Волчьи ямы

Сколько можно вошкаться? Заскучав, Эндрю уже дважды успел перемотать тряпицей рукоять своего кинжальчика и метнуть его в траву перед собой. Вытащил. Метнул в то же место. Не попал. Нечеловеческий вопль из-за кустов пробудил птиц на ветвях, и хлопки на ветру осыпали опушку аплодисментами; чёрные крылья смешались с чернотой ночи. Эндрю утёр взмокший лоб тыльной стороной ладони и откинулся макушкой на дерево, с трудом снося ожидание да всё прислушиваясь к шелестящим, шепчущим звукам, пробивавшимся сквозь стрекот сверчков. Они скрипели, как крохотные смычки по протертым струнам. Эндрю с коротким звоном ослабил ремень на поясе, заслышав негромкие ругательства. Пускай мальчишка порезвится в своё удовольствие, а потом уж они вместе придумают, как бы подбросить девку к лагерю… Эндрю принялся языком выковыривать остатки волокнистого мяса меж зубов. Возня в кустах загорелась с новой силой, а за нею последовал крик, от которого в животе заныло неутолённой похотью. — Ну! Не перебарщивай. — Весело хохотнул голос. — Не так уж больно. С шумным, нетерпеливым вздохом Эндрю снова метнул нож в землю, гадая, когда настанет его черёд, и желая, чтоб он настал поскорее. В воображении мигом предстала пленительная своей жестокостью и развращенностью картина — одно предвкушение сладостно жглось — Эндрю блаженно зажмурился, глубоко втянув ароматный воздух. Лучи луны неверно пробивались сквозь облачную дымку. Накрапывал дождь, бесшумно падая в траву — она походила на синеватые волны, причёсанные ветром. Он отомстит ей и за бедного Вика с разбитым лицом, и за глупую беготню по лесу, и за всё, чего даже не было. — Бобби-разбойник клад мой нашёл… — Пропел себе под нос Эндрю, поигрывая ножом. — Ой-ой, Бобби-разбойник!.. Долго ещё?! — Наконец, гаркнул он, не раскрыв глаз. — А?! Копошение в кустах стихло, зазвучали тихие шаги, и Эндрю аж подскочил от радости: наконец-то! Мальчишка довольно лыбился, взъерошенный и встрёпанный, а за ним по траве текли горькие рыдания — от них в теле Эндрю мигом засвербило. — Твой черёд, приятель! — С шальным блеском в глазах бастард хлопнул Эндрю по плечу. Мелкий гадёныш. Ногтём раздавить можно, а придури, так на семь футов хватит… Звучно харкнув, Эндрю сбросил грязную тряпицу с шеи в траву, стянул жилет, и предвкушающе облизнулся. — На второй заход пойдёшь? — Спросил он, когда на покачивавшихся ногах пошёл к заветным кустам, тёмным, густым, с мелкими чёрными ягодками. — Оставить тебе чего? Собственной шутке Эндрю рассмеялся со вкусом. Облизнул губы, утёр кожное сало с лица — леди всё-таки — и, заложив руки за спину, обогнул раскидистый куст: белая девичья нога прытко подтянулась, исчезнув с поля зрения. В брюхе ёкнуло. Мечтательно улыбаясь, Эндрю подошёл ближе, немного приседая на каждом шаге. Ну, он уж думал, тут ничего не осталось! Тёмно-красная дорожка крови вела к старковской девке, поджавшей ноги к груди. Пальцы Эндрю подрагивали, когда он со звоном расстегивал ремень, торопясь разделаться со штанами. Он поднял голову, многообещающе заглянув миледи в лицо: бледное, решительное и… Злое. Ухо уловило свист. — Прости, дружище! От мгновенной боли всё тело разом напряглось, чтобы размякнуть, как хлеб в воде. Рот наполнился кровью. Эндрю пытался сказать что-то, но каждый хрип давался непосильным трудом. «Ублюдок» — хотел выдавить он, но уже не смог. Пелена окончательно застила взгляд. *** Точно в горло! Рамси довольно хмыкнул, опуская лук: маска ужаса застыла на грязном лице, а желтоватые сколотые зубы окрасились красным. Грузное тело сделало шаг — рот дрогнул, открылся, и меж губ надулся прозрачно-алый пузырь; на следующем шаге ноги Эндрю заплелись, вконец подкосились, и он свалился навзничь с громким шлепком. Кровь текла, горячая, тёмно-красная, а щёки ещё подрагивали в судороге боли. Рамси закрыл мертвецу глаза, обтерев сапог о веки: влажные комья грязи вперемешку с травой слепили короткие бледные ресницы. Бастард шумно вдохнул, причмокнув губами; редкие капли дождя прохладно скользили по его щекам, когда он оценивающе оглядел свою жертву. Глупый, глупый Эндрю… Так тебе и надо! Посвистывая себе под нос, Рамси вытащил чавкнувшую стрелу из пробитого горла: кровь мощным толчком хлынула из рваной раны, попачкав пальцы, а в воздухе разлился пьянительный аромат ржавчины. Тишина за последним булькающим звуком неестественно покрыла землю. Словно застывший в горле смешок Рамси чувствовал на затылке чужой взгляд. — Ну? Видишь теперь, какой я благородный? — Издевательски воскликнул он, не оборачиваясь. О, да. Благородство у Рамси внутри так и кипело, оттягивая жилы и вены, а от желания совершить внеочередной подвиг аж зубы сводило да голова кружилась. Леди Эстерлин, бастард чувствовал это так же явно, как холод, и видел также чётко, как клубившиеся чёрные тучи, вышла из своего укрытия и застыла совсем неподалёку. Стоило покарябать её самую малость ради столь эффектного представления… Рамси провёл языком по внутренней стороне зубов, обтирая наконечник стрелы о штанину. Интересно, надолго хватит её молчания? Бастард усмехался, опустошая ножны Эндрю, липкие от крови. Противная кровь глупца — Рамси побрезговал бы даже собак кормить таким мясом. Вдруг тоже отупеют? Тишина становилась давящей — это смешок начал сжимать горло — и только тяжёлое дыхание слышалось позади. — Что, — Рамси крутнулся на носках, бешено осклабясь да поигрывая чужим ножиком, — он успел язык тебе вырезать? Как жалко! Я и сам хотел… — Это не благородство. — Изрекла, наконец, леди Эстерлин. Глядела она, не моргая и настороженно, а переминалась на месте так, точно в любой момент готова была броситься прочь. Яростный, но успевший обезуметь от погони зверь. — Будь ты благороден, не стал бы меня резать. Голос звенящий и ломкий, как надоедливый колоколец. — Н-да? Ты бы себя видела, из тебя по-другому было ни звука не выдавить. — Ты не пытался. — А стоило? Хотела всё-таки повеселиться с нашим грязным приятелем, а? Глаза у неё блестели, и щёки, испещренные полосками царапин, точно угловатым узором, вновь заалели — не так давно девчонка больше походила на мертвячку и смотрела не столь смело. Но так гораздо лучше, — сходу решил Рамси, — так куда веселее. Она ведь становилась необъяснимо манящей, когда злилась — даже теперь, похожая одновременно на всех загнанных им девок и, вместе с тем, не похожая ни на одну. Совы гулко ухали высоко в ветвях, почти сливавшихся с чёрным небом, словно углубившимся куда-то вверх. Бастард медленно перешагнул ногу Эндрю, похожую на подгнившее полено. Шаг леди Эстерлин в сторону прозвучал тихим шорохом. Неужто и впрямь побежит? Как меняются люди, стоит жизни сбить с них лишнюю спесь! Бастард хмыкнул, разглядывая девичье лицо, освещённое только слепым глазом луны. Чувства отражались в нём, как в водах бурной горной реки, смазанные, неясные и по-звериному дикие — леди Эстерлин стала похожей на свою волчицу, и так же готовилась укусить протянутую руку. С каким бы намерением та не была протянута. Что ж, времени у них нынче было много, а из свидетелей — один чёрный лес. Рамси плотоядно усмехнулся, передернув плечами, и сделал три мягких шага. В глазах Эстерлин полыхнул страх. Бастард лукаво вздёрнул брови, покачал головой и подумал, что с огромным удовольствием вытрахал бы её прямо здесь, у уродливого трупа Эндрю со слипшимися от грязи глазами. Однако собственную выгоду Рамси умел чуять подобно хорошо натасканному псу: чутьё нынче кричало обождать да превозмочь. Поэтому он готов был потерпеть… Какое-то время. Бастард стал медленно приближаться к Эстерлин, цепко глядя в девичье лицо. В его голове носились, зарождались и гибли планы и мысли о знатном вознаграждении… Может, тогда и никакая вдовица не понадобится? Невольно задумавшись да скислившись от внезапного напоминания, Рамси не заметил, как подошёл к Эстерлин совсем близко. — Нет! — Она ловко отскочила, прижав исцарапанные ладони к груди. Под ногти ей забилась грязь. — Отойди! Откровенно засомневавшись в такой возможности, Рамси поджал губы и повёл головой. Он даже остановился. Но для того только, чтобы в следующее же мгновение сделать рывок и схватить Эстерлин за локоть, потянув на себя. Взвизгнув, девчонка тут же принялась брыкаться да вырываться, едва не сбивая с ног. Вёрткая! Она сумела выскользнуть — из-под самых пальцев, как тогда, на тракте. Воспоминание разожгло в Рамси бешеный пыл. — Нет! Я не пойду с тобой! — Сипло выкрикнула Эстерлин. Тогда бастард, улучив момент, подскочил вплотную и снова вцепился в локоть — она забилась сильнее прежнего. — Отпусти! Нет, оставь меня здесь! Пусти меня! Пусти!.. Эстерлин упёрлась обеими руками в его грудь, отчаянно засучила ногами, а потом завизжала, что было мочи — так громко, что в ушах зазвенело. Тогда Рамси с силой встряхнул её, чтобы разом выбить звук вон из груди. Трепыхания горячего, пахнущего сладкими травами и терпким потом тела будили звериное желание взять то, что само попало в руки. *** — Заткнись! — Линн заметалась, точно попавшая в плен волчица, билась, шипела, рычала и мотала головой. Пусть попробует усмирить! — Заткнись, дура!.. Снося друг друга с ног, они сцепились в борьбе: пуще прежнего царапали друг другу лица, хватались за плечи, оттаскивали за одежду, — от подола с глухим треском оторвался небольшой лоскут. Рукав мужской рубахи опасно захрустел в ответ. Ещё! Линн сражалась изо всех сил, но бастарду удалось оказаться у неё за спиной. Мигом обхватив девичью талию одной рукой, Рамси крепко зажал ей рот другой и потащил прочь — трава шла волнами под ударявшими по ней пятками. Со всей силы Линн укусила пальцы бастарда — солёно-металлический привкус осел на языке, а сам он зашипел да встряхнул её, больно сдавив рёбра. Была бы в теле Дреи — уже хрустела бы косточками. Животное желание ощутить во рту чужую кровь полыхнуло, оставив больной ожог. — Отп… Отпусти меня! Ты слышал… мх-мхм… — Я тебя прирежу, если не заткнёшься, — рыкнул Рамси ей на ухо, но этим ничуть не угомонил. Одичав, Линн хваталась за ветки, срывая влажные листья, царапала мужские ладони и пальцы в попытках отодрать их с себя, и била головой назад, мешая бастарду идти и мечтая угодить ему в нос. Она чувствовала, что если не высвободится, произойдёт непоправимое. Ужасное! Ей мерещился топор, ударявший по темени, и и силки, давившие конечности. Поэтому Линн кричала, снова вырывалась, ударяла кулаками по чужим предплечьям — Рамси только отплевывался от попадавших в рот волос. Линн чувствовала, что вся она уже в мыле, но сопротивлялась только пуще. Убежать. Скрыться. Спастись. Иначе наточенное лезвие разрубит на части, силки пережмут жилы, а крик издерёт горло. Вытащившись на крохотную поляну поблизости, сплошь усыпанную черникой и заснувшими цветами, Рамси с силой кинул Линн наземь. Жёстко ударившись о землю — слёзы брызнули из глаз — она тотчас же вскочила. Ублюдок! Рука сама собой взметнулась для пощёчины, и влажный, хлёсткий звук, как восторженный хлопок в ладоши, ножом воткнулся в тишину. Ладонь обожгло. Линн распахнула рот, чувствуя жгучее покалывание в пальцах, но отрезвление было только лишь слабой струйкой воздуха, не способной разогнать душный жар. Голову Рамси повело вправо. Он поражённо моргнул, глаза сверкнули светло-голубым. Но вскоре бастард выпрямился, челюсти его плотно сжались, а щека горела ярко-розовым, странным подобием румянца. Испарина поблескивала на лбу. Рамси приблизился так медленно и напал так неожиданно, что Линн закричала во весь голос — он дёрнул за волосы, намотав их на кулак. Глаза бастарда сверкали недобрым огнём, таким ужасающе горячим и свободным, что роговицы Линн обожгло до слёз. Запоздало вскрикнув, она ударила кулаками по мужским плечам; принялась выворачиваться, а затылок всё пронзало болью от натяжения. Дышать, казалось, было уже нечем. Они завозились с новой силой. Рамси хлопнул по девичьей щеке в ответ — так, что голову мотнуло, а лицо обарилось кипятком. Разозленная до предела, Линн вцепилась пальцами ему в волосы; бастард в ответ вывернул ей левую руку и толкнул к дереву — там они, шипя и рыча, вновь спутались в борьбе. Визг. Хрипы. Перед глазами всё размазалось, и забылось всё: даже каменные стены Винтерфелла, даже Эндрю, даже королева Серсея. У него кудри и рубаха — всё было влажным и скользило в пальцах, так что Линн не могла зацепиться, чтобы выдрать хоть клок. Она снова взвизгнула — он рыкнул «заткнись». Удар. Ещё один. Рамси пытался захватить её руки, боком вжимая в дерево, но Линн не поддавалась, моталась из стороны в сторону, выворачивалась и царапалась. Охотничий пес никак не мог прокусить горло зверю. Оба взмыленные, распаленные и остервенившиеся от сопротивления, они бились с жестокой яростью. Горячие губы ненароком мазнули по девичьему рту. Кинувшись друг на друга в очередной раз, они столкнулись зубами. *** Всё было не так, как он представлял. Королева обещала помочь. Королева ослепительно улыбалась и кивала. Теон лежал на кровати без сна, одетый, не снявший даже сапог, собранный, готовый вскочить и выбежать вон: он вслушивался в суетню и возню в лагере. Огни, проплывавшие мимо, были жёлто-оранжевыми пятнами по ту сторону палатки. Всё началось со слов, певучих, похожих на предзнаменование бури — так цветы, кажется, пахнут вкуснее перед дождём. «Я просила позвать леди Эстерлин, где же она?». Теон услышал бы их, даже будь его уши заткнуты ватой, и вскочил на ноги, чтобы сесть обратно через мгновение. «Мы не рады этой помолвке, — говорила Её Величество ему, — произошли некоторые недоразумения… Получишь желанное, если поможешь мне». Он помог. Линн ведь хотела, чтобы он решил эту проблему? Теон поморщился: едва ли она хотела мотаться по лесу, правда? Ничего плохого с нею не случится. Она простит. Что-то шло не так: слуги сновали по лагерю с двойною силой, крики становились резче и громче, кто-то поехал проверять лес, — Теон сел, уперев локти в колени, и с силой провёл руками по лицу. Королева сказала, ему сообщат, когда следует поехать самому. Он станет героем в глазах короля и Неда Старка, спасителем угодившей в беду девы, и тогда попросит достойную награду: руку леди Эстерлин и возвращение на Железные Острова. Жизнь станет совсем похожа на сладкую песенку. Но что-то пошло не так — Теон чувствовал в воздухе, пропахшем салом, которым смазывал лук. Он не знал, сколько времени провёл вот так, маясь да пощёлкивая суставами пальцев, разминая шею да приглаживая волосы. Но потом крики вдруг смолкли. Затем они взвились языками пламени до небес, облизав кучные облака. Теон вскочил. Нет, нет… Его должны позвать, он должен был подобрать Линн в положенном месте! Нога споткнулась о край полотнища, когда Теон вышел из своей палатки, чтобы обнаружить, что никто и не думал его искать. Скопление людей чернело, кишело у королевского шатра, синие от лунного света лица оборачивались друг на друга, шептали что-то с круглыми, шальными глазами — точно какой-то страшный сон. Некая процессия шла сквозь их нестройные ряды. Теон протер глаза ребром ладони, зажмурился и открыл снова. На немного подгибающихся ногах он направился туда же, растолкал кого-то локтями, пнул кого-то под колено, оттащил за длинный рукав. Он увидел только край зелёного платья, свесившийся лоскутом — тот тут же исчез под полотнищем шатра, а следом вошли помятые королевские гвардейцы. «А у этого-то видок, а?» «И девица не лучше, вся изодранная…» Теону стало тошно. Ощущение допущенной ошибки встало кислым комком в горле, а губы с трудом держали привычную улыбку: прокололся. Он прокололся. Всё пошло не так. Он смог подойти совсем близко, притулившись меж двух длинноносых фрейлин: из-за непрочной стены палатки слышались голоса. Порыкивающий бас короля Роберта. Полный превосходства, полный злости голос королевы Серсеи. Потом Теон с смятением распознал голос болтонского бастарда, этот отвратительный хрипловатый тон — он говорил что-то долго, но Грейджой не мог достоверно понять ни единого слова. Как бастард окончил, двое гвардейцев со смурными лицами вышли из шатра — ротозеи облепили их, как мухи политое медом блюдо. Ответом на все их вопросы было только молчаливое покачивание головой да мрачные переглядывания. Теон вздрогнул, когда чья-то рука за плечо сдвинула его в сторону: Русе Болтон едва взглянул на помеху перед собой. Но Грейджою недолго оставалось стоять так и подслушивать: двое королевских гвардейцев нашли его в толпе и велели явиться. Он видел, они отошли к деревьям, где были привязаны кони, сели верхом и направились в лес. Что говорить? Улыбка начала откровенно дрожать, поэтому Теон решил ненадолго снять маску бахвальства — ему отчего-то вдруг стало страшно. В королевском шатре свет казался красноватым из-за цвета ткани, а тени на лицах были розовыми. От свечей поднимались тонкие белёсые струйки дымка, запах таявшего воска настойчиво полз в ноздри — вызвал бы желание чихнуть или зевнуть, если бы не всё остальное. Роберт Баратеон восседал в широком, обитом алым бархатом кресле, растрёпанный, нахмурившийся, метавший горячие от ярости взгляды из-под кустистых чёрных бровей. Его толстые пальцы крепко сжимали подлокотники. Королева Серсея стояла подле; прямая, золотая, как струна, смотрела она на всех горделиво и свысока. Джоффри со своим уродливым Псом аккурат у ноги. Карлик Ланнистер — выражение его было так сложно, что Теон не мог даже понять, что оно обозначало. Пятеро гвардейцев, несколько служанок, притулившихся по углам, Джори Кассель и Лью, трое винтерфелльских людей, Айлин с лицом совершенно омертвелым. От напряжения горчило в горле. На коленях перед королём застыли двое. Первой, кого Теон заметил, была Линн. Без обуви, в изорванном платье, со спутавшимися волосами — она даже не обернулась на дуновение ветра, влетевшее вслед за его ногами. И ненавистный болтонский бастард — рубаха на левом его плече оказалась разорвана, и края темнели от крови, а посередине влажно поблескивала гранатами и рубинами уже подсохшая рана. От плохого предчувствия по затылку Теона пробежала дрожь, тут же превратившаяся в онемение под взглядом Роберта Баратеона — железнорожденный скованно поклонился. — Ваше Величество. — Хрипло выдавил он. Пальцы Линн на подоле сжались. Карлик Ланнистер пристально уставился в лицо, буравя взглядом. — Теон Грейджой был тем, кто раскрыл мне глаза, Роберт. Пускай он расскажет то же, что поведал мне, и тогда ты убедишься: эта девочка — чрезвычайно порочное создание… — От каждого слова шестерёнки у Теона в голове замедляли ход. Сердце забилось выбросившейся на берег рыбиной. — Немудрено, что её жертвой стал ещё один многообещающий молодой человек. Подойди. Каждый шаг был неловок. Теон остановился по сторону королевы, справа от Линн: её профиль был бледен, глаза немигающе смотрели вперёд, а губы кривились разочарованием и горестью. В том, как она мелко кивнула самой себе, Грейджою показалось извращенное принятие. Но она не посмотрела на него, даже мельком; только ублюдок глядел за двоих. Теон стиснул ладони за спиной. — Расскажите, лорд Теон. — Велела королева, метнув зелёный взгляд. Принц Джоффри у неё за плечом заинтересованно придвинулся ближе. — Вы поведали, что неоднократно встречались с этой девицей наедине, это правдиво? Линн лишь немного приподняла голову. Жёлтый свет ласкал царапины и красные разводы у неё на щеках. — Правдиво, Ваше Величество. — Вы говорили, что эта девица допускала вольности в обращении с собой? — Говорил. — Колко улыбнулся Теон, немного выпрямившись, почуяв некую шутку. Взгляд королевы вдруг напомнил ему об обещанном, вселив уверенность да испепелив сомнения, страхи и ненужные сожаления. — Да… Допускала… Неоднократно. Теон видел, как Линн дёрнулась всем телом. — Прекрасно! — Серсея самодовольно вздохнула, стрельнув глазами в сторону своего мужа-короля. — И, как вы думаете, — королева обвела взглядом всех присутствующих, — почему леди Эстерлин оказалась нынче в столь… сомнительном положении? Поднеси. — Один из гвардейцев у входа приблизился, громыхая доспехами, и протянул руку Её Величеству: из зажатых пальцев выскользнула алая лента. Теон сглотнул кислую слюну. — Она пришла в лес для встречи со своим дружком, и нужное дерево было помечено… Это лента твоей госпожи? Теон обернулся на Айлин, растерянно глядевшую на всех по очереди. Как мышка-полёвка, вдруг угодившая на змеиный пир. — Нет… Да. — Быстро поправилась она. — Да, Ваше Величество. Лицо короля Роберта мрачнело с каждым словом всё больше. — Говори, зачем пошла в лес? — Взревел он, обратившись к Линн, вскинувшей голову. — Теон… Теон Грейджой позвал меня. — Серсея в ответ на это довольно и шумно вздохнула, а щёки короля опасно раздулись. — Он обещал показать мне нечто интересное, но обманул и не пришёл, Ваша Милость! Его слова не… — Конечно, не явился! Мальчика измучила совесть, и он пришёл ко мне. — Ощерилась львица, поигрывая с нанизанной на коготь добычей. — Я позвала леди Эстерлин для разговора, но её и след простыл! Видно, она… Взмах мясистой ладони остановил послушливую да журчащую речь. *** И ещё раз. Столкнулись, искусали друг другу губы — земля заскрипела на зубах — пока пальцы не сжали девичий подбородок, и горячий язык не проник настойчиво в её рот. Тогда Линн подумала, что захлебнётся или распадётся на части: под ложечкой у неё засосало, в ладонях появился жар, в локтях — слабость. Влажные волосы скользили сквозь пальцы, горячея от сильной хватки. Рёбрам в груди стало тесно от того, как лёгкие раздулись без дыхания. Линн не думала и не помнила ни о чём, только чувства её вдруг оголились, заменив собою рассудок. Но она знала, чего желала. Алкала до тошноты, болезненного гула в висках. Пальцы на ногах поджимались от сладкой дрожи всякий раз, как их с Рамси языки сплетались, а сам он вжимался в неё крепче, с прежним ожесточением. Пусть делает, что хочет. Пусть заберёт всё, что должно быть его. *** От сдерживаемых слёз разболелась голова. Слова королевы обрушивались как обух топора, неумолимые, тяжёлые, — от них Линн истекала кровью. Она оказалась на свою беду среди чужаков. Чужаков! И каждый был чужд по-своему, точно от всякого человека в этом шатре её отделяла бездонная бездна, через которую не долетало даже эхо. Заставленная слушать, как один за другим «добрые друзья» готовятся предать, Линн с трудом держалась ровно, только поднимавшая волны боли гордость не позволяла пасть ниц к чужим ногам. Если они свернут с указанной Рамси тропы… Горло сжалось. Обман, похожий на башенку из тонких веточек, рассеется, а сами веточки превратятся в острые колья. Отчаянно смаргивая слёзы, Линн прослушала всё, что говорил Теон, не издав ни единого лишнего звука. Королева пообещала пронзить её три раза — вызвать трёх свидетелей. Мышцы в животе непрестанно сокращались от сильнейшего напряжения, а от унижения, настоящего, злостного, горячего, Линн чувствовала себя червём, угодившим под королевскую туфлю. Так оно и было. Суматошно перебирая в голове имена и лица, она пыталась угадать, кого позовут ещё, чтобы погубить её — неужели принц Джоффри станет позориться и расскажет, как сводил сплетни с милой… Линн обмерла. Её качнуло — стояла бы на ногах, уже оступилась бы и упала. Санса. Милая Санса, она непременно испугается и уж точно не станет лгать, и тогда королева Серсея восторжествует, а её грязный секрет так и останется похороненным в чужой глотке, не посмевшей решиться на поступок. Увлечённая суетливыми, мрачными размышлениями, Линн только вполуха слушала, как вызывали для допроса Айлин. Она уже была здесь, когда их схватили, перепуганная и посеревшая лицом, и едва не кинулась навстречу. — …выйди. Говори, была ты свидетельницей бесчестию своей хозяйки? Концы слов весомо тяжелели. Айлин переспросила, замялась — от этого надежда невольно вспыхнула в груди Линн, но ей суждено было вскоре быть растоптанной. Королева Серсея была настойчива, как хищница; подходила к жертве с разных сторон и в конце концов получала своё: Айлин прошептала тихое «да, может быть». Линн обреченно закрыла глаза. Рамси по левую руку от неё выдохнул со сдавленным смешком, и Линн увидела, как он немного покачал головой. «Что может девица делать с мужчиной в лесу?» Она слепо смотрела на сапоги короля Роберта, его мыски, чуть испачканные грязью, перепутавшиеся узлы шнуровки, ровнёхонькие, крепкие швы. Когда принц Джоффри предложил позвать леди Сансу, измождённое тело Линн разом напряглось, как перед прыжком, а сердце затрепетало в груди заточенной в клетку пташкой. «Леди Эстерлин несколько… заплутала. На её счастье, миледи кричала так громко, что я смог её отыскать. Пошлите своих людей к западу от охотничьей тропы, пусть идут вдоль ручья и найдут медведя, которого мне пришлось оставить. Его шкура — ваша». *** Твоя невинность станет подарком для мужа. Только тяжёлое, сбитое дыхание рвалось изо ртов, пока руки дёргали ворот, шнуровку жилета, лиф платья, задирали юбку; меж ног стало влажно, словно красный цветок не в срок распустился. Линн чувствовала себя колеёй, по которой стремительно проехала телега, расквасив от сих до сих. Она была рада размыться: опасный железный запах заставлял привставать на лапах, словно завлечённую волчицу. Когда Рамси оторвался от её измученного, онемевшего рта — со звонким влажным звуком — его взгляд был алчущим, голодным и жарким. Черника смялась под телами, оставила на одеждах синие, фиолетовые и пунцовые пятна, сладкая, пьянившая лучше борского вина, запуталась в волосах. Поцелуи были жадны и жестки, как удар тонкой веточкой по губам, рассекающий до крови. Пальцы сделались неласковы, превратившись в лютоволчьи когти. Гнёт вожделения, самый безжалостный из возможных, развёл в стороны бёдра, сделал воздух упругим. Сдавленный стон вырвался из Линн, когда Рамси стащил верх платья к талии, приласкав горячо и походя, и сразу после крепко поцеловал раскрытые, готовые губы. *** — Вся твоя семья явится, чтобы нести этот бред? — На грани слышимости проговорил Рамси, едва открывая рот. В ответ только дёрнулся уголок девичьей губы, немного уйдя вниз, да выдох задержался на пару мгновений. Мыщцы плеча ещё подрагивали, сжимались от боли, и только редкое дуновение сквозняка иногда холодило рану. Воздух казался совершенно спёртым. Бастард поморщился, немного переступив на коленях и только подивился выдержке Эстерлин — уж та-то застыла прямо, как обнажённый меч. Рамси не заметил, чтобы хоть одна слезинка сорвалась с её ресниц с тех пор, как они въехали в лагерь. Обвинения лепились прямо из сора под подошвами. Может, ей и стоило бы пасть королю в ноги… Тот хмурился, зыркал исподлобья, недовольно двигал багряными щеками, как бы пережевывая услышанное, но верить всему не спешил. Выглянув искоса, Рамси увидел, как Эстерлин стиснула челюсти, поджав искусанные губы, как тяжело сглотнула и быстро заморгала. По устеленной коврами земле скользнул холодок — то вошли люди. *** Ты должна держать лицо. Болезненный вскрик сдержал только чужой язык во рту: всё тело воспротивилось вторжению, и со следующим толчком Линн прикусила Рамси язык. Руки её уперлись в плечи, пытаясь столкнуть тяжесть чужого тела, но бастард только сдвинул их себе на спину. Вспышка! Кроваво-алая под зажмуренными веками. Каждое настойчивое движение посылало в плоть волны томительной, ноющей боли. Дыхания не хватало, грудь тёрлась о ткань рубахи и горела огнём; вновь стало слишком много всего. Тело саднило, горело и сжималось, уподобившись вырванному из груди сердцу. Оттягивая одной рукой волосы на затылке бастарда, а другой стиснув его предплечье, Линн широко раскрыла глаза и запрокинула голову. Смазанный звук легко вылетел из губ. Едва ли в её пустой голове было осознание того, что происходило. Звёзды неясно проступили сквозь сероватые облака. Листья в вершинах мерно шумели, и летали маленькие чёрные птички с белыми брюшками; вокруг пахло цветением, пряным багульником и новым, странным запахом. Толчки в девичьем теле стали разнузданными, ладонь жгла её правое бедро — то, где ещё сочился кровью неглубокий порез. Влажные звуки, так похожие на те, какие она однажды услышала, смешивались со сдавленными стонами, шипением и шорохом травы. Линн закатила глаза, подставляясь под грубые ласки и горячие губы. *** Шорох раздвинутых полотнищ на входе едва не потерялся в гуле крови, звучавшем в ушах, подобно приливающим волнам. Тут же нежный голосок испуганно залепетал о том, что ничего не знает, а тихая поступь смешалась с шумом мужских сапог. Сладкий цветочный аромат проплыл мимо. Забрался Линн в самое сердце и оплёл его медной леской, режущей, как нож. — Не бойтесь, леди Санса, — тихо и любезно проговорил Джоффри, — ваша сестра совершила отвратительный проступок… Мы хотим, чтобы вы повторили для Его Величества всё, что когда-то уже рассказали мне. — Не бойся, дитя. Говори правду. Молчание Роберта Баратеона было весомее всяких слов, а тяжёлый взгляд потемневших глаз отразил чувства лучше любой интонации. Санса. Линн не сдержалась впервые и оглянулась на сестру с безмолвной мольбой. «Молчи, — говорила она про себя, смотря в голубые глаза, похожие на талые льдинки, — прошу тебя, молчи. Не раскрывай рта, Санса!» — Я… — Она запнулась. Сглотнув слёзы, Линн отвернулась от Сансы и вновь пусто смотрела вперёд, замечая только, как колышутся тени на тканевых стенах шатра, похожие на первобытных чудовищ из сказок Старой Нэн. Старая Нэн, мама, септа Мордейн, все они узнают! Низ живота скрутило. — Я действительно сказала Его Светлости, что думаю, будто Линн влюблена в Теона… — И на чём основаны твои слова? — Резко спросила Серсея, сверкнув белыми зубами. — Не стесняйся, говори как есть. — Я… — Снова пауза. Взволнованный вздох. — Я слышала, что Теон Грейджой говорил о том, Ваше Величество. — А что дало повод судить так? Как вы думаете, леди Санса? Повисло напряжённое, жаркое молчание. Королева красноречиво усмехнулась, шикнув «видишь», и кичливо сложила руки перед животом, распрямив плечи да подняв подбородок. Линн не нужно было смотреть, чтобы видеть, как губы у Сансы чуть затряслись, а глаза увлажнились. Слева от себя Линн услышала едва уловимое «дура», произнесённое на выдохе, и неясно было, кому именно оно предназначалось. Нет. Они должны ей поверить! Нужно только… Взгляд Линн судорожно заметался по королевскому шатру. Ковры. Доспехи. Постель. Кресла, лук, меч, сундуки, стол, подсвечники… Неровно горящие огненные головы на плачущем воске. Они приветливо покачивались, и Линн почувствовала, как в груди у неё снова рождается решимость и голос, прежде пропавший, как скоро начинают бег мысли. Стыд, вина и отчаяние притупились от всепоглощающего страха. — Разве нужно ещё что-то, Роберт? Ты сам всё видишь… Это измена. Это величайшее оскорбле… — Ваше Величество! — Линн вскочила, тряхнув головой и воздев на короля Роберта слезившиеся глаза. Она никогда ещё не молила богов так отчаянно, как теперь. Приоткрытые губы дрожали, уголки их опасно подёргивались. Его Величество брезгливо, с отвращением и подозрением рассматривал её попорченный наряд, пышная, чёрная борода его подергивалась, пальцы ритмично сжимались и разжимались на подлокотнике. — Говори. — Рыкнул он. Сапфиры в глазницах короля при этом помрачнели. — Ложь, Ваше Величество. — Тихо, но твёрдо отчеканила Линн. Звеневший от величайшего напряжения голос поддавался ей с трудом, и слова кололи язык, заставляя сглатывать кровь. — Я уже сказала вам, что безвинна! Все они лгут, разве вы не видите? — Она тяжело сглотнула, сотрясшись всем телом. Робость делала колени мягкими, а пристальный взгляд короля ощущался точно острие у яремной вены. — И я могу сказать вам, почему… Её… Её Величество позвала Теона Грейджоя, но он пленник; он оговорил меня, потому только, что рассчитывает получить освобождение. Любую ложь родят его уста для возвращения домой… Вспомните, разве не воевали мы против его семьи? Внутренности сжимались, перемешивались, превращались в кровавую кашицу. — Потом вы изволили дать слово моей служанке; но вам ли не знать, Ваша Милость, как… — Зубы застучали. — Как они падки на красивую жизнь? Айлин солгала, чтобы угодить вашей королеве-жене и уехать поскорее в столицу с новым женихом. Моя сестра Санса врёт, потому что мечтает занять моё место; принц Джоффри полюбился ей, Ваше Величество — она желает стать его женой и рожать златовласых львят!.. Линн заставила себя умолкнуть, стиснув зубы да впившись ногтями в мягкую плоть ладони; взгляд короля красноречиво метнулся к Рамси, указательный палец постучал по подлокотнику, и Роберт Баратеон прорычал: — А он? — Слюна немного брызнула ему на губы и бороду. — Тоже лжец? Она тяжело сглотнула. — Да, Ваше Величество. — Протолкнула Линн сквозь зубы. — Он лжёт. Это я ранила его. Оттого… Оттого, что напугалась, какие вещи может совершить мужчина с женщиной, напуганной и оставшейся беззащитной в ночном лесу. Казалось, она слышала, как плавится воск свечей и как дышат собравшиеся в палатке люди; одобрительный смешок лорда Тириона, едва уловимый, коснулся слуха, как щекотка дружеской шутки. Король Роберт хмыкнул, отведя взгляд, и устало оперся лбом о ладонь. Предчувствие боли охватило Линн боязливой дрожью. — И кто тогда не лжёт? Ты одна, так что ли? Содрогнувшись всем телом, она подлетела к трёхлапому подсвечнику, чтобы выдернуть из крепления толстую свечу — огонёк зыбко дрогнул от движения. Желтый свет его лизнул лицо. — Ваша Милость! Я клянусь всеми Богами, Старыми и Новыми, — она занесла правую ладонь над огнём: горячая надсадная боль тут же велела убрать руку, но Линн не поддалась. От жалости к себе, от отвращения к себе и безысходности опустевшая душа её рвалась в метаниях. — Что не совершала ничего из того, что было сказано. Что обвинения ложны! Она опустила ладонь ниже. Огонь опалил кожу. Крик разбился о клацнувшие зубы, а следующие слова дались с трудом из-за сдерживаемого болезненного вопля. — Клянусь жизнями моей семьи, что невинна. Я… Я прошу вас только о милости, Ваше Величество. Мои слова истинны, клянусь! Всю руку свело нещадной болью. Слёзы, евшие глаза, пуще покатились по щекам: сквозь кровавую пелену, застившую взгляд, Линн уже ничего не видела. Запах горелой плоти жёг ноздри, но она вдыхала его с жестоким, извращенным удовольствием. Она слышала, как Серсея остановила двинувшегося гвардейца, как лорд Тирион сказал, что всё это лишнее; но потом все смолкли. Линн чувствовала — все смотрели на неё. Время потянулось непомерно вязко и мучительно, только крик стоял уже в самом горле, а боль сковывала всё тело разом. Тогда она поняла, что вскоре упадёт без чувств. *** Хруст веток раздался совсем неподалёку. Остановившись в полудвижении, Рамси так и не дотронулся до её губ, а Линн замерла, совершенно похолодев: ветер показался ей ледяным, трава под головой невыносимо сырой. Не зверь, не птица — это прозвучал человеческий шаг. Напряжённые взгляды встретились, пелена истомы исчезла из них. Небрежно натянув лиф на девичью грудь, покрывшуюся крупными мурашками, Рамси повернул голову в сторону звука. Бёдра Линн по-прежнему были разведены, невыносимый жар пылал внизу живота — эта его… твёрдая часть тела ещё находилась в ней. Сердце пропустило пару ударов, а потом забилось с немыслимой силой. Даже отвратительная боль, когда Рамси наконец покинул её тело, не привлекла внимания Линн. Оба не произнесли ни звука, поспешно подтягивая на себе одежду, утирая влажные губы да настороженно выглядывая преследователя в густой зелени леса. Где он? Хруст никак не повторялся, но каждый звук теперь казался подозрителен. — Тихо. — Шикнул ей Рамси, сжав запястье, а Линн обнаружила, что едва ли может теперь смотреть на него. По ногам размазалось что-то отвратительно влажное, щёки полыхали от стыда, а осквернённое лоно саднило и болело. — Он слева. Помнишь, откуда мы пришли? Линн медленно кивнула, глядя мимо обратившегося к ней лица бастарда. Неестественное опустошение внутри показалось убийственной воронкой, и Линн с замиранием поняла, что Рамси сотворил с нею: он поломал всё! Он сделал отвратительное, отобрал нечто важное, как руку или ногу, и теперь пустота в этом месте чернела, травила кровь. Дрожавшей рукой Линн натянула рукав выше на плечо. С силой провела ладонью по шее, пытаясь стереть невидимые следы прикосновений: теперь всё казалось мерзким и страшным. Горячие слёзы стыда и смертной обиды ели глаза. Её унизил, втоптал в грязь какой-то бастард — обошёлся, точно с… Точно с деревенской потаскухой. Комок застрял у Линн в горле, мешая сглотнуть погорчевшую слюну. Теперь уже настоящая ненависть и глубокое отвращение копились в ней, разливаясь под кожей кипящей волной при взгляде на Рамси. — Принеси-ка мне лук. — Он застыл на одном колене, плавно и тихо вытаскивая нож из сапога. Сине-фиолетовый черничный след у него на предплечье служил меткой порока. Нет. Ни за что. Линн медленно поднялась. Расслабление в мыщцах казалось ей противным, а всё тело ныло, как после затяжной, полной жара болезни. «Вот чего стоила твоя честь, — издевалась она над самой собой, — теперь-то он, конечно, доволен. Столько гордых разговоров ты вела, чтобы лечь под сына прачки в грязной траве». Неловко переступая через ветки и мелкие кусты, Линн пыталась собрать себя обратно. Но теперь один кусок не подходил к другому, и ей оставалось только горько оплакивать своё девичество. Крик позади заставил подскочить. Слизь забилась в носу, слёзы испуганно капнули в вниз. Кровь хлынула вон из тела, едва не подкосила неверные ноги и скрутила нутро. Неужели вновь придётся бежать? Напуганная до полусмерти, Линн подобралась и скользнула меж деревьев, едва не упав рядом с отброшенным на землю колчаном — только колено ободрала. Тело Эндрю красноречиво лежало рядом. Убийца. А если бастард и её убьёт? Линн стиснула зубы, остервенело коря себя за дурость. Как она могла? Как сумела пасть так низко? Боги должны были затуманить ей разум и подселить ужасающие намерения, чтобы такое произошло! Нет, она не сможет жить, зная, что где-то веселится свидетель и виновник её позора, её палач — что он весел, он счастлив и наслаждается жизнью, вставшей ей поперёк горла. Лучше бы он убил её, чем сделал это! Лучше бы его не было здесь! Слабые пальцы подхватили лук, вытащили только одну стрелу из колчана; лишившееся хоть бы единой здравой мысли тело понесли обратно подкашивавшиеся ноги. Вопль обогнул стволы, ободрал с деревьев кору, а с девичьего лица — кожу. С трудом собравшись, Линн подошла ближе на полупальцах, опасливо выглянув из своего укрытия. И дрожь ужаса сотрясла её. Новый безумный крик всколыхнул траву. Она видела только часть, перерезанную ветвями, но и того оказалось достаточно: бастард склонился над обезоруженным противником, оскалился, а острие его ножа вонзилось чуть глубже в кожу под чужим глазом. Алая полоска обнажившегося мяса, неровная, рваная по краям, истекала кровью на воспаленной скуле. Мужчина выл и дергал ногами. Сквозь пальцы, прижатые к боку, сочились багряные ручейки. Игриво наклонив голову, Рамси что-то сказал ему. Мужчина замотал головой. Бастард осклабился. Движение — он натянул нижнее веко, многообещающе расположив нож у самого глазного яблока. — Ну, теперь поболтаем? Кто послал тебя? — Ни… Никто не!.. — Речь его прервалась криком — острие царапнуло красноватую изнанку века, полилась кровь. Звериное удовлетворение Линн с отвращением увидела в лице Рамси. Тошнота подступила к самому горлу. Только всепоглощающий ужас сдержал её. — Коро… Королева! Королева послала! Деньги дала, много!.. Хватит, хватит!.. Она прикусила язык. Онемевшая, не почувствовала даже боли — только солёную кровь. Вот, кто он такой. «Смотри, — велела она себе, — смотри, идиотка. Получше! Насладись зрелищем». Зверь под личиной человека. Вопли разрывали воздух на части, только бастард радостно, азартно улыбался, высекая свою подпись наточенным лезвием на чужом лице. Тогда Линн медленно, заторможенно подняла лук, ведомая только наитием. Вставила единственную стрелу в тетиву, натянувшуюся с едва уловимым треском; предплечья мигом заныли от усилия, которое она едва смогла совершить. Сквозь заволокшие взгляд слёзы Линн постаралась прицелиться, как он учил - воспоминание это отдалось бы сладостью в той части её души, которую бастард теперь украл себе. Пусть выкинет, раздавит сапогом, перетрёт в пальцах. Она уже готова была выстрелить, когда Рамси вдруг резво обернулся, и натяжение непроизвольно ослабло. Слеза из подергивавшегося правого глаза запоздало капнула на щёку. — Нашла? — Зубасто улыбнулся бастард, сделавшийся похожим на бешеного пса, брызжущего слюной. Бледные глаза зловеще сверкнули исподлобья. — Умница… Он оставил свою стонущую жертву и пошёл к ней. Стрелы Линн не опустила, а глядела в лицо Рамси опасливо, отслеживала каждый шаг и всякий жест — он поднял ладони, в одной из которых лежал окровавленный от острия до рукояти ножик. Страх стянул внутренности. Жестокое, безумное веселье окутало бастарда плотным покрывалом, морозившим, как самая безжалостная зима. Мужчина стонал от боли, и Линн, позабывшая о том, зачем он очутился в этом лесу, изнывала от жалости к нему и себе, и необъяснимого страха. Воздух в носоглотке рвался. — Не подходи! — Отчаянно выпалила она. — Не то я выстрелю! Рамси показушно закатил глаза, откровенно ухмыляясь. И сделал шаг. Напряжение в задрожавших локтях. Натяжение. Треск. Выстрел почти вслепую — свист и изумленный, болезненный звук. Когда Линн сумела раскрыть глаза и проморгаться от слёз, она ахнула: бастард зажал пальцами левое плечо — ладонь его тотчас окрасилась густой, вязкой кровью. Нет-нет-нет! Теперь он наверняка убьёт её: бешеные псы кидаются яростней на того, кто бросит в них палку. Тяжело дыша от страха, заставившего зацепенеть, Линн стискивала древко лука, как будто оно могло помочь ей, и вся дрожала, уже готовая пасть ничком и молить о пощаде. От внезапного смеха ей поплохело. Она решила, что утратила рассудок. *** Застоявшийся воздух всколыхнулся. — Роберт! Что происходит?! — Даже оклик отца остался для неё незамеченным. Линн давяще, полным жгучей боли взглядом смотрела в лицо короля. Горючий ожог расползался по её ладони, а кожа невыносимо болезненно сходила, комкалась, как смятый шёлк, брошенный в костёр. — Линн! Прекрати всё это сейчас же. Это не лезет ни в какие ворота, Роберт!.. — Тихо, Нед. — Неестественно спокойно для самого себя вымолвил тогда Роберт Баратеон. — Не мешай своей дочери показывать характер. Тающий воск обжигал левую руку, стекая по пальцам вниз, крепко сжатая свеча плавилась. Сил терпеть больше не было. Меж стиснутых зубов стал пробиваться отчаянный скулёж, и только его — не слова отца — Линн слышала. Вместе с кожей горело её сердце, морщилось и истлевало. Она видела, как скривила нос королева Серсея, как брезгливо хмурился Джоффри; Санса плакала, Айлин казалась готовой свалиться без чувств, но в синих глазах короля виднелось молчаливое одобрение. Уголки губ немного растянулись в кривой, уродливой улыбке. — Хватит! — Восклик Робба показался Линн далёким гулом колокола; только когда огонь потух от его резкого движения, она опомнилась. Заморгала и вскрикнула от полыхнувшей с двойной силой боли; запах жжёного тела уже забился в ноздри до тошноты. Искалеченная, всё ещё словно объятая пламенем рука ходила ходуном. Робб осторожно взял её за предплечье и перевернул — Линн услышала, как королевские фрейлины ахнули, закашляли гвардейцы, а уста Робба не выпустили скопившегося воздуха. Алая кровоточащая рана расползлась в центре ладони, в середине наливались желтоватые пузыри, а безобразные ярко-розовые края растеклись по всей поверхности кожи. Ошеломлённая зрелищем, Линн не замечала того, что творилось вокруг. Как Нед Старк грозился отречься от поста десницы: будь у него значок, уже швырнул бы наземь, но нынче не было ничего, кроме слов. Как лорд Русе Болтон принялся холодно расспрашивать сына о случившемся. Как сморщилась королева Серсея, переглянувшись с карликом-братом. Как Сандор Клиган так и остался стоять, отвернув голову. Глядя на ожог, Линн самоуничижительно представляла, что так должна выглядеть вся она. «Это самое малое, что ты заслужила за свою ложь, — говорила она самой себе, — и за свою беспросветную глупость». Пальцы повреждённой руки дрожали. Тем временем Роберт Баратеон, разъярившийся от слов своего старого друга, поднялся, точно медведь на задние лапы — крупный, косматый и готовый растерзать неугодных на части. Плащ Робба тяжёло лёг Линн на плечи. Однако даже благодарность не могла она выдавить. Вся жизнь её переворачивалась перед глазами, как пронизанный червями пласт земли на лопате. Боль хуже телесной терзала измождённое сердце да натерпевшийся страха разум. — Тогда я назначаю двадцать плетей каждому винтерфелльскому воину, что не уследил за твоей девчонкой! По двадцать плетей этой бесполезной шлюхе, твоему грейджоевскому выкормышу и мальчишке-ублюдку! — Каждое слово ударило по Линн кулаком. Двадцать плетей. Каждому, кого она подвела и кого уличила во лжи… Содрогнувшись, она замотала головой, сбросила руку Робба со своего плеча и онемело отступила назад. — Нашему сыну было нанесено оскорбление. — Вновь взвилась королева Серсея. — Вы так просто оставите это, Ваше Величество? Король Роберт устало откинулся в кресле, глаза его нашли сжавшуюся под плащом Линн. Он задумался, приняв при этом такой вид, будто это было непомерно тяжко. Голос отца показался Линн целебным бальзамом: — Мы возвращаемся в Винтерфелл сейчас же, Ваша Милость. Но лишь на время смог мог он утолить боль. Едва она отвернулась, гулявшая по краю сознания истерика прорвалась сквозь хилые преграды и хлынула беспощадно, вывернув с корнем всё, что ещё оставалось у Линн в душе. *** Молчание этого утра можно было назвать траурным. Тяжёлое, душное, густое, оно сутулило плечи и наклоняло головы. Не так давно ты умоляла всего лишь не убивать тебя. Шаг. Другой. Третий. Неровный вздох. Я молчала долго, Ваше Величество, и я никому не сказала бы — во мне нет смелости, нет решимости для поступка. Посудите сами: пустые слова — вот и всё, что я имею. Ведь я не опаснее червя у вас под ногами… Она позволила себе застыть на несколько мгновений, пока мать с мягкостью не обхватила предплечье: нужно идти. «Кто ты есть, кем ты могла стать?» Отражение больше не смотрело с улыбкой, поглядело в ответ без выражения. Была бы ты умна, поняла бы, что убивать тебя проку нет. Сейчас — нет, но я не хочу быть убитой, едва ваша колесница исчезнет за воротами. Молю вас… Мать говорила что-то негромко, увещевающе и так славно, что хотелось заслушаться. Голоса вокруг шумели подобно листве на верхушках деревьев — её ветер начинал всегда качать первой, ей сообщал первые вести, ей пел самые нежные песни. Линн не видела ни единого лица, и чувствовала только, как толстая коса немного бьёт её по лопаткам. Вчера исполняли наказание. Приглушённые вскрики и щелканье плети, похожее на звук, когда ломается дубовая ветвь. Не хочу больше смотреть на эти сопли. Ступай прочь! У раскрытых, как врата в иной мир, дверей — крохотные пылинки лениво витали в них, даря обманчивое спокойствие — стояли две тёмные мужские фигуры. Линн свела лопатки, целясь взглядом в усевшегося на возвышении в зале короля Роберта; от тёплого, приятного веса материнской руки на предплечье расходилось ощущение спокойной тяжести. Но вскоре ещё более тяжёлое чувство клокочущей тревоги побеждало его. Красивые лица королевских фрейлин казались похожими на пираньи рыльца, голоса их походили на звериный вой, а звуки шагов представлялись отстукивавшим мгновения до гибели набатом. Светло-серое платье на Линн смотрелось почти белым, призванное подчеркнуть невинность. Она не сказала матери правды: ни про Теона, ни про погоню, и уж тем более ни словом не обмолвилась про Рамси, — и теперь леди Кейтелин готова была грудью и голыми руками защищать честь дочери. Линн кусала язык, не в силах ударить саму себя по лицу. Лгунья. Потаскуха. Королева Серсея будет права, когда сделает с нею то, о чём Линн старалась ненароком выведать у неё ночью. Она бы хорошенько посмеялась, если бы заглянула в принесённый ею пергамент — девственно чистый, не испорченный ни единым росчерком пера. Только Дрея спасла Линн от позорного разоблачения, забившись в дверь со всей силы да как следует напугав королеву-ланнистершу. Теперь Дреи с ними не было, потому горло перехватывало от волнения и страха. В голове вновь раздалось щёлканье плети. — Леди Старк, — немного наклонил голову лорд Русе. Линн застыла поодаль, зарекшись подходить ближе хоть на дюйм: глаза бастарда уже следили за нею, и знать их выражение она не хотела. Она не хотела ничего больше о нём знать, а лучше позабыть навеки, как уже старалась стереть в себе воспоминания той ночи. Так страшный сон непременно должно смыть водой. Лучший способ убедить всех в обмане — самой поверить в него. Линн стояла полубоком, отрешенно рассматривая, как жаждущие зрелища люди стекаются в зал: ещё бы, грязные слухи расползаются скорее иных. Будь, что будет, — решила она и глубоко вздохнула. Едва ли ей вновь дадут слово, а значит, ничего уже не сделать. Она слышала незаметные шаги, но решила делать вид, будто нисколько не заметила. Чёрная тень выросла по левую руку. Все мышцы в теле разом напряглись, подгоняя да веля ринуться прочь, как можно дальше, но Линн только вцепилась пальцами в подол — ладонь пронзило болью. Краем глаза она видела, как Рамси кисло усмехнулся. Казалось, он хотел сказать что-то, даже приготовился говорить, но всё-таки промолчал; неестественно ровная осанка бастарда была той же природы, что у Джори Касселя, и морщился от движений он столь же неконтролируемо. Линн с удивлением не ощутила ни малейшей жалости, ужаснувшись себе. Из зала вышли две фрейлины с колкими глазами и передали, что Его Милость, король Роберт, велит явиться для принятия решения. Дыхание вышибло из груди. *** Небо бледнело: тёмно-серые облака делались светлее, мягче и пушистее, вскоре решаясь слиться воедино с рассыпанными по ним звездами. Деревья отлепились друг от друга, обрели собственные очертания да перестали быть похожими на неведомых многоруких тварей. На зависть любой рыбе чаща нырнула в подернутое рябью облаков небо. Произошедшая перемена доставляла Рамси своеобразное удовольствие, правда уж больно мрачное: миледи теперь смотрела со страхом, тая за этой худой заслонкой злобу, говорила мало, а отвечала односложно и сухо. Хотя рассказ про королеву повеселил бастарда до глубины души… Эти южане — он всегда знал, что все они ужасные извращенцы, помимо того, что везут за собою жуткую вонь тлеющего под солнцем города. Отвязывая Кровавого да морщась от боли в плече, Рамси оглянулся. И тут же раздраженно цокнул языком: Эстерлин снова ощерилась на него неприрученным зверем, не понимающим слов, — бастарду начало казаться, что они ходят по бесконечному кругу, то и дело возвращаясь да проходя через одни и те же отметки на нём. И Рамси уж познал отметку получше этой. К концу горячей, сбивчивой речи Джеки уж совсем утух, безжизненно свесив кудлатую голову на грудь, а глаза леди Эстерлин сверкали от слёз. — Вы никому не должны говорить! Прошу! — Девичьи пальцы тискали его локоть, в который ещё стреляла боль от пульсирующей раны. В этот раз она сумела взять лук правильно. Умница. — Вы должны дать слово, что никому не скажете! Продолжить бы прямо с того места, где закончили… Интересно, а этот Джеки собирался подождать до конца? Было бы весьма любезно с его стороны, — Рамси саркастически хмыкнул себе под нос. Пожав плечами, он легко оседлал Кровавого, потрепал по черной гриве да устроился поудобнее, чтобы, осклабясь, протянуть руку миледи. — Я с тобой на одну лошадь не сяду. — Сердито процедила Эстерлин: ещё немного, и топнет ножкой. И снова! Рамси закатил глаза: расположение миледи было как ветер в поле — лови весь день, ничего не наберёшь. — Тебя вскидывает, да? — Едко прищурился он. — Неймётся? Могу привязать к коню за ногу — не придётся садиться. Бедный братец Домерик сошёл бы с ума ещё быстрее, оказавшись подле этой суки! Разве не сама она целовала его, раздвигала ноги да покладисто жалась к рукам? Но теперь миледи строила из себя скорбную опороченную страдалицу, что было совсем ей не к лицу, да то и дело проливала слёзы, шарахаясь прочь, гневно выглядывая из-под ресниц. Сама нарвалась, — удовлетворенно решил Рамси, — и поделом ей. Будет знать, что случается с заигравшимися высехами вроде неё. С полной обреченностью и отвращением в лице Эстерлин приблизилась, поставила ногу в освобожденное стремя, и с видимым усилием уселась позади — помогать ей бастард не собирался. Они двинулись прочь от того места, где в тени кустов развалился закоченевший медведь с матовыми глазами. Спустя какое-то время миледи пришлось-таки ухватиться за что-то, и ледяные девичьи ладони едва ощутимо легли Рамси на бока. А спустя ещё какой-то отрезок пути по кочкам, ямам, лужам и кустам Эстерлин, как будто сменившая гнев на милость, стала тихо расспрашивать бастарда о том, что он собирался сказать королю. «Ветер в поле», — снова подумал Рамси. *** Отец, спокойный, с ровным, выточенным из прочного бесстрастного мрамора лицом, стоял по левую руку от короля Роберта, справа сверкала золотом вышивки королева Серсея, возвышавшаяся над принцем Джоффри — его мелкие черты выражали странное удовольствие. По правую же сторону — лорд Тирион и сир Джейме, в глаза которого Линн теперь смотрела равнодушно. Тяжесть греха она успела познать тоже, а сказать теперь о том, что видела — значило выставить себя мстительной, безмозглой выдумщицей. Её наверняка не отправят к Молчаливым Сестрам, — вот и всё, что Линн могла понять, уже одурев от усталости. Шёпот журчал буйным ручьём по весне. Мать вместе с Роббом встали справа, немного ближе, должно быть, чем полагалось, и от их присутствия поджилки тряслись только больше. Линн страстно боялась допустить ошибку. Наконец, точно по наитию, журчание голосов утихло. Линн вздёрнула подбородок, зная, что выглядела нынче чище самой Девы. Да и бастарда причесали и приодели, чтобы хоть чем-то компенсировать его собачьи черты. Она тяжело сглотнула, предчувствуя недоброе. Но страшная минута, когда король Роберт должен был подать голос, всё ходила вокруг да около, не решая приблизиться; тогда вперёд, к вящему удивлению, ступила леди Старк. — Ваша Милость, — присела она в поклоне, а взгляд горел решимостью, — мне известно о случившемся недоразумении; я знаю и об обвинениях, предъявленных моей дочери. Если вы или Её Величество, или… принц Джоффри питаете сомнения в непорочности Эстерлин — мейстер Винтерфелла подтвердит для вас её невинность. Шелестом крыльев, хлещущих гладь небес, пронёсся шепоток и быстро схлынул, как волна. Линн обмерла. Она вскинула на отца умоляющий взгляд, что было мочи надавив на искалеченную ладонь — только боль согнала с сознания парализующий туман стыда и ужаса. Серсея искривила губы. Король Роберт, всем видом показывавший, что с трудом терпит эти дрязги, молчал, опрокидывая в глотку кубок за кубком. — Боюсь, это ни к чему, леди Старк. — Сладкий яд сочился с клыков златовласой львицы. — Наследник престола не может взять в жены девицу, чья честь отныне навсегда останется под вопросом. Несмываемый позор — вот, куда она привела их всех. Она, мечтавшая, чтобы глаза родителей светились от гордости, чтобы взгляды полнились уважением и любовью! Душа в Линн рвалась на части, такие лоскуты, которые нельзя уже соединить вместе. — Ваше Величество, разве солдаты не отыскали медведя, которого указал вам… лорд Рамси, кажется?.. — Негромко вступил лорд Тирион, и Линн невольно вскинулась. Но от Роберта Баратеона не последовало ни слова, ни взгляда; только королева Серсея живо взвилась, как подкормленный сухой травой пламень — самый яркий и чадящий: — Моему сыну было нанесено глубокое оскорбление! — Изумрудами, жесткими, но блестящими сверкали её глаза. — Ваша Милость, разве не будет справедливо, чтобы Джоффри сам решал судьбу предательницы? — Серсея сощурилась. — И того, кто помог ей, разумеется. Это был дурной, заволоченный едким душным дымом сон, только от него было никак не пробудиться. Джоффри и его блестящие жестокие глаза, и уродливые ямочки на его щеках. Королева, смотрящая на неё в упор с лицом победителя, добившаяся своего. Король — безразличный и пьяный, красный и широкий, как бочка. Лучше двадцать плетей, снявших со спины кожу, чем это. — Я хочу, чтобы он лишился титула! — Прогнусавил Джоффри, получив кивок отца, восседавшего бесформенной тучей. — Бастард недостоин зваться лордом. Поражённая, Линн смотрела, как Рамси переглянулся с лордом Русе, в глазах которого отчуждение сменилось раздражением. Нед Старк нахмурился, шагнул к королю ближе, а его дочь замерла в томительном ожидании своей участи. — Что до леди Эстерлин… И он остановился, выжигая зияющие раны, полные пара, в её лице. Прекрасный принц, светлый, как рассвет, самое лучшее, что могла она получить… Судьба, в которую она была закована, точно в гранитные плиты. Во рту Линн сделалось до колкости сухо, пальцы онемели от напряжения. Шальная мысль, что принц может выбрать ей в мужья Теона, проскочила и погасла, как стремительно упавшая звезда: нет, он отдаст её конюху или полотёру, или ещё кому-нибудь! Линн задрожала, вырисовав для себя самое худшее из унижений. С каждым мигом молчания она всё более подробно представляла себе, какой беспробудный ужас посулит ей Джоффри. Тот чумазый парнишка, приютившийся в самом углу. Уродливый Кори с похожим на раздувшийся прыщ носом, кончик которого словно готовился капнуть на землю — он притаился совсем неподалёку. Любой из королевских гвардейцев, не годившихся дочери Хранителя Севера в подмётки. Любой из кривозубых крестьян в залатанных портках и перевязанных бечевкой сапогах. Саймон, от которого всегда пахло тухлыми яйцами и собаками. — Пускай нечестивица выйдет за этого ублюдка. — Это невозможно, Роберт! Эстерлин — дочь Хранителя Севера и десницы короля, покуда ты ещё уговорил меня, это невозможно. Я не дам… — Ваша Милость!.. — Хорошо, тогда я возвращаю ему право на титул! — Подскочил принц, задребезжавший, как струна изящной арфы Домерика, когда мальчишеские пальцы соскользнули. — Но пусть выйдет за него! Таково моё решение, пусть будет так! Отец? Кубок. Глоток. Кивок. Чёрные волны схлестнулись над головой. В дальнем краю ловец жемчуга, выбравшись на берег, ощутил, как сухое горло его сжимается, а ноздри липнут друг к другу — он распахнул рот, но дуновения воздуха не почувствовал, и только пронзительный холод смерти объял его; состоявшие из морщин пальцы разжались: крупные ягоды жемчуга скользнули в тёмный песок. Солнце жгло остывавшую плоть.