вы знаток… Линн спрятала улыбку — яд в собственных словах показался необычайно сладок. Она не испугалась того, что сказала, чувствуя, что вольность ничем ей не грозит, и бастард едва ли бросит упрёк в неучтивом поведении. Брат Домерика! Линн точно коснулась чего-то, что считала затвердевшим и иссохшим, а оно разлилось рекой, полное звуков. Она не знала ещё, что думать о нём, а тем временем, они подошли уж к самой лестнице. — Ты ужасно заскучала бы со своим «возлюбленным женихом», — вкрадчиво протянул Рамси, когда они остановились; какой-то отвратительный, волнующий намёк скользил в его речи. У Домерика были другие глаза. Другой голос, другие волосы, другие манеры, каких не хватало его брату. Рамси не показался Линн ни в чём лучше её мёртвого суженого, однако был похож на леденящий ручей в тёмном закутке леса. Он плещется разнузданно, несдержанно бьётся о ноги, оставляя синеватые кровоподтёки на голенях, и сделать глоток страшно — кажется, что губы разобьёт. — Не сомневаюсь, что тогда вы развлекли бы меня. — Но разве есть что-то приятней, чем испить сводящей зубы студёной воды, пока духота терзает тело и разум? — Также, как тогда на дороге… Даже жаль, что вы не победили — вам бы это пошло. Пока он молчал и смотрел с неким замешательством, Линн оглядела бастарда с ног до головы откровенно оценивающим взглядом; ей хотелось посмотреть, что он скажет ей. Наглый и насмешливый — Теон умел совместить в себе эти качества лучше. Они на пару мгновений застыли, как два зверя на лесной опушке, решавшие, схлестнуться им в схватке или разойтись. — Приятного возвращения в Дредфорт, оно будет скорым. — Она очаровательно улыбнулась. «Он только неотёсанный простолюдин, — напомнила себе Линн, — и не стоит даже слов, на него растраченных». Остатки очарования мгновенно испарились для неё после этих мыслей. — Милорд Рамси… Когда Линн опускалась по лестнице, щёки её горели, в груди осели тревога и тяжесть. Ей казалось, шире открылась какая-то дверь в неизвестное, подтолкнутая лёгкой рукой, и за нею вились пути в темноту — невесёлая, со стеснённым сердцем, она медлила заглянуть туда. И всё-таки она не могла не спросить. Линн остановилась на середине, обернулась и окликнула: — Милорд! — Он остановился, лениво повернув голову. У Линн во рту пересохло, так что ей пришлось вновь облизнуть губы, и она спросила, стыдясь того, как тихо и неуверенно зазвучал её голос. — Домерик, он… Скажите, ведь он был странным? Ей нужно знать! Что она ничего не придумала, всё это было. Что намёки в его речи ей не показались. Бастард прищурился, коротко пожав плечами: — Может быть. Затхлое дыхание Домерика лизнуло ухо. *** Ему было позволено наблюдать издалека, и Рамси вовсю своим положением пользовался. Что могло быть веселее, чем не мигая пялиться на этого идиотца? О, мальчик был уверен, Домерик от его взгляда вскоре начнет ерзать на месте. Своём тепленьком месте на виду у всех… Бастард стиснул вилку в пальцах. Домерик ничего не заслуживал, но всё доставалось ему. Рамси с силой провел вилкой по дну пустого блюда перед собой, и слуги рядом ним недовольно взъерепенились. Они всегда заглядывали идиоту в рот, да так, что вскоре смогут все зубы ему пересчитать — особенно дочурка Хранителя Севера, вперёд которой из мамки вылез гонор. Переполненный завистью, которой не осознавал, мальчик с ненавистью глядел на господский стол, дорога за который ему заведомо была заказана. Мейстер Арпар сказал, он тоже может стать лордом, и Рамси захотелось плюнуть тому в морду: конечно, ведь все так заботились о его несуществующем лордстве. Прямо рваться на куски готовы, чтобы поскорее усадить Рамси рядом с собой и вручить ему такую же вылизанную до блеска куклу. Бастард уставился на Хранителя Севера, похожего на каменную статую. Этот даже горделивей Бетани! Раздутый, как выбросившаяся на берег рыбина. Небось думает ещё, достоин ли Дредфорт такой чести, как принимать на своих скамьях эти благочестивые телеса. Пускай бы отец показал дорогим гостям те комнаты, про которые говорил мейстер Арпар, те, что с содранной старковской кожей и руками в банках… Рамси не заметил, что так и водил вилкой по тарелке. — Леди Бетани велит тебе встать из-за стола, — сзади за плечо схватилась рука, но бастард высвободился резким рывком. Бетани… Как же велика её любовь, что даже теперь она следит не за своим бесценным сыночком! Рамси скривился. Служанка Бетани, такая же противная, как хозяйка, снова потянула его, но мальчик тут же вскочил со скамьи. Ну и пусть! Разыгрывая блаженного, он повернулся к столу, где восседала мачеха рядом со Старком, и широко ей улыбнулся. Бетани скривилась. Извилистый путь его лежал через густо наставленные столы. В конце концов, бастард не удержался, глянув в последний раз на Домерика: идиот-братец смотрел только на свою наряженную куклу, улыбался сладенько да то и дело оправлял волосы. Вот он что-то сказал и замолчал. Проходя близко, Рамси услышал девчонкин звонкий смех. Напыщенному дураку — напыщенная дура. Бастард с отвращением сплюнул себе под ноги. *** — Кого ты выглядываешь, сестрица? Столы были полны: с утра закололи с десяток свиней, два десятка кур, десяток баранов и нескольких коров, а на королевском столе манящий запах поднимался от запечённых в меду перепелов; всюду плескалось вино, лился эль, шипело пиво и слышался звон кубков да лязг приборов. Дробный стук каблуков по камню знаменовал пляски, становившиеся всё веселее и веселее с той минуты, когда Линн танцевала с принцем Джоффри. Это было сразу после того, как король Роберт поднялся и громогласно объявил о назначении отца десницей и решении поженить их детей. Потом королева Серсея, такая прекрасная, что если пороки и впрямь писались на лицах, то эта женщина была безгрешна, подозвала Линн к себе. Она стала задавать ей вопросы, и девушка отвечала со стеснением — леди Бетани говорила с ней иначе. Тогда Линн с остротой почувствовала себя обязанной всем этим красивым, блестящим людям, и уязвлённо поняла для себя, что никто из них и не должен стремиться угодить ей. Всю её жизнь дела обстояли иначе. Поэтому, стесненная новыми обстоятельствами, даже разодетая в чудесное платье светлого серого бархата с жемчугами, серебряной вышивкой и меховой оторочкой на рукавах и подоле, Линн чувствовала себя простушкой и неумёхой. Все, казалось, смотрели только на неё. Затылок вспотел под тяжёлыми кудрями. — Никого. Тебе привиделось. Она скованно улыбнулась Роббу, что распоряжался её тарелкой лучше всяких слуг, подкладывая печёные овощи и куски мяса. Теон столь же увлечённо подливал вино в кубок, и то и дело касался как бы невзначай её пальцев своими, хотя Линн чувствовала, что он затаил на неё некую обиду. Она заметила, железнорожденный даже отвернулся, пока она танцевала с принцем. За движениями Теона зорко следила напряженная Санса. Растерянно обведя зал взглядом, Линн встретилась глазами с матерью, но та следила за отбежавшими куда-то вглубь зала Арьей и Браном — им пришла пора укладываться в постели и видеть славные сны. «Отчего бы мне не угодить матери?» — подумала Линн, невольно радуясь надуманному поводу покинуть своё место. Средь всех этих взглядов, многозначительных улыбок и выпрямленных спин ей было не по себе, поэтому, увидев Брана и Арью рядом с Джоном у стола оруженосцев, Линн решила отсрочить дело и совершить лишний круг меж скамей. Неподалеку слышался голос Айлин, уговаривавшей барда дать лютню ей в руки, всюду кто-то непрестанно смеялся, крутился, стучал ладонями, пел и произносил здравницы королю и лорду Старку. Линн аккуратно обогнула ещё одну весёлую компанию, угодив прямо в руки Вегара Гловера — он принялся тотчас раскланиваться с нею. Немного заалевший от вина или смущения, юный лорд спрашивал, не изволит ли она танцевать. — Нет! Нет, простите, милорд… Я должна увести сестру и брата… За спиной Гловера она случайно увидела бастарда лорда Русе и вдруг сбилась со своей речи. Заметив её, Рамси поднялся. Он отвесил насмешливый поклон, коротко приподняв в её сторону кубок, и Линн покраснела, стоило ей повнимательней разглядеть его наряд. Шёлковый платок тёмно-синего цвета, так хорошо подошедший к его лицу, занял место высокого ворота рубахи. Губы Линн так и норовили растянуться в довольную улыбку. Она уже совсем не слушала того, что говорил ей лорд Вегар Гловер.