Волчьи ямы

Телега трясется, тюки валятся с неё, но ничья рука не держит — «уехать, только бы уехать» — вот какие слова повторяет моросящий дождь, вот что притаилось в опущенных глазах и ладонях, что жмут к себе детей. Да, уехать. Томми знает, никто не попросит его остановиться. Он утирает грязным ребром ладони веки, и грязь попадает в глаза, жестко колется, мешая глядеть. Он хлещет вожжами. Он не оглядывается. Томми знает всех, кто у него за спиной. Семейка старой Молли, портнихи, которая много лет обшивала их лордов; сама она, сделавшаяся совершенной бабкой, трясется рядом с ним на тюке соломы и молчаливо ревет. Её дочь, Оллая, едет, низко надвинув капюшон и теребит серую юбку — она была служанкой. Кончик носа, наверное, торчит из-под темной ткани. Томми не видит. От неё противно пахнет кислым молоком. Двое её детей, оба мальчишки — их отец помер недавно, когда Красная Буря грянула впервые и случилась та стычка — Корвин и Арлан, в честь… — Стой! Возничий! Томми опускает ниже голову, молясь богам, чтобы проскочить, хотя жидкая грязь вяжет колеса, дождь плюет в лицо, а старая Молли надрывно всхлипывает. Даром, что боги здесь никого не слышат. Но Томми вспоминает, как три года стоял на замковых стенах и вдруг хочет повернуть назад. Желательно, во времени. Все теперь стало не так: замки посыпались, лорды перепутались, королевства смешались. Север оказался грудой камней, составленных друг на друга безо всякой склейки и посыпавшихся, стоило убрать руку. За ними торопится всадник. Томми слышит даже, как копыта коня чавкают, целуя грязь дороги. Подогнанная лошадь издает звук бессилия: тут невозможно ехать быстрее. — Останови ты, Томми! — Вскрикивает Оллая. Её розовая рука жмет капюшон к щеке. — Там горка, всё равно перевернёмся!.. Беглецы за спиной вскрикивают, когда колеса спотыкаются о камень и вся телега скрипит, готовая распасться по этой отвратительной мокрой траве. Такой гладкой на ощупь, противной, как черви или водоросли, когда хватают вдруг за ногу и тянут на дно. Томми оглядывается — капли дождя залетают ему в рот. Он сплевывает. Попал себе на протертую штанину. — Ну! — кричит всадник, содрав с головы шлем и бросив в траву. Лошадь ещё бежит десяток шагов, подковы, свежие, новые — сам подбивал — скользят по траве со звуком. Томми горбится. Он снова трет руками лицо, но глаза особенно: подвел. Подвёл! Дождь капает ему на темя: есть такая пытка, он знает. Она сводит с ума. Дождь сводит его с ума. Всадник появляется тенью рядом. Таким густым сосредоточением темноты, даже нашивки на его предплечье не видно — но Томми не нужно смотреть туда, чтобы знать. Впереди черная дорога с волосинами травы спускается вниз. Нет ничего желаннее, чем покатиться по ней кубарем. Люди за спиной Томми тяжело и испуганно дышат. — Слушай, — хрипит он, не повернув головы. Сосульки волос висят по обеим сторонам лица, с кончика носа срывается капля. Как черна ночь! Теперь только такие и есть. — Слушай, пропусти нас… Мы везем товар на ярмарку в Последний Предел, вернемся завтра под вечер… Всадник не слезает с коня и смотрит… Нет, Томми не видит, как он смотрит. Слышит только до странности тонкий голос: — Мне насрать, ярмарка или не ярмарка, веришь? — Он прочищает горло и харкает под ноги своего коня. Томми думает, что Оллае стоило бы ещё ниже натянуть свой капюшон и спрятать мальчишек. Их напуганные лица можно увидеть из-под тюков, если нагнуться. — Велено никому замок не покидать, значит никому. Мне моя башка подороже будет, чем твои ярмарки! Поворачивай. Старая Молли шарит ладонью под вымокшим сеном рядом с Томми. Глаза у неё блестят, седые пряди липнут к сморщенной, потемневшей от старости коже. Она смотрит на Томми с вопросительным, но удивительно жестким выражением — он понимает, о чем она думает. Нет. Нет… Он осторожно поднимает на всадника глаза. Да, Томми знает, что ничтожен. Такую неловкую мышь, как он, любая сова отыщет в поле и вонзит клюв в шею. Всадник смотрит надувшимся сычом, борода у него блестит от капель дождя и торчит во все стороны. — Слушай, — нерешительно говорит Томми, вытащив из-под седалища крохотный холщовый мешочек. — На… — Он вынимает единственный притаившийся там золотой дракон. — Возьми. Только выпусти нас, а? Ты же… — Он перебирает вожжи в пальцах. — Видишь же, что творится. Нам бы только доехать до… — Золотой дракон? На что он мне, чтоб было что всунуть, когда моргалки вырвут? — Рычит всадник, его черные масляные глаза горят, глядя из-под кустистых бровей. — Сказано дожидаться, значит… — Мы дождемся только армию под стенами, вот чего дождемся… — Ворчит старая Молли. Молчание после её слов пугает Томми. — Встанут, как стояли, когда Драконья Королева летала на своем чудовище. Вот и дождемся! Не один, так другой придет… Сел бы и ты с нами, милок, на телегу… Волоком ведь поволокут, волоком! Слышишь ты, гром гремит? Вот то-то же… Эта новая буря катится по земле, а землю эту они никак не поделят, подумай ты! Много крови будет, милок, много… У них всегда кровь рекой льётся. Я-то знаю… Я здесь свои лучшие годы отдала, руки исколола, гляди! Старая Молли яростно задирает рукава до предплечий. Даром, что в темноте ничего не видать. Беззубый рот её изгибается, голова качается, неплотно сидя на полной шее, перерезанной морщинами. Все смотрят молча, только дождь течет по затылку и вниз по спине скользит, пуская дрожь омерзения по бокам. — Поезжай с нами, милок поез…! Последний звук из её рта брызжет кровью. Только надуваются пузыри, прозрачно красные, и бульканье мешается с громом, треском, ржанием лошади. Отчаянными криками. Последнее недоговоренное слово летит к бездушным звездам. Они здесь всегда светят ярко.