Волчьи ямы

Когда королевский поезд скрылся в разбросанных по земле полотнищах холмов и равнин, ветер, бьющий процессии в спины, похолодел. Суровый, погнал кувырком листья чужих дерев, и Винтерфелл остался выситься величественной громадой, как большое, но разоренное стервятниками гнездо. Его птенцы клацали пустыми клювами да всё поглядывали вниз, чувствуя в крыльях силу, рискуя поломать эти крылья при первой попытке взлететь. Над головой, сцепившись в схватке, деревья выворачивали друг другу руки, и в страшном треске девичий вопль потерялся. Она упёрлась пятками в землю. Тело, тяжёлое, неповоротливое, не поддавалось: только рот открывался и открывался для крика. Над ней завис человек. Ему смешно. Молния угодила в дерево, вспыхнувшее факелом, и человек расхохотался, крутя в пальцах нож — ребра мигом выдавили безнадёжный скулёж. Она изогнулась в истерике. Она не могла ни подняться, ни убежать. Человек занёс оружие, сверкая бесцветными глазами, он схватил за ноги — онемели от первого же касания, а в горле булькнуло невырвавшимся звуком. Все деревья мгновенно раскололись в щепки с сотрясшим небо грохотом: это боль от воткнутого меж ног ножа взорвала мир на куски. — Нет!.. — Едва не подскочила на постели. Виски Линн гудели от страха, а сердце колотилось в самой глотке, как будто она могла выкашлять его. Простыни намокли от липкого пота, сорочка пристала к коже; искалеченную руку вдруг свело такой страшной, выворачивающей наизнанку болью, что Линн зашипела и скорчилась, едва не воя. Агония страха ещё пылала в ней. Свечи догорали, белый воск плавился, тихо роняя слёзы, а там, куда не доставал зыбкий свет, кошмары собирались в фигуры: в них лепились лица, выворачивались суставы и скручивались длинные пальцы с острыми, как кинжалы, когтями. Лютоволчьи головы, венчавшие кроватные столбики, презрительно щерились. На смену жару грянул свёдший зубы озноб. Вдохнуть. Не обращать внимания на судорогу боли. Выдохнуть. В Богороще, кажется, не шевелится ни листок — как назло, когда ей так хочется заглушить беспрерывный бой мыслей! Только Дрея наворачивает круги, один за другим, один за другим, зыркает единственным жёлтым глазом и топорщит шерсть, стоит только донестись излишне громкому звуку. Ей невдомёк, что вся оглушительная борьба у Линн в голове, и она не замолкает. Когда чей-то шаг хрустит у входа, мимо тропинки, она торопливо утирает слёзы и подхватывает с травы под собой книгу — взяла для виду, даже название не глянула. Болезненное напряжение мигом схватывает всё тело. «Это он, — пронзает судорогой обожённую руку, — пришёл посмеяться надо мной». Голова у Линн идёт кругом, как при первом глотке макового молока, которое мейстер Лювин любезно дал ей на ночь. Глаза не видят открытой наугад страницы, и уши слышат только обозлённый рык Дреи, как она подскакивает на задних лапах, как клацает зубами — и как противный хриплый голос велит ей угомониться. Глупец. Линн стреляет взглядом в бастарда, протянувшего лютоволчице руку — видать, пальцы ему порядком мешают в жизни. Их взгляды пересекаются на мгновение, и тогда страница в девичьих руках хрустит, как сустав, и рвётся. Дрея поджимает уши. Мерзкие глаза. Ужасные волосы. Ни ростом, ни статью не вышел, а о манерах и говорить нечего — от этого вида спесь бурлит, а искалеченную ладонь колет и жжёт. Выскочка. Слёзы бессильной ненависти вот-вот соберутся на ресницах, и Линн ожесточенно хмурится, складывая губы трубочкой для свиста. Он так и стоит с вытянутой рукой и успевает убрать только в последний момент. Не верил, что сможет? Щёлкнув, челюсти Дреи схватывают воздух. — Вам повезло. — Недовольно вздёрнув брови, цедит Линн. Лишь бы он не увидел, что она желала бы самой себе прокусить глотку! — О, да… Занятно, правда? Мне снова повезло, а тебе — нет. — Он усмехается. Отвратительно. — Хорошо, что вы и сами понимаете… — Она хлестко переворачивает страницу за страницей, не в силах даже сделать вид, что читает. Теперь уже хрустит целая пясть. — Как унизительно быть вашей невестой. Дрея подскакивает и садится между ними, взъерошенная и готовая кинуться по первой команде — таких зверей стоит держать на цепи. Линн всей душой молит Старых Богов выгнать бастарда вон, раз уж чардрево совсем неподалёку. «Пожалуйста, пусть задохнётся своим самодовольством». Но слышно только, как он вальяжно подходит ближе. Смотреть не хочется. — Хм… Так может стоило и вторую руку пустить в ход? — Под взглядом Рамси её губы брезгливо кривятся. — Что это, сказочка про прекрасного принца? Нос морщится сам собой, как будто Линн теряет контроль над лицевыми мышцами. Это невозможно терпеть! Она резко встаёт, жалея, что не может убивать силой одной мысли, а голова идёт кругом. — Нет. — В лице бастарда она видит теперь только безобразные собачьи черты и знает, что отвращение сочится из её глаз. Пусть напьётся им досыта. — Про невероятно уродливого шута, достигающего высот. О, понимание намёка сквозит в его выражении: складки прорезаются под носом, а ноздри раздуваются в раздражении. Чувствуя опасность, Дрея скалится и слюна капает с её клыков. Шлёп. Шлёп. Потерянные в глубине леса туфли падают по обе стороны от лютоволчицы. Щёки Линн вспыхивают сами собой, без её ведома, но когда она наклоняется, чтобы поднять обувь и заторможенно думает, что должна, наверное, поблагодарить его, Рамси бьёт наотмашь: — Хорошо, что не нужно ждать брачной ночи, правда? — Его слова накалены, как нож, занесённый над открытой раной, чтобы прижечь. — Итак ясно: ничего особенного. Жестоко давя в себе борьбу, Линнн поднялась с развороченной постели; раненая рука её сама собой жалась к телу и тряслась, а сознание билось о стенки черепа, требуя ринуться в мейстерскую башню. «Нет. Этой боли нет, её не существует», — она с трудом дошла до стола на подгибавшихся ногах, чувствуя на себе прозрачные взгляды теней, и пальцы, как в забытье, схватили нож для писем. Паника захлестнула тело, едва не сгорбив позвоночник. Когда Линн безжалостно полоснула здоровую ладонь, волна настоящей боли пришла с чистым, отрезвительным блаженством, и только прерывистый выдох сорвался с девичьих губ. Точно напугавшись сравнения, затянувшийся кожей ожог перестал ныть. Она сползла в кресло, ощущая, как начал отпускать болезненный, лихорадочный жар. Едва ли кто-то во всём Винтерфелле знал о том, как он мучил её — только мейстер Лювин, может быть, когда Линн прибежала к нему в ночь нападения на Брана с круглыми молящими глазами и выступившим над верхней губой потом. Серсея Ланнистер и не ведала, какую брешь оставила в ней. Линн Старк не была ни умной, ни талантливой, ни упорной. Она говорила слишком много, когда этого не требовалось, и молчала, когда стоило бы раскрыть рот — она не была слишком смелой. Но Серсея Ланнистер преподала ей жестокий урок, стоивший всего. Кровь тихо текла по подрагивавшим пальцам, собираясь в крохотную лужицу на столе. — Могу я… Попросить вас? Она знает, что выглядит жалко, что капля пота скользит у неё по виску, а влажные волосы похожи на паклю. Мейстер Лювин единственный, кто видит это. Его глаза холодеют от тревоги, он начинает суетиться: смахивает мелкие травинки на пол, перебирает указательным пальцем перья и крутит в ладонях небольшой корявый корешок, — слова, которые он готовится сказать, очевидно, неприятны. Он откажет, — мгновенно понимает Линн. — Не нужно было мне идти у вас на поводу… — Тихо, с сожалением говорит Лювин, а у неё внутри волки воют, требуя молока. Догорающий свет блестит лысиной на мейстерской макушке. — Я допустил ошибку. За это прошу прощения. Его взгляд пронзителен, твёрд, почти как у отца. Эстерлин думает, что парящий жар её тела можно почувствовать на расстоянии вытянутой руки; горький запах лекарственных трав застревает заслонкой где-то у неё в переносице. — Я слишком долго давал вам его. Тонкая перчатка вдавливается в уродливый шрам на ладони. — В последний раз, мейстер Лювин! Прошу вас. Серсея Ланнистер легко сумела поймать её за чувства, как за хвост: она рассчитала, что Линн Старк поддастся и пойдёт на встречу с Теоном, что от страха и унижения не сможет признаться, что потом из тех же чувств останется безмолвна. Рамси Болтон делал то же самое, закидывая острые крючки слов. Теон Грейджой, Айлин, Санса — все трое нисколько не сомневались, зная, что она простит всё из любви и жалости к ним. Линн решила, что должна стать другой. Никто больше не подловит её. Кровь начинала подсыхать. Волны сменявших друг друг жара и озноба сменились густым, давящим к земле штилем. Она подперла ладонью щёку, ненароком бросив взгляд в зеркало: кожа лица стала сухой и бледной, волосы поблекли, а глаза ввалились, — самоуничижительную радость чувствовала Линн, видя, что красота её увядала. Ей не хотелось быть красивой, больше не хотелось обратить на себя чужое внимание, и она врастала в винтерфелльские стены, пока Робб из щенка превращался в молодого волка. Наблюдала из дальних углов. Слушала. Думала. Признаться, когда мать гладила Линн по щекам и говорила что-то обнадёживающее про помолвку, которую обязательно расторгнут, про возвращение, которое будет скорым, и про братьев, которым она должна помогать, только одно было в её голове: она представляла вкус макового молока у себя во рту. Стальные канаты мышц дрожали в нетерпении. *** В тёмно-зелёных кронах появлялись яркие жёлтые пятна, оранжевые всполохи, как костры, замелькали в кустах, и налились краской рубины рябины. День цеплялся за другой, тот за третий: эта тяжёлая цепь, звеня, неотвратимо тянулась куда-то вперёд. Снег голубовато сверкал на горных вершинах вдалеке, синие тучи носились на севере, и ночами снег сыпался с их длинных мантий, оставляя наутро весёлую, обманчиво-весеннюю капель. В ночь отъезда леди Старк ветер завывал в островерхих башнях отчаянно, с диким воплем отлученного от груди дитя. — Чей, ты думаешь, это кинжал? Робб отошёл от окна, нахмурившись и сложив руки на груди. Линн с силой проткнула полотнище, вытянула нить, а пальцами другой руки помогла стежку лечь между двумя соседними; в голове её было туманно от вспышек боли в давно успевшей зажить ране. Она проследила за тем, как брат уселся в кресло. Она молчала. Стежок. Ещё один. Раздался тихий шелест проходившей сквозь ткань нити. — Ты думаешь, это Тирион Ланнистер? Что он имел смелость заглянуть к нам после того, как отправил убийцу? — Мама написала так. Но нам стоило оказать ему более любезный приём. — Её голос был не громче случайного шороха. Перед взором Линн возникла погоня, в ушах прострельнули крики, и только усилием воли она уложила нежеланные чувства на самое дно. Придавила сверху каменной плитой. — Лорд Тирион был многим любезнее своих родственников. Роббу ответ не пришёлся по душе, он не любил чувствовать себя неправым — Линн тихо вздохнула, воткнув иглу в ткань, и медленно поднялась: ей следовало навестить младших братьев. Выбившиеся волнами из-под платка, повязанного на манер септ, волосы обрамляли её лицо, а перчатки больно вдавливались между пальцев. Милый Робб… Невыразимая нежность и любовь забились под придавившей душу каменной плитой, грозя нарушить хрупкое равновесие, ведь отрешённость Линн теперь носила в себе, как хрустальный кувшин, боясь ненароком разбить. Тяжесть поднялась к горлу. «Я должна уйти, — уговаривала себя она, — вести себя благопристойно и уложить Рикона спать». Впервые за долгое время ей захотелось по-настоящему с кем-то говорить. Как раньше. Ведь раньше не было плохо? Но низ живота тут же свело жуткой болью-напоминанием, а в горле пересохло: нет, она никогда не будет ею снова, она никогда не станет такой глупой, самонадеянной и легкомысленной, как раньше. С трудом вернув себе самообладание, Линн неспеша направилась к выходу. Слёзы в ней давно кончились, но глаза резало — неясное, мрачное предчувствие грызло душу. — Линн. — Вдруг позвал Робб, и она с готовностью обернулась. От мгновенного желания броситься ему на шею воздух не лез в лёгкие, но Линн держалась привычно ровно. — Не нужно делать со мной то же, что ты делаешь с Теоном и Айлин. Теон и Айлин? Они сами были виновны в тех ударах, что уже выдержали их спины, и тех, какие она без единого слова обрушивала день за днём, щелкая невидимым хлыстом. Линн сумела даже не моргнуть, хотя под каменной плитой проскользнуло и скрылось удивление. Робб отвёл взгляд, повёл плечами, чтобы тихо произнести с запоздалым сожалением в голосе: — Я должен был вступиться за тебя тогда. Сказать, что Теон соврал и я всегда был вместе с вами, что не оставлял наедине. — Он поднял голову, окруженную медным сиянием волос, и смотрел так, точно желал прощения. Рукоять плети показалась в пальцах. Уловив в воздухе предчувствие щелчка, Линн сухо усмехнулась: — Ничего страшного, братец. За меня тогда никто не вступился. И лицо Робба дрогнуло, как будто алая лента с бусинами крови отлетела от спины. *** Вскоре удары один за другим посыпались на их несчастные головы: судьба взяла затуплённый топор в руки и мучила приговорённых, — письма стали приходить, каждое страшнее предыдущего, их буквы въедались в глаза, а слова щемящей солью оседали на губах. Леди Кейтелин Старк взяла в плен Тириона Ланнистера. Молчаливые сёстры отправились в Винтерфелл с телами Джори Касселя и ещё нескольких солдат из личной гвардии лорда Старка. Тайвин Ланнистер принялся терзать Речные Земли львиными когтями. Роберт Баратеон был смертельно ранен, а слово «скончался» появилось всего лишь одной строчкой ниже. Первые листья стали срываться с дерев, такие же золотистые, как кудри нового владыки Семи Королевств, и прели на земле, превращаясь в медь волос его новой невесты. Последнее из череды чёрных вестей, замусоленное до сероватых разводов по краям: Лорд Эддард Старк, Хранитель Севера, заточён в темнице Красного Замка по обвинению в измене. Измена. Винтерфелл вспыхнул яростным пламенем, шёпот заносился по коридорам, забились крылья воронов, посланных во все концы, и голоса зазвучали громко — они обещали справедливость, месть, войну. Сияло серебряное солнце Карстарков, и подле трепетал, скалясь, амберовский великан, угрожающе смотрели друг на друга острые кресты Дастинов, Локков и Болтонов; поднялся на дыбы чёрный, косматый медведь Мормонтов, а рядом одиноко и ровно темнел топор Сервинов на белом фоне. Всюду бежали быстроногие лютоволки. Застыв у стола с разложенной на нём картой и выставленными резными фигурками, Линн держала в руках два письма: одно, подписанное Его Величеством, и другое, от Сансы. Разве разумно начинать войну, когда обе их сестры — заложницы Ланнистеров? Едва ощутив задребезжавший страх, Линн поспешила придавить его на корню размышлениями о провианте, мешках зерна и муки, сушёных яблоках, вяленом мясе и сухарях; о снабжении из Королевской Гавани, которое непременно прекратится, как только война будет объявлена, о грабеже и мародёрстве в Речных Землях, на чью поддержку они могли рассчитывать, о недовольствах крестьян, когда придётся удержать их дольше на полях, а дани и оброка взять больше прежнего. Её страх не принесёт Роббу никакой помощи. Линн сложила письма, едва не выскользнувшие из обтянутых перчатками пальцев. Предатель. Изменник. Заговорщик. Сердце ёкало, стоило мельком подумать об участи, какая ждала отца или о том, что именно он узнал. Неужели?.. Она дышала неровно, спускаясь к большому залу, откуда гремели голоса и чарки, ударяясь друг от друга: всюду звенело ещё не начавшейся бойней и напряжённым ожиданием грома. Нескончаемый лязг ворот да вопли горнов раздражали слух. Замерев перед поворотом, за которым буйствовали лучшие мужи Севера, приветствуя, а то и осыпая друг друга проклятиями, Линн впервые допустила мысль, что он тоже может быть там. Изувеченная ладонь под тонкой тёмно-синей перчаткой дрогнула от несуществующей боли. Желтоватые шершавые камни, утёсанные временем, мёртвые, не ведающие тягот мыслей, были славной компанией, а скакавший по ним блеск огня — лучшим другом, и Линн не сдвинулась с места, покуда не услышала, как тяжёлая дубовая дверь грохнула за последним вошедшим воином. Облачко пыли взметнулось из щели над полом. Линн знала, что было у них на столах и что они пили. Сколько бочонков вина и эля выкатили для пира, предворявшего совет; невнятный гул нёсся через толстые, прочные стены, похожий на гвалт неподъёмных толщ воды над головой. Линн медленно прошла оставшиеся три ступени. Высокий воротник удавкой сдавливал шею, не позволяя расслабиться и опустить голову хоть на миг, а тугой корсет давил на рёбра с такой силой, что, спускаясь по лестнице, она запыхалась и приложила руку к груди. Ощущение клацнувшей ловушки всегда заставляло мысли кружиться быстрее, как теперь. Она приказала Айлин сделать косы тугими и собрать их к низу под сетку, простую, чёрную, без единого драгоценного камня, поэтому теперь кожа на висках немного натянулась. Когда Линн встала к дверям вплотную, она ощутила, что ладони под перчатками стали противно влажными. Замолкли. Потом расхохотались — в этом хаосе звуков ей чудился медвежий рёв, тюлений лай, плеск воды и лязг железа о камень. Но в коридорах стояла жуткая тишина, туманная, просвеченная заходящим солнцем, похожим на вскрытый нарыв небесного тела, неомытого от белёсого налёта облаков. Под высоким сводом истошно била крыльями птица: она, привычная искать выход в вышине, не могла понять, отчего не кончается беспощадный камень. Линн чувствовала, как крохотные пылинки ложатся ей на лицо. Она следила за тем, как лучи проблеснули на шлемах солдат в карауле на стене. Потом они вдруг хлынули ей в прямо в глаза, и Линн зажмурилась; забыв, что обросло коркой льда, сердце трепетало и ныло от ожидания и ужаса. Глупая девчонка! Так и не сумела стать достаточно разумной, чтобы усмирить себя. Впав в остервенение, Линн грубо стащила перчатку. Противный, она так долго не хотела смотреть на него, и теперь заставила любоваться: гляди, безмозглая! Вместо линий судьбы, какие умели читать гадалки на ярмарках и неизменно предсказывали счастье с красавцем-мужем, по коже расползся розовато-белый рельефный след. В сущности, по нему тоже можно было прочесть кое-что. Морщась от брезгливости и отвращения, Линн провела указательным пальцем по центру ладони, но почувствовала прикосновение только оттого, что знала о нём. Розоватый свет сочился сквозь пальцы. «Если бы я не сдирала кожу с раны, следа не осталось бы». Это было бы неправильно. Она должна помнить, что бывает, когда ведёшь себя глупо и веришь всему вокруг, точно неразумный деревенский щенок. Налюбовавшись вдоволь, Линн натянула перчатку обратно, слушая, как притихли голоса — то, должно быть, милорды изволили отведать винтерфелльских угощений. Прислонившись затылком к резной двери — в каждом квадрате изображены были короли и лорды Винтерфелла, лютоволки и чардрева - она дышала всё медленней, и холод разливался по телу. Линн оттолкнулась. Поправив воротник, с усилием потянула неподъёмную ручку-кольцо и скользнула внутрь. *** Шквал голосов едва не сбил с ног. Мужчины. С крупными мясистыми ладонями, говорящие во всё горло, хохочущие друг над другом, возбуждённые одним обещанием битвы; одни только кустистые брови, бороды, поблескивающие фибулы разных форм и геральдические знаки — лорды Севера, суровые и полные решимости. У каждого — волевой подбородок и твёрдый глаз. Заросший юной, свежей кожей ожог кольнуло, и тогда Линн ясно поняла, что боялась их. Чёрные тени, шевелящиеся на стенах, были похожими на те, что мучили её по ночам, когда вкус макового молока окончательно стирался с языка; жестокое, предвкушающее веселье шипело, как брызги на накалённых камнях. Она встала у дальней стены рядом с четырьмя служанками, смотревших, как одна, опасливо. Робб восседал на месте отца, а по правую руку от него находился Теон Грейджой, по мнению Линн, больше похожий на собаку при ноге хозяина, но не на советника; лицо мейстера Лювина по цвету походило на его балахон, и цепь на шее казалась тяжелее обычного, оттого, что голова старика немного преклонилась вниз. Никто не заметил присутствия дочери Неда Старка. Когда звон чарок приутих, Робб поднялся, чтобы завести речь, которую она никогда не смогла бы выслушать без дрожи. Служанки рядом зашептались. Страх белыми бликами сверкал в их глазах. — Мари, — повелительно произнесла Линн, — найди лорда Болтона. Поднеси ему вина. Скажи, что я ему рада. Ты, Кирса, внеси поросят, когда милорд Робб окончит речь. Валла… Пожалуй, блюдо лорда Амбера стоит заменить, видишь, какой у него беспорядок? Живее. Пусть займутся делом. Самая красивая из них приблизилась к Линн с нахальным выражением — Рейла, так её звали. — Вы меня забыли. — Тебя? — Она злобно прищурилась, всеми силами отвлекаясь от звонких, самонадеянных и ужасных слов брата. — Не думаю, что нынче подходящее время, чтобы ублажать Теона Грейджоя… Разве не только этим ты способна заниматься? Она окинула Рейлу высокомерным взглядом с ног до головы, что есть мочи придавливая поднявшую уродливую голову ненависть; чёрные глаза служанки стали горячими, как нагретая клейкая смола, и она двинула подбородком перед тем, как отойти назад. Линн уже не обращала на неё внимания. Честь, сила, месть… Она стала вслушиваться в каждый звук, всё больше не доверяя услышанному. Разве не должны были они объединиться с Ренли или Станнисом? Настоящий ужас просачивался в душу, рискуя хлынуть бурливым потоком от осознания, что Север не планировал заручиться поддержкой ни одного из возможных наследников престола. «Мы умрём с голоду, — мелькнуло у Линн в голове, — наш мятеж подавят, разобьют армии и разорят земли. Наша казна опустеет, и мы все умрём с голоду». Рейны из Кастамере — она слышала только раз — заиграли в воспоминании оглушительной мощью, хороня под собой разудалые хлопки по столу, воодушевленные выкрики и одобрительные ругательства. Она с удивительной четкостью представила себя среди мертвецов. Трупные пятна показались на посеревших щеках Рикарда Карстарка, пожирающие плоть мелкие белые черви поползли изо рта Меджера Сервина, выкатился пожелтевший глаз лорда Слейта, а кровь брызнула струёй из перерезанного горла Галбарта Гловера — прямо в лицо его младшего брата Вегара. Линн моргнула. В голове бурлило, а во рту саднило, как от молодого вина. — …чтобы Амбер шёл позади Гловера! Да я скорее распущу войско, чем!.. — Лучше бы именно это ты и сделал. — Только Рейла немного обернулась на её шёпот, а Линн впервые за долгие месяцы вдруг вспомнила, каково это, когда буря полнит изнутри, а кожа зудит от желания вскрикнуть, возражая. Она видела сжатые кулаки, ударявшие по столу, бившие по каменному полу сапоги — с них слетала подсохшая грязь; обнажались в улыбках зубы, поднимались выше головы, точно северные лорды уже почуяли запах войны и готовы были пуститься сейчас же вслед за ним. Воин всегда хочет вернуться в битву, как бы ни больны были раны. Она слушала с онемением, покуда голос собирался в горле, и гнала прочь суетливый страх. — Покажем, чего стоят северные мужи! — И кого поддержат северные мужи? — Её слова пронеслись над столом неожиданно звучно, но ничьих глаз Линн не желала видеть, кроме горевших голубым пламенем глаз брата. — И кто поддержит их? Милорды несколько попримолкли. Она осталась стоять у стены, к которой вернулись служанки, и, должно быть, не слишком среди них выделялась; мужчины запереглядывались, на смену улыбкам пришли отвратительные косые ухмылки и оценивающие взгляды. — О чём ты говоришь? — Станнис и Ренли Баратеоны. — Если бы мейстер Лювин стоял близко, то увидел бы, сколь сильно ей нужен хоть один глоток макового молока. Колени колотило слабой дрожью. — У обоих есть армии, и у каждого есть неоспоримые для нас преимущества. Выберем сторону, напишем письмо и заручимся поддержкой. Немигающе глядя на Робба, Линн видела, что он вот-вот готов был задуматься о её словах, хотя тень оскорбления и отражалась в его лице. Но Джон Амбер раздражённо выплюнул: — Северу не нужны подачки. У Севера своя сторона, девч…! Видать, он считал себя местным корольком, уж в той стороне стола, так точно. — Что нужно Северу, будет решать тот, кто правит Севером. — Джон Амбер хотел обозвать её девчонкой. Разъярённая, Линн чеканила слова жёстко и отрывисто. — А чтобы иметь свою сторону, Северу нужно увеличить свою казну втрое, а армию — вчетверо. Союзники нужны нам, как… Амбер цокнул языком, с грохотом опустив кубок, и Линн покорно замолчала и поджала губы: она больше никогда не вступит в спор, не станет унижаться, — но она сделает всё возможное. Пускай её брат считал зазорным марать руки о предложения и просьбы, Линн теперь придерживалась иного мнения. Робб раздражённо поднял голову, когда один из собравшихся на верную смерть воскликнул: — Не место женщинам на совете, вот и всё! Обсуждения вновь заполыхали с новой силой, мужчины принялись решать, кто пойдёт в авангарде, кто собрал больше людей и кто достоин давать советы в первую очередь; когда среди приобрётших звериные черты лиц Линн нашла глаза лорда Русе, то присела в неглубоком поклоне. Смутное раздумье почудилось в их выражении. Она осталась смотреть до конца, подмечая каждое слово и каждый жест. Джон Амбер рвался вперёд всюду, где мог — необузданный и слишком несдержанный, чтобы командовать авангардом. Он то и дело ненароком ставил авторитет Робба под сомнение, этим вызывая в Линн всё большее отторжение. Галбарт Гловер её словам кивал с одобрением, поглаживая окладистую бороду, и ни разу не стукнул кулаком по столу. Мейдж Мормонт, одетая в доспех, меж мужчин не выглядела ни смешной, ни слабой и смеялась, и говорила с ними заодно. Острые глаза Рикарда Карстарка. Стекающие из уголков рта лорда Слейта багряные струйки. Палец мелкого лорда Стаута, выковыривающий мясо из передних кривых зубов. Смеющиеся полные губы братьев Сервинов. Ночью, когда оставшиеся на ночлег в Винтерфелле и Зимнем Городке, разошлись, солдаты на стенах увидели, как две крупных птицы воспарили ввысь из Вороньей башни. «Это правильно, — решила Линн, когда расстелила свои идеалы и цели на стол вместо военных карт, выбирая, которыми из них сможет поступиться, — и Робб поймёт. Я скажу ему, когда всё будет устроено». Пролетев часть пути крыло о крыло, вороны разминулись: один отправился к югу, неся послание для Ренли Баратеона, другой — на Драконий Камень. Дело было сделано. Оставалось ждать ответов. *** Рикон не спал. Смотрел круглыми глазами в потолок, сложив руки на груди, когда Линн зашла к нему, стоило ей покончить с печатью Старков. Ужас не покидал сердца, подпитываемый теперь страхом неудачи и разоблачения. Толстые оплавлявшиеся свечи испускали приятный, тёплый аромат воска, а Линн тихо опустилась на постель рядом с самым младшим из своих братьев, чьи длинные светлые ресницы бросали кривые тени на щёки. Молча надув губы, Рикон подвинулся — она без слов прилегла рядом, стащив бархатные туфельки и поджав ноги. Он уже знал про войну? Наверняка знал, потому и не мог уснуть от страха. Сердце кольнуло щемящей жалостью, и Линн ласково сжала маленькие ладони брата, поцеловав его в висок. — Спи, — шепнула она и поспешила подать пример: опустила голову на подушку, щекой чувствуя острое мальчишечье плечо. Пальцы больной рукой едва уловимо подрагивали. Бедный маленький Рикон. Она слышала стук его сердца и шум дыхания, а сама старалась дышать всё тише и медленней. Каждое примеченное на пиру слово раскладывалось на звуки, вспоминалось каждое движение и выражение, и неспокойствие росло. Когда Линн подумала, что Рикон уснул, он вдруг пролепетал: — Веточки… — Она открыла глаза, мазнув ресницами по белой мягкой наволочке. — Помнишь? Ты сказала, что есть много миров, и они как веточки огромного дерева. Мы… Мы живём на плохой веточке, да? Сердце болезненно сжалось, пропустив удар. — Почему на плохой? — Ну… — Причмокнул Рикон, повернув голову и слабо выглянув из-под полуприкрытых век. Глаза его были мягки и сонны. — Если бы мы жили на хорошей, Бран мог бы ходить. Никто бы не уехал. Мама была бы с нами. Во… Войны бы не было. Ты бы не грустила, да? Горечь запершила в гортани: впервые за долгое время Линн почувствовала, что готова расплакаться, и слёзы на этот раз непременно брызнут из глаз. Она сделала недостаточно. Она напишет всем, каждую собаку в Семи Королевствах будет молить ради Рикона, ради Брана и Робба. Ради своих сестёр. Она поднимется утром и твёрдой рукой выведет обещания верности для Серсеи, Джоффри, Тайвина Ланнистера, хоть для самого Неведомого. Когда тёплые слёзы заволокли взгляд, это было похоже на дождь в засуху, которого уже никто не ждал и позабыл, как благословенен он бывает. Сердце обливалось холодным потом. — Нет, Рикон. Нет, мы… Мы на хорошей веточке. Только… Нынче сильный ветер её раскачивает — но он утихнет, вот увидишь. Все вернутся: отец с матерью, Арья и Санса, Робб, — все, живые и здоровые. — Линн крепко поцеловала брата в лоб и прижала к себе, вдруг представив, как тело его может остыть одним днём. Нет, только не Рикон. — Всё будет, как раньше. Я обещаю. Она целовала ещё с десяток раз, жалась губами к горячим щекам, нежным завиткам у висков, на макушке. Когда свечи оплавились и дрожавшие огоньки с треском и шипением потухли, Рикон, пребывая в полусне, уныло пробубнил в сгиб её локтя: — Ничего не будет. Никто не вернётся.