Волчьи ямы

Коридор был тёмен, тих, а в конце него поджидало чудовище — самое прекрасное на свете. Златогривое, востроглазое, с нежными руками; жестокое, коварное, с медовым голосом. Когти Дреи цокали об пол, как ножи об точильный камень, и её тень на стене, трясшаяся и подрагивавшая, казалась воистину устрашающей. Она шла рядом со своей хозяйкой, готовая кинуться в лицо первому же, кто всколыхнёт в той хоть бы одно дурное чувство или подозрение, и покорно присаживалась, когда замирали девичьи ноги. Они порой застывали на полушаге. Её руки иногда сжимались в кулаки, ногти впивались в ладони — тогда на белоснежной повязке выступали желтовато-бурые и розовые пятна, и, чуя острую боль, лютоволчица поднимала к хозяйкиному лицу жёлтые глаза. Гвардеец у дверей королевы положил ладонь на эфес меча, настороженно глянув на ощерившегося зверя. — Впусти. — Хрипло прошептала Линн. — Меня звали. Он усмехнулся, пожелав ответить резко, и чёрная лютоволчица со шрамом и затянутым кожей глазом оскалилась, обнажив желтоватые, острые, похожие на щучьи зубы, клыки. — Кхм… — Мужские пальцы сжали эфес крепче. Его лицо Линн видела, как в тумане. — Не припоминаю, миледи. Её пальцы на израненной руке конвульсивно дёрнулись. — Нет. Меня звали, вы, верно, забыли об этом. — Она смотрела ему в глаза, похожие на два куска худого, грязного янтаря. Разворот плечей гвардейца не был велик, и сомнение читалось в его лице. — Если вы не впустите, мне придётся натравить на вас свою лютоволчицу. Она перегрызёт вам горло. Впустите. Мне нужно гов… говорить с королевой. Она подняла голову выше, стараясь этим загнать слёзы обратно, внутрь, но вышло плохо: запах разожжённого огня точил глаза, как червь — синие листья. Постояв ещё немного, оглядев её и не найдя оружия — глупец, оно выглядело иначе и пряталось в ином месте — гвардеец отошёл в сторону, искоса всё поглядывая на следившую за ним Дрею. Неумный человек. Ему надлежало охранять Её Величество, а он поддался на уговоры сопливой девчонки. Даже не жалко, что казнят. Линн толкнула беззвучную дверь. Бесшумно ступила внутрь, чтобы услышать, как Серсея командовала прислужками, веля им то положить подушки выше, то расправить складку на покрывале, то поменять шкуры местами — и они носились всюду, взмыленные, стараясь поспеть с приказами. Ненавистная, злобная женщина, поймавшая глупую рыбёшку на блесну. Когда Линн сделала вглубь ещё два шага, её заметили: шум прекратился, ловкие руки замерли, суетливые ноги встали, а королева Серсея прошипела: — Кто впустил тебя сюда?! Слёзы засверкали на нижних ресницах. Линн знала, что была жалкой. Серсея подлетела к ней, взметнув подолом и длинными рукавами, прищурив глаза, и сразу крикнула всем прочим убраться вон. Шаги зашуршали снова, губы зашептали что-то друг другу на грани слышимости, но Линн поймала своё имя и ещё несколько слов, от которых тело её задрожало, а слёзы скопились, готовые выплеснуться при первой же попытке повторить всё то же самое громко, во весь голос. Серсея рассмотрела её с ног до головы и осталась довольна. Она вмиг успокоилась, проплыла к столу и подхватила кубок: на её белые пальцы стекла прозрачно-багряная капля. — И зачем ты пришла? Просить моей милости, или, может быть, милости моего сына? Брови Линн напряглись, схмурились от сдерживаемого рыдания. Свёрнутый пергамент колол ей предплечье, просил рассказать, вскрикнуть, пригрозить — но она только смотрела на королеву немигающим, пустым взглядом. Вот что она сделала с нею. Слеза скатилась по исцарапанной щеке. — О! — Королева жестоко рассмеялась, но её серебристый смех теперь казался похож на лай охотничьего пса, загнавшего добычу. — Так ты пришла поплакаться! Пожаловаться мне на судьбу, и думаешь, тебе это поможет? — Нет. — В её голосе слышалось страдание и рокот камней, переворачивавшихся в груди. Тёплые, солёные капли мягко катились из глаз, уже не причиняя боли измученным векам, и Линн просунула пальцы левой руки под рукав правой, незаметно сжав пальцами пергамент. Этим она старалась удержать себя от падения. Больше ухватиться было не за что. — Тогда иди прочь! Я не намерена слушать твои бредни и стоны, уж лучше прибереги их до утра. Поверь, тебе пригодится много этих прозрачных слёз и ломких слов, чтобы разжалобить моего сына — Джоффри равнодушен к… — Я птица слабая, и полёт мне тяжело даётся. — Губы дрожали, выталкивая мучительные слова. Она поклялась говорить правду. Даже о себе. А она была ничтожна. — Меня не слышно в лесных рощах, незаметно среди других. Я умею только то, чему меня научили, а того, чему не учили, я боюсь. И я знаю это, Ваше Величество. Но ещё я вот что знаю: даже маленькую птичку слушают, когда она на глазах у всех напорется грудью на шип — тогда-то её песне верят. Если вы… Если вы решите убить меня, я расскажу всем, даже если вы вырвете мне язык. — Негнущиеся пальцы вытащили свернутое трубочкой письмо. — Такое же письмо лежит среди бумаг моего отца. Он не будет молчать, как я. Его голос громче, он не потеряется среди других. Он поверит мне. Я знаю, где те люди… Их найдут. И есть ещё два таких же письма, Ваше Величество — на случай, если вы сейчас же вырвете это из моей руки и сожжёте. Я… Я хочу… Я не желаю вашей смерти, я никому не желаю смерти, поэтому прошу вас… Я прошу вас, не убивайте меня, и моё молчание будет вечно. Не убивайте никого, и я никому не открою вашей тайны!.. Я Старк. Клятвы Старков крепки. ***

Один день назад.

— …надолго? — Линн зябко обхватила себя руками, успев продрогнуть насквозь. Хотя она выбежала в одном только ночном платье под шерстяным плащом, куда большим холодом пробирало изнутри. Наверное, уже самые рёбра покрылись изморозью. — Можно я поеду с вами? Обещаю, я быстро оденусь и нисколько не помешаю! Она с мольбой глядела то на отца, то на Робба, собиравшихся поехать вперёд, проверить капканы да посмотреть, стоило ли вести туда короля Роберта, прихотливого и страстного охотника. Они собирались рано утром, и из крупных чёрных лошадиных ноздрей вырывался пар, а по ногам Линн до самых бёдер поднялась дрожь. Синеватый свет мягко будил лес, полный звуков, ласкал вздремнувших сторожевых да поднимал белёсый туман невысоко над землёй; соловьи умолкали, просыпались птицы крупнее, звонче и громче. Проверив подпруги, лорд Старк с мягкостью поглядел на дочь: — Мы вернёмся ночью, ты не успеешь заскучать. — Да, Арья тебе не позволит, Линн! Повезло, что она не проснулась… — Робб потрепал сестру по предплечью, ободряюще подмигнув. — Сможешь мирно посмотреть форелей вместе с Мирцеллой и Сансой!.. Нет, дело было вовсе не в скуке! От подкатывавшего к горлу предчувствия беды — оно подступало всё мощнее с каждым торопливым движением отца и брата — Линн становилось дурно. Она растерянно обернулась: только вокруг полевой кухни сновали служанки, да оставшиеся для ночной охраны гвардейцы потягивались у остатков вчерашнего костра. А страшно до дрожи. — …и я оставляю тебе Джори, он за тобой присмотрит. Никуда не уезжай, никуда не сворачивай — бери пример с Сансы. Нынче в лесах много зверей. — Да, много зверей… — Растерянно вторила отцу Линн. Кивнув дочери, лорд Старк взобрался в седло, взглядом велев Роббу прощаться. За кустами послышался мягкий шорох — звук, с которым лошадиные ноги ступали по устлавшему землю покрову мха, травы и мелких листьев. Кто-то степенно выезжал с охотничьей тропы к лагерю. Не успела Линн приглядеться, как следует, брат немного приобнял её за плечи, прошептав на ухо что-то с радостным выражением: он был слишком воодушевлен, чтобы заметить чужую тревогу. А когда Робб, не переставая улыбаться, чуть наклонился и коротко поцеловал щеку, Линн вдруг передёрнуло от отвращения. Сир Джейме, льнувший меж ног королевы Серсеи, — вот, что вспомнилось ей в этот миг. Она недоумённо моргнула, застеснявшись. Впервые к Линн в полной мере пришло осознание той грязи, порочности, извращенности, какую она случайно увидела, и она с отчаянием ощутила, что это оставило в её душе след. Напуганная, она обняла милого Робба с двойной силой. «Я дождусь их возвращения, — решила Линн, незаметно проведя пальцами по рукаву брата, — и тогда расскажу обо всём отцу, а потом мы вместе пойдём к королю Роберту». Но отчего-то глаза заслезились, и, стараясь держать лицо, она заправила за уши выскользнувшие вперёд пряди — Айлин ещё не проснулась и не успела причесать её. Уже почти опустившись в седло, Робб окликнул того, кто въехал в лагерь. Чутьём сродни звериному Линн, даже не оглядываясь, представила, кто мог там быть — от этого у неё засосало под ложечкой и она замерла, недвижима. — Эй! — Робб немного проехал вперёд. Поводья, которые Линн услужливо держала в пальцах, выскользнули прочь. — Ты смотрел ловушки с западной стороны? — Нет. Они заготовлены для фазанов. — С прохладцей отвечал хриплый голос, посылая дрожь по затылку Линн. — Погонят сегодня. Она с облегчением услышала, как Робб проронил «хорошо» и не стал больше ничего выпытывать, а бастард уехал дальше вглубь. Когда они с отцом и братом перемолвились последними словами, когда Кислый Алин и Карр, жизнерадостно, хотя и сонно, раскланялись с нею, и забренчали лошадиные уздечки, стремена и взятый с собою скарб; когда Линн осталась стоять одна, кутаясь крепче в шерстяной плащ, как птица в крылья, она ощутила себя фазаном. Эта мысль смотрела из темноты глазами королевы Серсеи. День горел тихо, ровной и толстой свечой. Но Линн никак не могла успокоиться. Она едва не сорвалась на Арью, когда та прытко засобиралась отцу вслед, и исколола себе все пальцы, с трудом выдерживая благопристойное спокойствие Сансы: что-то должно было случиться, — думалось ей и не давало найти себе места. Охотничьи отряды во главе с королём рванули в лес, выпустив перед тем закупленных в Зимнем Городке фазанов: с западной стороны той тропы, по которой проезжали вглубь, нашли широкий овраг и устроили по краю ловушки для несчастных птиц. Нескоро возбужденные крики перестали быть слышны. Долго неслись над деревьями песни, свисты, восклики, заставляли пичужек взмывать в воздух да пугали рыбу. Теон Грейджой остался в лагере. Он слонялся меж палаток бледный, мрачный и решительный, и то заходил в шатер, где они ночевали с Роббом, то выбегал прочь, к реке, тёр лицо, плескал в него водой, а после вновь принимался ходить кругами. Иногда его тёмный, утративший всякое выражение взгляд падал на Линн, и тогда она терялась и немела: чего он хотел? Линн старалась держаться от Теона подальше, не зная, что говорить ему, мучимая неясной жаждой, от которой губы потрескались, а щёки горели. Ночью она не смогла уснуть. Как можно было бы ответить! Как много умных, острых слов придумать! Она ворочалась на жёсткой, хотя и устланной двойной периной, постели, бесконечно чесала волосы, расплетала и заплетала обратно косы, а в голове гудели чужие слова. «Тебе много хочется, да мало можется». Линн чувствовала, будто ей всыпали розог, и теперь следы от них наливались кровью и саднили, не давая покоя. Интересно, правда в лицо всегда ощущается так? Оставшиеся в лагере гвардейцы разбрелись по лесной окраине, собирая хворост для нового костра да перебрасываясь шутками; фрейлины слонялись вкруг дома-на-колёсах, словно курицы около курятника; слуги северных лордов — они были немногочисленны, предпочитали находиться у вверенных им шатров. Линн присела на широкое, вырубленное наподобие скамьи бревно и всем видом показывала, как не хочет смущать разводивших огонь слуг, придирчиво рассматривая собственные ногти. Один из винтерфелльских людей, Лью, вырезал для Арьи притуплённые дротики, и сестрица уж вся искрутилась, как жаждущий игры щенок. Быстрее бы отец с Роббом вернулись! Даже в свете полудня казалось что-то неправильное, жуткое и гнетущее. Джори Кассель вывалился из леса, потрясая головой да елозя под рубахой ладонью. — Что, лосиных вшей нацеплял? — Рассмеявшись, выкрикнул Лью. — Тш-ш, потише! Всех дам от меня отпугнёшь! — Джори многозначительно усмехнулся. — Миледи, милости прошу к столу! Лес кишит черникой… Линн едва успела подставить ладони, а в них уже посыпались иссиня-чёрные ягоды; руки Джори сплошь покрылись фиолетовыми пятнами, а сам он только жадно облизнул пальцы. Как близко вдруг показалось детство! Тогда оно уже отдалялось, но Джори носил землянику, когда они останавливались на днёвки, и тащил всякие безделушки из мелких озер, а сир Родрик, порыкивая на него, всё ругался и ворчал; Карр тогда был моложе, его щёки часто розовели, и кривилась улыбка на лице Алина, отвечая подколкам товарищей. Линн захотелось вновь стать девчонкой, как Арья. Бегать меж палаток, представляя, что это крепости-великаны, махать палкой, воображая, будто это меч, и ждать, покуда Лью наделает дротиков для игры. И разве всё не было тем же? Блеск воды, когда рыбина немного вынырнет, оживленный говор мужчин, женский смех чуть вдали и шелест, с которым птицы приземляются на зеленые ветви. Черника была такой же сладкой, как казалась в детстве. Разговор Джори был также смешлив и лёгок. — …а ночью будет дождь. Лювин сразу сказал, что будет: не через день, так через два… Линн оцепенела, как малёк перед щучьей пастью: внезапное понимание, что всё теперь не так, ножом поразило её сердце. Теперь Джон уехал на Стену и будет там — красивый, честный и благородный — коротать свои дни с ворами и убийцами; теперь Джори стал старше, гусиные лапки морщин прорезали внешние уголки его глаз; теперь она должна стать степенною женою и рожать внуков для презренной, порочной королевы, а та будет морщить нос и усмехаться, глядя в их красные лица. Ягоды с чмоканьем раздавились в сжавшемся кулаке: бордовый сок липко потёк сквозь пальцы, а Линн, увидевшая своё будущее, словно отражение в мутной воде, немигающе смотрела на окаймлённую цветами кромку леса. Что будет, если она смолчит? Линн знала. Что будет, если она расскажет? Ей вспомнилось, как затухали свечи замковых коридорах — кто тушил их за её спиной? Как грузно шагали позади сапоги — кто шёл там? Черничный сок размазался по тёмному подолу, оставив уродливое иссиня-фиолетовое пятно. Прилетевший ветерок пах цветущим багульником, а с изнанки — вонял помойной ямой, вырытой за лагерем. — Жених, ты только подумай! Я-то помню тебя вот такой, миледи, — Джори продолжал говорить, и указал ладонью куда-то рядом со своим поясом, — да и до сих пор иногда думаю, что тебе десять. Ну представь! Скажет кто про эту помолвку, а я и думаю: как же так?.. *** Они возвращались глубоко заполночь, как и собирались, однако Робб ощущал странное предчувствие, как если бы им нужно было поспеть ко столу, а его уж прибирали. Совы гулко ухали в зыбкой лесной тишине, выискивая себе жертв, а вытащенные из ловушек лисы окоченело бились друг о друга, привязанные к сёдлам. Их мёртвые тела иногда задевали Роббу икры, и тогда он недовольно морщился. Прошедший дождь спадал на волосы со скользких листьев, надоедливо напоминая о том, что и он был, и он шевелил ветви перед тем, как утихнуть. Глаза слипались, хотя неясное предчувствие не уходило. Серый Ветер бежал поодаль, и Робб снова пожалел, что Линн не стала брать свою Дрею — их лютоволки были дружны и наверняка нашли бы, чем заняться в лесу да кого погнать в темноте меж деревьями. Кони низко качали головами, отец молчаливо смотрел по сторонам, винтерфелльцы позади неторопливо тащились по тропе. Вскоре сквозь темные и скрюченные ветви впереди стал виден лагерь: огни бродили туда сюда, люди стояли небольшими кучками, двигались вместе, а во всём чувствовался хаос. — Отец, там что-то стряслось. Они беспокойно переглянулись и пустили коней быстрее, и следы дождя брызгами серебра посыпались с потревоженной травы. *** — Может, скрутить вам пару прядей, как у королевских фрейлин? Вздрогнув, Линн посмотрела в зеркало: Айлин застыла с зажатыми в пальцах косами. — Нет… Нет, не нужно. Мне не нравятся их прически. — Но так ходят все на Юге! — Линн раздраженно выглянула на служанку. Та мигом смокла, прилаживая косицы друг к другу. — Я… очень рада, что мы вскоре уедем в Королевскую Гавань. Среди гвардейцев Его Величества оказалось много добрых мужей… — Один из них оказался особенно добр? Линн пронзительно взглянула на Айлин, мигом покрасневшую и опустившую взгляд. Но та тут же выпрямилась, точно приготовилась к обороне. — И что же тут дурного? — Она прищурилась, сложив на груди руки. — Это не более дурно, чем то, как вы смотрите на брата лорда Домерика… От того, как резко Линн повернулась, серьги в её ушах звякнули. Она открыла рот, чтобы возразить, потом вновь закрыла, облизнула губы, моргнула пару раз в растерянности и всё-таки молчала. Айлин наряжала её для принца Джоффри: расшитое цветами зелёное платье, из-под которого в вырезе виднелся край белой сорочки, и белый же лён глядел в прорезях на плечах, белые ленты на риверранский манер в косах у лица, золотые серьги с голубоватыми камешками — она сверкала в свете свечей, как дорогая фарфоровая кукла с нарисованной вишнёвой улыбкой. Только Линн не улыбалась. Ей всё ещё казались следы от розг, и они ныли. — Конечно, ничего дурного. — Она заглянула Айлин в глаза, многозначительно опустив другие слова служанки. — Только и Велуче казалось, что Шелковолосый Павле улыбается ей. Айлин поджала губы. *** Жемчужные бусы на шее щелкали, как птичьи клювы, когда Линн шагала по примятой траве в шёлковых туфельках — ноги её мигом промокли, но к такому платью не шли полусапожки. Солнце начало опускаться, близилась ночь; искры взметывались в небо от высокого огня, норовя укусить густой, пропахший дымом и мясом воздух. Дом-на-колёсах в десяти шагах от Линн показался ей страшным обиталищем ведьмы. Нет, не только ведьмы — все Ланнистеры, это было ясно, как день, будут там и вновь покажут ей широкие улыбки, полные острых зубов. Ноги не шли дальше. Скорее бы вернулся отец! Линн с ожесточением представила, как холеные лица жениха, его матери и дядюшки-рыцаря расколются, подобно яичной скорлупе, когда она всё расскажет и позабавится над тем, что вылезет из них. Им недолго осталось помыкать ею. Когда в лесу истошно прокричал дятел, а огнь костра взвился с новой силой от подкинутых поленьев, Линн отвернулась от временной обители королевы: её вела какая-то новая, безрассудная смелость. Девичьи руки поднялись, чтобы выдернуть серьги из ушей — камни в них блеснули, точно слёзы; она сорвала оттягивавшие шею бусы — они были как ярмо. Когда Линн подошла к усевшимся в круг людям, их голоса немного притихли, один даже вскочил, бормоча «миледи», а Арья вскинула свои большие серые глаза. Джори и Лью сдвинулись. — Господа, — пропела Линн, усаживаясь на место, освобожденное для неё. Она широко улыбнулась, легко вздохнув, и весело подтолкнула локоть сестры. — Что это с тобой? — Прошептала Арья. Неверие в её лице оказалось обидным. Конечно, откуда ей было знать, как Джори таскал Линн землянику, когда они останавливались у озёр, как они дразнили Карра за его одичалую мать и как угадывала она имена незнакомых винтерфелльских гвардейцев, сопровождавших дочь их лорда в Риверран. Разумеется, Арья считала её изнеженной и манерной спесивицей. Она была слишком мала, чтобы помнить, как отец привёз Линн однажды в Винтерфелл с переломанным носом, сотрясшимся мозгом, покрытую грязью и лошадиной кровью. Линн скупо улыбнулась, отведя взор: меж языков пламени на неё пристально глядели голубые глаза. Невидимые, несуществующие розги хлестнули по щекам; жар костра пёк лицо, а дымный, горячий аромат оленины на вертеле вызвал тошноту. Линн подумала, что Рамси хорошо отбивался. «Теон принёс бы мне туфлю и в третий, и в четвертый раз, — пылко представила она, — а Бринден стал бы упираться и доказывать, будто лисица хороша». Линн немного прищурилась и только кивнула Джори, когда тот засобирался куда-то с одним из королевских гвардейцев. Ей больше не было страшно, она чувствовала, будто нити привязаны к каждому пальцу — но это не ею правили, это сама Линн готовилась дёрнуть за них. Впервые тайное знание, полученное ею, не вызвало страха. Зря, как оказалось. Едва Джори скрылся, Линн медленно встала со своего места. Она повернулась лицом к темноте, по которой плавал жар, и трава жёлто поблескивала от него; каждому шагу вторил другой, позади, и она чувствовала, будто готова оплавиться свечой. Линн отчаянно мяла свои пальцы, выдумывая что-то дерзкое, пока вдруг не решила: хватит. Она оглянулась. Нахмурила было брови, но Рамси прошёл мимо — к своему коню, а безобразная ухмылка скривила его губы, когда бастард насмешливо бросил: — Не всё в мире вертится вокруг тебя. Линн хмыкнула. Она внимательно наблюдала, как он отбросил колчан и лук на землю, изредка выглядывая на неё из-под бровей с ожидающим выражением. Лишь один факел бился в этом месте с подступающей тьмою, и мотыльки кружились вокруг него, рискуя опалить бледные крылышки; рядом, на небольшом столе, составлены были деревянные стаканы, а посреди них возвышался некрасивый кувшин, глиняный, со смешными львиными мордами. Линн плавно подошла ближе, глубоко втянув холодный воздух. — Вы-то вертитесь. — Легко произнесла она, пожав плечами, как бы сказав нечто само собою разумеющееся. Рамси, крепивший флягу к ремню на седле, с сомнением вздернул брови. — Интересно только, кому вы стремитесь утереть нос… Неужто мертвецу? Общий мертвец у них был только один, и по похолодевшему взгляду Рамси Линн поняла, что угадала. Вот как! Она разулыбалась и закачала головой. Теперь-то ей стало ясно, к чему были все разговоры о письмах, лентах, сквозящие намёки и широкие жесты: мальчик-вор хотел присвоить ещё одну вещицу. — Умница. — Процедил он сквозь зубы. И сверкнул глазами. Розги вновь хлестнули по распалённой коже, и Линн положила руку на поводья, прямо поверх мужских пальцев. — Садитесь. Я подам. — С наслаждением проговорила она, увидев тень замешательства, лишь на мгновение коснувшуюся его лица. Бастард был похож на пса, которому вдруг показывали незнакомую команду: углубились складки у носа, шея напряглась. Выждав пару секунд, потраченных на то, чтобы проморозить своим взглядом ей лицо, Рамси обошёл коня и ступил в стремя, чтобы подтянуться. Забряцали крепления. Линн успокаивающе провела пальцами по чёрной, гладкой и жёсткой шее жеребца. *** Она и впрямь подняла с земли колчан и протянула ему. Улыбнулась, поглядела с поволокой. Подхватила лук, который Рамси принял со странным, невольным замешательством: он перестал понимать, чего она хотела добиться. Разодетая — бастард видел, как она отошла от королевской повозки — и сделавшаяся подозрительно спокойной, леди Эстерлин теперь казалась похожей на то, что описывал братец. Никаких тебе уловок, никаких подколок, даже про Домерика больше ничего не ввернула, хотя Рамси и ждал с нетерпением, чтобы ответить порезче. — Подождите. — Мягко произнесла девица и под его растерянным взглядом отошла к тёмнеющему столу. Бастард напряженно следил за её руками, когда она плеснула воды в стакан: длинные отрезные рукава висели низко, а облегавшие предплечья белые казались непомерно узки — так обрядишься, и шагу-то не ступишь. С деревянной посудиной в руке леди Эстерлин вернулась к нему. Рамси, не сдержавшись, хохотнул. — Отравлено? — Едко прищурился он. — Ну что вы. — Леди Эстерлин невинно улыбнулась. — Пейте, таков обычай. Может, вам наконец повезёт с фазанами. О, он привезёт утром кое-что получше каких-то пустоумных фазанов. Рамси осклабился, уже вдохновенно представляя себе грядущий триумф и раскатистый, одобрительный смех короля: от такого нежданного успеха всякий раз кружилась голова и выше задирался нос. Бастард взял чашу и отпил пару глотков — зубы свело от студёной воды, а леди Эстерлин довольно сверкала взглядом исподлобья. Жёнушка провожает муженька! Вот картина-то. — И платочком вслед помашешь? — Боюсь, у меня нет платочка, милорд. — Медово протянула она, а за спиной девицы мелькнули четыре фигуры, в одной из которых бастард с раздражением распознал пиявку-Грейджоя. — Лук, стрелы… И что же вы делаете в лесу по ночам? Хищно раздув ноздри, Рамси наклонился в седле: — Садись. Покажу, что делаю. — Она немигающе и резко смотрела ему в лицо, и бастард отвечал тем же. Вновь глянув леди Эстерлин за спину, он жестоко усмехнулся. — У тебя там следующий на очереди. *** Линн мгновенно вскинулась, и тогда же Рамси пришпорил коня, но она даже не обернулась: с нервной усмешкой на губах, чуть покачиваясь на каждом шаге, к ней подошёл Теон. Она хотела быть другой, не такой, как прежде. Должно быть, поэтому Линн только понятливо кивала, когда он просил говорить с ним в лесу, у дерева, помеченного лентой, что к востоку от охотничьей тропы. *** Джори подбежал к ним, бледный, даже шрам его стал незаметен, и только глаза пылали на лице. — Милорд, леди Эстерлин пропала! — Что значит «пропала»?.. — Её уже нашли, но… Он объяснял сбивчиво, Робб порой терял не только слова, но и целые предложения, Серый Ветер крутился у него меж ногами, перебегая то в одну сторону, то в другую — от его мельтешения уловить смысл сказанного становилось сложнее. Джори вёл их в королевский шатер, где, как он сказал, судили Линн. Судили. Но за что можно было её судить? На этом месте Джори терялся, начинал что-то неразборчиво говорить, понижая голос, и, когда полог шатра перед ними открылся, Робба точно стрелой пронзило. Роберт Баратеон вскинул на вошедших хмельной взгляд, но царствовала и сверкала его королева, стоявшая в полный рост. *** Влажные травинки щекотали лодыжки. Успел пройти мелкий дождь, противный и колкий, и понаоставлять вокруг крохотных лужиц, попрятавшихся под листьями. Застрекотали сверчки. Гвардейцы оставили угли догорать и разошлись, оставив только вызвавшихся для дежурства товарищей, когда Линн побрела в указанную Теоном сторону. Ей невольно казалось, она крадётся к собственной беде, и из темноты непременно выскочит зверь, чтобы разорвать на куски. Булавочные головки звёзд затерялись в сбитых, плотных материях небес. Не слишком ли далеко? Она озиралась по сторонам, но с трудом могла даже различить одно древо от другого, подпитываемая приранившимся страхом, которому надлежало прийти позже — когда она встанет перед королем Робертом. Будет неловко и горько прерывать его веселье. Линн приподнимала подол, аккуратно переступая через выползшие корни и сучистые ветки, а сама всё придумывала, что станет говорить. — Ваше Величество, — прошептала она, а произнесенные звуки оцарапали губы, — я должна признаться. Неаккуратный шаг — поломалась ветка. Кусты затрещали по правую руку. — Я не могла сказать вам, потому что… Потому что была опечалена болезнью моего брата Брана. Подол зацепился за сук, похожий на палец старухи — такой же толстый, иссушенный и кривой. — Но… Что «но», глупая? — Линн тронула ладонью ствол молодого дубка, показавшийся мягким от влаги. — Но больше я молчать не могу. Ваше Величество, в тот вечер, когда… На следующем шаге хрустнула ветка, но не под её ногой. Линн, похолодев, замерла, не докончив начатого шага, и кровь в ушах застучала от того, как отчаянно она вслушалась в окружившие звуки. Тишине в лесу не место. Но треск не повторился. Но он раздался бы снова, будь это зверь! Стерпев пробежавшую сотней муравьев по спине дрожь, Линн громко вопросила в шелестевшую тьму: — Теон? В пяти шагах она углядела немного двигавшуюся на ветру алую ленту. «Ведь это моя», — с каким-то новым, непонятным ужасом заметила Линн, но стоило её руке потянуться к ленте, вновь прозвучал шорох. Теперь даже волоски на предплечьях встали дыбом. Все мышцы в теле разом напряглись, а глаза принялись зорко впиваться меж стволов, кустов и заваленных веток. Дрея видела в темноте лучше, гораздо лучше, и Линн захлестнул страх — одна волна холодней другой. Лес не давал ответа. Он ждал, покуда вновь заставит её рыдать и трястись. Негнувшиеся ноги медленно отшагнули назад, потом сделали это снова и снова, а по бокам виделись вставшие в полный рост тени: они всё слышали, и они пришли за ней. Стучавшие прежде сапогами, задувавшие свечи, они нынче спрятались в кустах. «Здесь нет никакого Теона». Эта мысль — горячая, красная — пронзила Линн, как молния, и она оступилась, не выдержав её силы. Она совершила ошибку. Оступившись, врезалась спиной в дерево. Обошла его, впилась мокрыми пальцами в подол, задушенно прошептала: — Не надо!.. Прошу… Но у теней только появились лица, до половины прикрытые повязками. Вот они — длинные лапы львицы, и когти на них выпущены. Она ждала слишком долго, чтобы заговорить, и упустила время — теперь слова вырежут вместе с языком. Глупая! Нити на пальцах были оковами, а она-то приняла их за!.. — Я не скажу… Никому… — Попробовала выдавить Линн. От страха даже слёзы пересохли. Трое мужчин медленно шли к ней — кинутся они молниеносно, как дикие звери. — Я… Я обе-обещаю… «В лесу нынче много зверей». Страх бросил невиданную силу в ноги, и они дрожали, покуда Линн пятилась. Тени решили с нею играть и крались по лесному настилу, а жар бился, комкался в икрах и бёдрах, пока разум, желая сохранить рассудок, уверял остальное тело, что это только игра. «Как с Бринденом и Айлин в Риверране, — настойчиво внушал он, — беги вперёд и прячься, обхитри друзей. Потом вы только посмеётесь». И, когда силы стало достаточно, Линн едва не подпрыгнула, бросившись вперёд. Тени радостно вскрикнули. Охота началась. *** Во снах, когда Линн оборачивалась лютоволчицей, бежать было легко. Но человеческое тело задыхалось, ноги горели огнем, а обезумевшему рассудку казалось, будто она не сдвигается с места. Поваленное дерево. Куст. Низкая ветвь. — Красотка-а! — Глумливый возглас догнал, обжёг пятки, кнутом хлестнул по спине. Они стали перекрикиваться, бросая в спину Линн свои сальности. Не зная, куда бежит, не в силах заметить хоть что-то, она лишь исступлённо неслась вперёд; перепрыгнула толстый корень, едва не подвернув ногу, чтобы тут же угодить в молодой ельник. Она захлебнулась слезами. Сзади слышались шаги, хруст веток под грубыми мужскими руками — Линн отчаянно заскулила, тихо, отравленная ужасом. Белая юбка нижнего платья, тонкая, шёлковая, разорвалась о свежие зелёные иглы, а кожа с колен сошла до крови — упав, Линн едва смогла подняться и ползла, хватаясь руками за всё, что могла увидеть. Вперёд! Лучше, как кобыла, издохнуть от бега. Животное желание спастись билось в голове оглушительным набатом. Подтянувшись на руках да с трудом перебросив остальное тело, Линн на полусогнутых ногах забежала за широкий иссохшийся ствол. Слёзы душили её, под ребрами поселилась жуткая боль, точно кто-то безостановочно вонзал в плоть ножи. Дрожавшие пальцы принялись стаскивать с ног полусапожки — разорвали шнуровку от бессилия. Линн заполошно огляделась и прислушалась: криков больше не было, они слишком увлеклись погоней, а значит, не увидели её. Тогда она размахнулась и закинула один ботинок вправо, а другой — влево. Перевела дыхание. Услышала свист. Оттолкнулась, чтобы броситься вперёд на последнем издыхании. Когда ноги снова стали подкашиваться, Линн врезалась в бурелом и не смогла устоять, угодив всем телом в колкие, сухие и жестокие ветки. Ведомая диким отчаянием, жегшимся, как пламя, она ринулась вглубь, стала исступлённо пробиваться насквозь, чувствуя, как кожа горит от множества царапин. Стопы сводило судорогой боли, мыщцы ног подёргивались, налитые плавленным свинцом, и с жутким треском рвалось платье. Вырвавшись из бурелома, Линн упала на колени. Как больно! Она с отчаянием подтянула к себе ноги, стала онемело растирать голени, но судорога не проходила, словно черви рыли плоть изнутри. Стоны и хрипы рвались из груди. Она не сможет бежать. Не сможет! Солёные слёзы жгли свежие царапины. Голоса вдруг раздались из разных мест, отразившись друг от друга страшным эхом, точно преследователи оказались всюду, спрятались за каждым деревом, чтобы посмеяться над своей жертвой. Она погибнет. Линн заскулила, замотав головой, а истерика отвоевывала в её душе всё большее место — это был неравный бой. Сбоку раздался свист. *** Он шёл к ней вразвалку. — Ну что? — Сиплым голосом спросил он. — Ай-яй-яй… Шаг ускорился, и в несколько ничтожных мгновений мужчина, оказавшись перед загнанной добычей, присел на пятки. Его обтянутая черной кожей рука схватила девичью щиколотку и рванула на себя — но Линн не вскрикнула. Сокровище было зажато у неё в пальцах; она не могла больше ни думать, ни сомневаться и видела только масляные от похоти глаза рядом со своим лицом. Когда этот взялся за верх её платья, Линн вцепилась пальцами в повязку и сорвала вниз. Она видела его лицо раньше. Но рука, обрушившая на это лицо камень — нет. Кровь брызнула, этот закричал, и удар повторился. Ещё и ещё, как тогда, в той грязной таверне, лицо превращалось в мясное мессиво. Но Линн не могла даже понять, что делала. Едва человек стих, она отбросила камень прочь, вылезла из-под завалившегося тела, поднялась на сведённых дрожью ногах и поплелась вперёд, точно оглушенная. Как будто камень угодил ей в голову. Крохотная опушка. Птицы мирно щебетали: тилим-тилим. Тилим-тилим-тилим. Тилим-тилим. Мох пружинил под ногами, мелкие веточки порой больно впивались в стопы. Тут всюду были навалены ветки. Когда Линн подошла к одной из таких куч и ступила в неё ногой, то каким-то внутренним чутьем, ещё не умершим от исступления, поняла, что ошиблась вновь. Проваливаясь вниз, она не смогла даже вскрикнуть. *** Рамси стоял по пояс в ледяном ручье, усердно соскребая ногтями грязь с боков: проклятый медведь его доконал, хотя и стоил приложенных усилий да нескольких вопивших до звона оленят. В этом месте ещё слышно было, как вскрикивают недобитые фазаны в полной кольев яме. Бастард зачерпнул чистую, переливавшуюся серебром воду занемелыми пальцами и плеснул в лицо, а мокрые волосы налипли к вискам, как пиявки. Чёртов медведь. Чтоб его звериную душу в седьмом пекле львы истерзали. Бастард глубоко вздохнул. Дрожь бежала у него по коже от холода. Громады туч, черных и синих, окаймленных белесым светом луны, собирались в армии; вдалеке уже прогремело. Поверженный зверь лежал на скреплённых меж собой тонких осиновых брёвнах, поломанных в какую-то давнюю бурю: толстощёкий и мохнатый, он походил на кучу сваленных друг на друга камней. Чёрные глаза окоченело блестели. Три стрелы торчали из его левой лопатки и одна — из холки, угодившая ровнёхонько в линию позвоночника. Он был умён, но больше — голоден. Встряхнувшись, Рамси взъерошил мокрые волосы — полетели в стороны хрустальные капли; медведь его здорово измотал, и накатившая усталость стянула ноги и руки, а предплечья ныли от боли, однако всё меркло рядом с глубоким удовлетворением. Хотя, нет… Для глубины не доставало сделать ещё кое-что. Когда Рамси ступил четыре шага, от которых разошлись волны и раздался плеск, из леса донёсся вопль. Бастард встрепенулся, весь обратившись в зрение и слух. Но криков больше не было. Тогда, покрывшись дрожью от холода, Рамси вышел из воды; в ноги впились мелкие острые камни, прилипли крохотные листочки. Луны не было видно — только размазанное белёсое пятно выдавало её стыдливое присутствие. Бастард уселся на поваленное дерево, принявшись натягивать штаны, необычайно тёплые в сравнении с леденящей ручейной водицей; вымазанную грязью и кровью рубаху он оставил досыхать. Сверчки трещали по кустам. Неспешно начинался дождь, крался, как лисица по мху леса. Рамси с остервенением дернул шнуровку правого сапога и завязал накрепко, а когда приступил к другому, крик из глубины леса повторился. Что-то похожее на слово. Прищурившись, бастард оглянулся: без дыхания ветра деревья стояли недвижны, мрачны, темнота внутри роилась листьями, ветками, шорохами, и начавшийся дождь мелко кропил землю. Теперь, когда бастард прислушался, как следовало, он уловил незатихавший, невнятный шум. Нет, это были не падавшие с ветвей фазаны. Рамси быстро натянул на мокрое тело рубаху и накинул жилет для охоты, торопливо застегнув на поясе все ремешки да поправив в ножнах кинжалы; один он для верности сунул в сапог. Крики подозрительно стихли, дождь зашуршал по листьям громче. Но чутьё обманывало редко, и Рамси потянулся за луком и колчаном и вытащил пару стрел. Какое-то движение шарахало кусты по сторонам, слышался хруст и ругательства — бастард вложил тетиву в вырез, довольно улыбаясь. Попался. — Кого ищешь? — Крикнул он, веселясь, однако мыщцы в теле были вновь полны готовности. Подняв руки, растормошив кусты да высоко задирая над ветками ноги, вышел мужчина. — Стой-стой! Обожди. Расскажу — не поверишь. — Он приспустил грязную тряпицу с лица. — Не твоего медведя, вот уж точно! Слушай, ты это… Никого здесь не видел, а? Становилось интересно. Тоскливо взглянув на поверженного медведя, Рамси опустил лук и крадучись подошел ближе: было в этом мужике неладное, хоть бы в том, как глаза бегали. А чего терять? Если там какая-нибудь полудохлая лисица, он просто поохотится на этого дружочка. Любезно улыбнувшись, Рамси уверенно зашагал к застывшему на месте мужчине: — Никого, но ты скажи, что надо увидеть. Разве не слышал, как король назвал меня лучшим охотником? — Бастард многозначительно приподнял брови и протянул руку, чтобы потрепать свою находку по плечу — весь мокрый, красный, явно бегал долго и быстро. — Я помогу тебе… Дружище. *** Из волчьей ямы зверю не выбраться, сколько не кидайся на стены — только земли себе в пасть насыпешь. Тебя поднимут охотники и добьют, если боги не послали смерть прежде. Линн это знала. Но разве можно так просто объяснить телу, что вскоре ему предстоит завершить своё жалкое существование и приказать не терять сил понапрасну? Поэтому девичьи пальцы упрямо вцеплялись в землю и тянулись к траве наверху, и Линн с отчаянием думала, что если бы почва была порыхлей, то можно было бы подняться, врываясь в неё ногами и руками. Но потом она вспоминала, что наверху её ждёт не один из её братьев, потерявших сестру в игре. Там чудовища. Там смерть. И слёзы текли по щекам, а губы беспомощно шептали мольбы, и всё тело ломило от душевной боли: она сгниёт здесь. Она истлеет в этой яме. Зачем она увидела тогда королеву? Лучше бы ей родиться слепой! Линн заплакала пуще прежнего, представив, как отец не найдёт её по возвращении, как сёстры замечутся по лагерю, как Робб будет растерянно оглядываться, и как мама взвоет в голос, узнав, что произошло. А может быть, этого не будет, почем тебе знать? Может, никто и слезинки не прольёт? Теперь Линн стала рыдать по самой себе. Она не знала, сколько времени прошло, близок ли рассвет, но ночь казалась черней чёрного; по веткам сверху зашуршали капли дождя, да и те вскоре умолкли. «Теон обманул тебя. — Нашёптывал внутренний голос. Ему больше нечем было заняться. — Ты играла с ним в свои игры, и он, наконец, обхитрил тебя: неспроста он не поехал за птицами, неспроста он ходил вокруг тебя, неспроста он позвал. Дура. Бастард правильно сказал всё про тебя, только это позабыл. Малодушная. Беспрекословная. Что ты сделала, когда Джоффри оскорбил тебя, когда занёс меч? Получай теперь сполна! По заслугам получаешь, по заслугам». — Я это не заслужила. Нет. — Шептала тогда Линн земляным стенам, из которых висли иссохшиеся, бледные, повялые корешки. «Может, это они столкнули Брана? Почем тебе знать, ты ведь и оттуда убежала». — Нет, нет, этого не может быть. — Отвечала она вбитому посередине колу. Проведёшь рукой — заноз понаоставляешь. И она плакала, раскаиваясь за всё: за свою слабость, робость, безволие. Была бы она такой, какой хотела казаться — ни от чего не отступалась бы! Брала бы, что хотела. Сказала бы прямо, когда отец спросил, напомнила бы ему про обещание в замшелых и кривых стенах Рва Кейлин: не смирилась бы, встряхнула бы его, как старую рубаху, подлатала бы и надела серебряной бронёй. Слёзы катились. Стекали вниз по щекам и шее, лились, как из неиссякаемого источника, пока Линн немо говорила с самой собой, впервые заставленная встретить саму себя, как врага. Но наверху заскрипели шаги. Линн вскинула голову, тут же подобравшись, как зверь, когда почувствует себя вот-вот застигнутым врасплох. Ей нечего было взять в руку, даже камня! Только глупое платье, подранное и испачканное, а страх бурлил внутри, затмив все прочие мысли. Но она приготовилась биться, драться, как Арья, впиваться когтями и зубами в чужие руки, рычать, как Дрея — вконец уподобиться ей. Стать зверем в девичьей шкуре, но всё это наверху. Им нужно вытащить её, чтобы совершить задуманное, и Линн позволит поднять себя на поверхность. Она не сгниёт в яме. И она не будет глупой Велучей. *** — Ты никому не скажешь? — Идиота звали Эндрю; он весь успел изваляться в какой-то жуткой грязищи — наверное, в лужу лицом упал. Рамси разулыбался в своей манере, замотал головой и состроил серьёзное выражение. — А что, тоже зуб на неё точишь, а? — О, да я её просто… Ненавижу. Взгляд Эндрю с залысиной на лбу метнулся к ножнам у Рамси на поясе. «Не зыркай, — весело подумал он, — ещё рано». Впереди виднелась крохотная проплешина в полотнище леса. *** — …где-то здесь! Грубый, но тихий голос раздался совсем неподалёку. Линн стала успокаивать себя, дыша медленней, задерживая дыхание вовсе, чтобы унять позыв завопить от напряжения, практически непреодолимый. Нужно стерпеть. Шаги прошелестели совсем рядом, а когда мужской силуэт стал прорисовываться сквозь оставшиеся ветки-обманки над ямой, Линн до скрипа стиснула зубы. Стерпеть. Стерпеть, чтобы потом напасть. Она отшатнулась и едва не завизжала от ужаса, когда человек присел на пятки, подойдя к самому краю. Тёмные кудри, голубые глаза, бледное лицо. Она ощутила себя жестоко обманутой. *** Хмыкнув, Рамси поднялся и, не желая никак выразить своего волнения, легко бросил этому грязному Эндрю: — Чур, я первый. — Он зубасто оскалился в ответ почти оскорблённому выражению лица. Ну уж нет. — Если бы не я, ты не сообразил бы искать в ямах! Как этот свинопас разыгрался! У него аж глаза злобой сверкнули, и кулаки сжались — Рамси наблюдал за этой картиной настороженно, пристально следя за положением длинного кинжала на чужом бедре. Бастард сощурился, упрямо сверля незадачливого охотничка взглядом. Ещё чего захотел. — Хорошо, — наконец выдавил Эндрю, хотя и с явным недовольством. — Э, почему ты?.. Но Рамси уже подошёл к самому краю охотничьей ямы: находка поценней медведя смотрела на него с горячей ненавистью, ещё немного, и плюнет в лицо. Дружочек ничего толком не рассказал — почему, для чего — только, что надо повеселиться со старковской девчонкой и, если останется жива, подбросить поближе к лагерю. Ещё и заплатили им. Рамси ненавязчиво уточнил, кому это — им, и кто заплатил, но Эндрю, как назло, именно в то мгновение решил вдруг немного поумнеть и промолчал. — Потому что меня она знает. — Бастард сверкнул глазами, протянув вниз руку. Нет, если она вздумает упираться и начнёт вновь чесать языком, Рамси с радостью оставит девицу полировать им хер грязного Эндрю. — Правда, миледи? На месте полудурка он давным давно пристрелил бы встретившегося проходимца. Надо быть законченным идиотом, чтобы разболтать даже то, что дружочек успел поведать Рамси: их трое, им поручили порезвиться с леди Старк, хорошо заплатили, но они вдруг потеряли девчонку в лесу. Один догнал её. Теперь валялся немного поодаль с разбитой мордой и хрипел в траву. Что ж, Рамси не сомневался: с леди Эстерлин говорить будет куда занимательней, чем с этим грязным дружочком, а благодарность покажется куда слаще. Когда девичьи пальцы сжали его ладонь, бастард ощутил животное ликование. Скоро. Стоило девице вылезти и сделать крохотный шаг, Эндрю с рёвом подскочил к ней да замахнулся своим огромным, как блюдо, кулаком. Какое жуткое самоуправство! Бедный дружочек стремительно скостил себе мгновения жизни, без его ведома утекавшие сквозь пальцы. — Ну-ну-ну. Так не пойдёт. Я же сказал: я первый. — Закатил глаза Рамси, схватив леди Эстерлин за запястье да дёрнув в свою сторону. — Потом можешь хоть все зубы выбить и руки-ноги переломать, мне плевать. Жди! Исцарапанная и взъерошенная, девица смотрела зверем, подобравшаяся, напряжённая: Рамси веселился от того, что мог угадать слова, какие рвались из неё, как горячий источник из-под земли. Он светился от предвкушения и волок её к густым и высоким кустам в противоположной стороне от бурелома. Хорошая игра! Рамси наслаждался каждым надсадным хрипом и нетерпеливым шарканьем. Он обхватил свою добычу за талию, одобрительно шикнув на ухо: — Камень! Не пропадёшь. Надо было всё продумать: Рамси с сомнением приглядывался к деревьям, прикидывая, что и как будет отсюда видно. Едва ли Эндрю решит сунуться с носом. Девица затихла, и Рамси обернулся на неё, тут же наткнувшись на пронзительный, как обнаженный меч, взгляд. — Верните меня в Винтерфелл. Пожалуйста. — Её слова были как сухие листья по осени. Слетали с уст глухо, отрывисто и коротко, чтобы с шелестом упасть под ноги. — Мой отец вознаградит вас. Прошу, отвезите меня домой. Она сделалась прямой, как стрела, и недосягаемо-бесстрастной, как небо над ними; подол по низу висел кусками, чулки вымокли, стали зеленоватыми от травянистого сока — ещё немного, и всё это вместе выглядело бы смешно. — Ложись. — Холодно велел Рамси. Не сказав больше ни слова, леди Эстерлин опустилась наземь. Она закрыла глаза, но слёзы всё равно скользнули по вискам, а губы поджались — крохотные ямочки появились на затрясшемся подбородке. Не такая уж ты и равнодушная. *** — Ты угрожаешь мне, девочка?! Рычание львицы всколыхнуло занавеси на окнах, подёрнуло огонь свечей и заставило Линн вздрогнуть всем телом. Самое прекрасное в мире чудовище оскалилось, зажав кубок в руке, и взглядом обещало мучительную смерть. Линн подавилась остатками своей гордости. — Нет, Ваше Величество. — Сипло прошептала она. — Я пришла молить вас. Заветный пергамент ещё был зажат в пальцах, и его шероховатость и тепло были всем, что Линн чувствовала, когда колени её стали подгибаться. Она не отводила глаз. Не моргала, не кривила лицо от боли. Роберт Баратеон не был верен своей жене, хуже того, он не был привередлив или брезглив: Линн увидела достаточно, восседая на пирах и краснея от напряжения. А Серсея желала поклонения. Серсея не любила тех, кто не кланялся, также, как их не любил Джоффри. Во внутренностях проворачивался клинок. — Прошу вас, Ваше Величество, — говорила она, угодливо и влажно заглядывая в лицо прекраснейшего из чудовищ, — не убивайте, не унижайте меня ещё больше, позвольте… Позвольте стать Молчаливой сестрой. — Ты сказала, что пришла молить, а не просить. — Я… Умоляю вас, Ваше Величество. Зелёные глаза полыхнули Диким Огнём.