Волчьи ямы

Рейла не лила слёз, как другие, и ничьи руки от страха не сжимала. Когда раздался лязг ворот, а нагрудники с жёлтыми щупальцами зарябили в сером дворе, она поняла всё сразу; когда мужчина, чьё имя она узнала только утром следующего дня, схватил за плечи и потянул вниз край платья, Рейла только звонко рассмеялась. Ей не составило труда. Когда позже, поспешив в замок, она объявила о произошедшем кухаркам — главная из них, Джейн, всплеснула руками и зарыдала в голос, только тесто полетело с пальцев крохотными комками. Вскоре истерика всколыхнула землю. Теперь коридоры Винтерфелла, объятого грозой, стали пугающе пусты. Ни Грейджоя, ни двух его дружков, уж изрядно опостылевших, ни скудоумной Мэри — кроме лохматой Оши, этой вшивой бродяжки, никто Рейле не встретился, и она шлялась по коридорам случайно залетевшим жёлтым листом. Неужто все курицы-наседки теперь кружились вокруг разбитого сада? Эти ревущие дуры в печёнках засели! Одна другой чище. Неправильно это всё. Старки должны править Винтерфеллом, а теперь мальчишек выведут из замка одичалая баба и тупоголовый верзила, а их сестра… Тут-то в душе Рейлы всякий раз поднимались противоречивые чувства. На то, как она стояла бездумной куклой перед захватчиками, прежде спесивая и настырная девчонка, служанка смотрела с удовольствием. А кто не смотрел бы? Но нынче нечто жуткое мерещилось Рейле в том, как всё вдруг притихло. Куда они делись? Едва ли приходилось рассчитывать, что все улеглись тёплые постельки да накрылись одеялками, чтобы мирно пускать слюни на подушки — куда уж там. Теперь, когда продлившееся несколько мгновений злорадство попустило, взгляды Гелмарра казались уж больно красноречивы, а хохот Рори, похожего на больного хряка — излишне задорен. И обходительности этим господам не занимать — уж Рейла знала наверняка… Бормоча ругательства под нос, она прошла по коридору, решив только глянуть одним глазком, не случилось ли чего. Пусто, только ливень снаружи шумел, то ослабевая, то усиливаясь, как будто набегал волной. Даже Гэри куда-то запропастился! Словно все решили поиграть с нею в глупую детскую игру, а сама Рейла, ничего не подозревая, осталась в дураках. Шумно выдохнув и невольно вздрогнув от грохота за каменными стенами, Рейла развернулась. Она мгновенно отскочила прочь: жуткий холод испуга лезвием полоснул по ногам. -… выпей, может выйдет толк! Обре-тешь сво-ё до-о-обро! — Это Рори бодро шагал к лестнице, посвистывая под нос. Но что было ему делать здесь, среди господских комнат? Рейла тихо ступила вперёд; новый раскат грома снаружи мог бы заставить подскочить, не вслушивайся она в него так внимательно. Она растерянно подбежала к лестнице, всмотревшись вниз — куда он направился? Рейла прищурилась, хотя в глубине душе ещё не знала, стоило ли лезть в эти дела, какими бы они ни были. Разве она заделалась сторожем для леди Старк? Но всё-таки она с волнением обернулась назад. — Рейла! — Снизу окликнули, и она тихо выругалась, спустившись на десяток ступеней ниже. Сунуть бы тряпку в рот некоторым дурам! — Что ты там делаешь? Ещё на десяток вниз, и округлое лицо Виры посмотрело на неё исподлобья, вопрошающе выпучив глаза. Трусишка Вира… Как же она перепугалась нынче вечером! Подумаешь, тиснули разок! — Леди Старк попросила помочь… — На ходу сочиняла она, неморгающе глядя на товарку. — Её служанки нигде нет. — Тебя попросила? — Глаза у Виры выпучились ещё больше. — Не твоё дело! Ступай, куда шла! — Рейла оскалилась, а из ниоткуда взявшееся волнение не давало ей трезво мыслить. Откуда он шагал?! — Кыш, Вира! Округлое лицо скрылось в потемках, и Рейла взлетела наверх со всей резвостью, так, что когда она остановилась, дыхание сбилось и шумные вздохи сумели заглушить даже гром снаружи. Мгновение ничего не было. И ещё одно. Но уже в следующее раздался задушенный крик: — Пожалуйста! Сколько таких криков гуляло по Винтерфеллу в последние три дня? Сколько подобных мольб витало вовсе в воздухе? Сколько неслось по мёртвой траве, дыбило опавшие листья, путалось под ногами и втаптывалось в грязь, запечатывалось во ртах на веки вечные? Неисчислимое множество. Мольбы эти оставались в глазах — в этих раненых, недоверчивых взглядах из-под бровей, в том, как головы опускались, шеи гнулись, похожие на подрезанные цветочные бутоны, как пальцы жали подолы, а голоса звучали почти неслышно. Камень умел хранить секреты. Только что он услышал новый и заёрзал от неудобства: все, конечно, заслуживали чего получше, но некоторые в особенности. Некоторые были рождены для чего-то получше. Не так страшно ползать в грязи, когда был в ней рождён. Рейла застыла. «Старки должны править Винтерфеллом», — думала она совсем недавно, а теперь невидяще глядела в конец коридора, слушая обречённую тишину, сочившуюся из-под третьей двери справа. Ей вспоминались презрительные взгляды, скривленные губы и выброшенные между прочим оскорбления — не отработала ли она уже свой свой долг пред правящим домом? Не таким уж и правящим, тем паче… Но под ложечкой засосало, когда Рейла развернулась прочь. Многие из тех криков принадлежали когда-то ей. Потом, конечно, ей стало не составлять труда. Буря бушевала за стенами. После всего Рейла как наяву увидела те пустые, стеклянные глаза, которыми леди Эстерлин смотрела в лицо бедняжки Айлин, какой бешеный испуг появился в них, когда Гелмарр принялся тискать её, и как она отступала прочь шагами сломанной куклы. Может, и миледи сполна отработала свой долг перед ней? В конце концов, не все крики должны быть захоронены в камне. Тихо обойдя глиняные черепки на полу, Рейла приблизилась и толкнула резную дверь, так осторожно, как смогла; по полу скользил синеватый лунный свет. Дрожь обморозила ноги до самых колен, а пальцы соскользнули с ручки. Не это она ожидала увидеть. Рейла не сдержала потрясённого выдоха: — Что здесь происходит?! Пятна крови стали первым, что бросилось ей в глаза: тёмные блестящие разводы, как будто по полу протащили заколотую свинью. Под грудой навалившегося тела леди Эстерлин едва трепыхалась, только руки её, вымазанные кровью, пытались отодвинуть чужие плечи: Гелмарр мёртв, сомнений быть не могло. Мертвец. Рейла на пару мгновений задержала дыхание, чтобы унять возникшую тошноту, сразу ступив внутрь и притворив дверь; она отвернулась от жестокого зрелища, больше не произнеся ни звука, чтобы собраться с мыслями. Но всё-таки зловещая радость, как будто от сердца отцепился один из многочисленных свинцовых грузиков, разлилась внутри. — Помоги мне, пожалуйста! Пожалуйста… — сбивчивая речь трясущейся леди Старк прервалась коротким всхлипом, — помоги, прошу! П-пожалуйста! Служанка сжала зубы и крутнулась на пятках, чтобы, крепко схватившись за засаленную рубаху, сдернуть остывающее тело в сторону; в лицо миледи она смотреть не хотела. Гелмарр гулко шлёпнулся на спину, показав свою мерзкую морду, ныне навсегда застывшую в выражении удивления и похоти, и Рейла обязательно плюнула бы ему в глаз, найдись для того время. Проклятая свинья. И этот мерзкий отросток! Она бы вырвала его с яйцами, будь у неё такая возможность. Ноги миледи, сплошь в мелких кровоподтёках от жестоких пальцев, дрожали, когда она медленно свела их. Рейла увидела, как слёзы скользнули вниз по её вискам из-под опухших, побагровевших век. Леди Эстерлин молчала, глотая воздух открытым ртом, походя этим на проткнутую гарпуном рыбу, и мёртвый рот Гелмарра повторял это жуткое выражение. Рейла присела рядом с мертвецом, чтобы натянуть на него штаны. Она скривилась: после позорной кончины он умудрился стать ещё отвратительнее. Оглянувшись, она увидела и другое, потрясшее ничуть не меньше: щекой в луже рвоты развалился их принц винтерфелльский, только живот его тяжёло вздымался, и веки подрагивали в забытье сна. Счастливец! Взгляд служанки метнулся к посверкивавшему серебром кубку на столе — сложная картинка потихоньку стала складываться в её голове. Наконец, затянувшуюся тишину разбил жалобный, отчаянный стон: леди Эстерлин закрыла руками лицо, а плечи её дёрнулись. Правду говорят: судьба всё равно возьмёт своё, даже у тех, кто бегает от неё, — только ещё грубее. *** Ей стало нестерпимо душно, мерзко внутри себя. Голову хотелось промыть изнутри; Линн впивалась ногтями в щёки и лоб, пытаясь соскрести с кожи невидимую грязь, но та проникала только глубже. Беззвучный плач встал в горле. Ей хотелось ущипнуть себя, чтобы всё оказалось сном, но от боли, давившей да перемалывавшей нутро, она бы, конечно, уже давно проснулась. — Вставай. — В ответ Линн только надавила себе на веки, не зная, куда сбежать от тисков реальности. Она с силой ударилась затылком, до красных искр. — Ну же! Давай-ка… Этот голос. Линн опустила руки на пол вдоль тела, в котором каждая мышца ныла от боли, раскрыла глаза и сквозь влажную пелену посмотрела в склонившееся над ней лицо: Рейла. Рейла… Слёзы стыли в переносице, боль полыхала в каждом дюйме кожи, каждой кости. Горячая рука взяла запястье и потянула, заставляя подняться — Линн поддалась, села, но бессильно, как тряпичная марионетка, и обязательно упала бы, не схвати её служанка за плечи. Жёсткий взгляд на мгновение смягчился. Рейла аккуратно натянула рукава ей на плечи. — Всё. Хватит реветь, потом ещё успеешь нарыдаться! Вставай-ка, — служанка приподнялась и потянула Линн за собой, но ноги у неё онемели так, что почти не ощущались своими, как и всё остальное, — я видела Рори в коридоре… Он вернётся? Он говорил, что вернётся? Нетерпеливо выдохнув, Рейла дёрнула её наверх со всей силы. — Я не… я ничего не… — промычала Линн дрожащим голосом, только колени у неё подгибались, словно после тяжёлой лихорадки, — он… я не… — Она зажмурилась, с усилием напрягая память, и, вспомнив, широко распахнула глаза. — На кухню, ха-харчи… Он пошёл на кухню! Теперь Линн вцепилась в предплечья Рейлы, слезливо заглядывая в прежде ненавистное лицо: «Пожалуйста, пусть она не уйдёт», — билось в голове. Она сжала дрожащими пальцами в рукав служанки, жалобно хныча, и чувствуя, что вместо мозга у неё в черепе кишащая червями земля, но бесплодная и перемешанная с перегноем. Рейла нахмурилась; чёрный взгляд её метался от тела урода на полу к хрюкнувшему во сне Теону, а от него — к закрытой двери. — Так… Так. Хорошо. Хорошо… — Линн трясло, как лист на ветру, и, сжимая рукава Рейлы, она чувствовала непреодолимое и жалкое желание уродливо разрыдаться у неё на плече. Но в каждой черте служанки сквозило напряжение. Она тоже не Айлин. Мёрзлая сырость пронизала Линн с ног до головы, когда Рейла посмотрела прямо ей в лицо, слишком близко и пронзительно. — Ты ведь не хочешь, чтобы они снова с тобой повеселились? Её обдало смертельным морозом, как если бы она вышла наружу в разгар зимы совершенно нагая: мелкие иголочки вонзились кожу. Линн замотала головой, одними губами повторяя «нет». — Тогда, — Рейла перехватила шнуровку, проворно подтянув оборвавшиеся ленты да завязав их на груди, нывшей после цепких пальцев и щипков, — нужно докончить дело. Ты понимаешь? Выдавить гнойный прыщ под корень, иначе конца не будет — ты это понимаешь? Да? Ну-ка, не реви! Ладони Рейлы, горячие и узкие, сжали талию, а Линн тряхнуло от жалости к себе, почти брызнувшей из глаз слезами. Ещё острее она ощутила, как грязь произошедшего впитывалась, неизбежно становилась частью неё самой, которую вскоре будет ни вытравить, ни вырезать, как нагноение с раны. Поражённую конечность удаляли, а что сделать с целым телом? Ответ пришёл прохладный, как северный ветер. Ошеломлённая его простотой и ясностью, его тайной откровенностью, Линн онемело повиновалась Рейле, когда та усаживала её в кресло, проводила щёткой по сбившимся прядям, поправляла их рукой и утирала кровь с щёк. Она смотрела вперёд себя, чувствуя, как тревожно дёргается левая нога и саднит между ног и внизу живота; краем глаза Линн заметила, что Рейла нагнулась, подобрав ножичек для писем. Вязкая кровь успела немного присохнуть к лезвию. Из широко открытых глаз слёзы сочились уже как бы сами собой, даже никакого душевного напряжения им уж было не нужно. — Ну-ка живо успокойся! — Подлетела к ней тотчас Рейла. Тряхнула за плечи так, что что-то в голове кувыркнулось. — Я уже сказала тебе: поплачешь потом. Станешь так скулить, и, видят Боги, я тебя тут оставлю! Будешь сама со всем разбираться, поняла? Задрожав от жестоких слов, Линн кивнула. Слёзы беззвучно потекли по щекам, пока она, скуля, прикусывала костяшки пальцев, чтобы не кричать. Только холодный и светлый ответ, который она сама себе дала, бальзамом окутывал истрепавшееся сердце. Осталось потерпеть немного. — Ну угомонись же! Сейчас ты будешь сидеть тут, поняла? — Рейла схватилась пальцами за вздрагивающие плечи, стараясь достучаться до девчонки. Ей и самой-то уже тошно! — Я положу на тебя эту свинью. И ты не будешь визжать! Слышишь? Ты прикусишь язык и будешь сидеть молча. Он подойдет к тебе… Тогда я подкрадусь и сделаю всё сама. А потом… Ты меня слушаешь? Потом ты огреешь его вот этим. Рейла переставила кувшин с водой ближе к Линн, заторможенно закивавшей в такт последним словам. — Я… мне страшно, он… — Мне тоже страшно! — Служанка уже тащила к ней тяжеленное тело, и Линн поджала ноги, вжавшись в спинку кресла. Ладони, уложенные Рейлой ей на колени, были ещё теплы и чувствовались, словно два нагревшихся на солнце слизня. — Разве я ору об этом? Нас двое, он один. Но если ты решишь пустить сопли и оставить меня с ним — клянусь, я тебе со всей дури врежу и не пожалею, поняла? — П-поняла. Спустя всего лишь несколько мгновений за дверью послышались тяжелые неровные шаги. Оцепеневшая Линн поймала кивок Рейлы, с мольбой и страхом глядя на служанку: та отошла к двери, зажав ножичек для писем в руке и немного прищурилась. Она была наготове. — Ты закончил, а, Гел?.. Дверь хлопнула, и Линн выдохнула, едва не захлебнувшись воздухом. Голос у рябого урода был веселый, беззаботный — задорные нотки ужалили прямо в сердце, пустив жгучий яд. Ожесточение волной поднялось в Линн, а она встретила его, как старого друга, покинувшего её — но теперь ещё более милого по возвращении: это животная ярость вскинула безобразную голову в клети рёбер. Он веселился, а она сидела здесь, им же развороченная до основания, засыпанная землёй и подавившаяся ею. Напряжение звякнуло в жилах. Не напряжение страха, это было иного рода — напряжение перед дракой, способное перехватить дыхание за мгновение до того, как камень разобьёт кости, ноги пустятся в бег, а когти вцепятся в грудь. Пусть он только попробует подойти! Она выгрызет ему жилы собственными зубами. Пальцы Линн сжались на подлокотнике. Шум бури, выворачивавшей деревья, встал в ушах. — А ты чего не скулишь, а, красавица? Понравилось? «Заткнись, дура!» Приплясывая, рябой урод под ненавидящим взглядом Линн прошёл ближе, оставив блюдо на столе. Он повернулся боком, что-то подхватив языком с ребра ладони. «Меня бесит твой скулеж!» Хорошо, она не будет больше скулить. — Гел? А, Гел? — Железнорожденный прошелся взад-вперед, задрав голову. Он ещё не видел пятен крови на полу. Не видел даже вжавшуюся в стену Рейлу — это её присутствие придавало смелости и решимости. Линн вся подобралась, словно лютоволчица перед броском, кровь взыграла в венах, готовых лопнуть. — Отлепись ты от этой юбки, Гел! Рябой урод подошёл к ним совсем близко, дёрнул дружка за плечо и вдруг заорал. Крик, похожий на рёв, ударил наотмашь самой трезвящей из пощёчин, глаза на мужском лице выпучились, лицо искривилось гримасой боли. — Сука! — Жмурясь, урод зашарил ладонью по телу: Линн увидела рукоять ножа, торчавшую меж рёбер и растекавшееся из-под неё пятно крови. Дыхание перехватило.— Ты, тварь!.. Не поняв, откуда пришелся удар, он кинулся к ней. И Линн оказалась готова. Теперь, когда боров был ранен и подвывал от боли, жажда крови пеленой упала на глаза — волчий сон стал твориться наяву. Линн схватила кувшин — в руках взвизгнула сила — и обрушила на лоб уродца. Тот завопил подбитым кабаном, а черепки осыпались градом и вода брызнула в лица, но Линн не заметила ни боли, ни неудобства. — Мерзкая стерва! Не лишившись сознания, всего лишь качнувшись, урод схватил её за плечи. Ну уж нет. Теперь, рассвирепевшая, она подалась вперёд с готовностью и сама вцепилась пальцами в рубаху. — Что ты делаешь?! Мерзкий урод! Тварь! Линн прижала к вонючему телу так плотно, как смогла, обвила его ногами и с наслаждением впилась в грязную, липкую от пота шею зубами. От солоности чужой кожи её могло бы вырвать, но не сейчас. Бьющаяся жила оказалась в опасной близости от её клыков. И Линн сжала челюсти со всей дури, а правой ладонью, не до конца успевшей зажить, вцепилась в ненавистное лицо, другой рукой обхватив плечи. Как животное, Линн дёрнула головой из стороны в сторону, плотно зажав плоть во рту. — Сука! Сука!.. Дрянь! Больная стерва! — Урод пытался скинуть чужое тело с себя, бил кулаками по бокам, но она только сильнее впивалась в него. Линн представила себя Дреей, напавшей на оленя, как в тех волчьих снах. — Ты больная стерва!.. Урод зашатался, скуля от боли — Линн, ощутив, что пальцами попала в глаз, нещадно надавила и согнула их, скребя и нажимая ногтями, точно хотела вытащить яблоко прочь из трепещущих век. Спустя мгновение заоравший урод упал, споткнувшись о ногу мертвого дружка, и руками принялся отдирать её от себя. Они сцепились дикими зверьми, катаясь по полу: и теперь это была борьба не на жизнь, а на смерть. Линн шумно выдохнула через нос, чуть разжала челюсти, зажмурившись, чтобы с отчаянным остервенением стиснуть зубы. До судороги. До боли в лицевых мышцах. Солёная прогорклая кровь хлынула в рот вместе с оглушительным воплем, залившим уши; мужские руки рванули Линн от себя, а Линн рванула зубами прокушенную кожу. Вместе с куском трепещущей, бьющей кровью жилы. Разбуженному внутри зверю даже тошнота в горле от отвратительного вкуса была нипочём: он заставил выплюнуть кусок плоти и требовал ещё. Мерзкий уродец! Из раны на шее била кровь, но он всё ещё был жив, ворочался из стороны в сторону, пытаясь ладонью зажать рану. Пусть прочувствует её ласки сполна! Линн вытащила нож и, ни мгновения не сомневаясь, с безумным криком вонзила уродцу в пах — прямо в то, чем он так гордился. Тело конвульсивно дернулось с бешеным вскриком. Она ударила ещё раз. И ещё. Линн не произнесла ни слова, но в голове билось одно: «Нравится? Тебе нравится? Нравится, уродец?» Ублюдок под ней уже не дергался, гримаса боли и ужаса застыла на неподвижном лице с почти выдавленным глазом. Рваная рана на шее ещё пульсировала, выпуская новые струи вязкой жидкости. Только дав себе волю, Линн уже не могла остановиться, вонзая короткое лезвие ножа вновь и вновь — в низ рыхлого живота, пах, бока, верхние части бёдер, промежность. Заслужил. Кровь брызгала ей в лицо, попадала на губы и тяжелела, угодив на ресницы. Он заслужил! Красным склеились волосы у лица. Красным напиталась ткань платья. — Леди Эстерлин, — Чья-то рука легла на плечо, пытаясь остановить от нового удара. — Моя леди? — И Линн замерла, перехватив скользкую, липкую от крови рукоять в пальцах, пока гул в ушах опадал на пол, а красная пелена спадала с глаз. Она зажмурилась, скорчилась. Усталость затопила мышцы, измученный рассудок успокаивался от агонии, позволяя осознать, что она сделала. Неужели это она?.. — Хватит, леди Эстерлин. Вставайте… Её потянули в сторону, а Линн могла только смотреть на собственные руки, по локоть покрытые тёмной блестящей кровью, — и теперь она знала наверняка, какова она на вкус. Этот вкус осел на языке, свинцовый, ядовитый — сплюнуть его невозможно. Чёрные глаза служанки смотрели странно, когда она усадила свою леди на постель. Пальцы Линн дрожали на весу. Не подумав, она утерла рот тыльной стороной ладони, тут же почувствовав, что размазала чужую кровь по лицу только пуще. Это она. Мычание Теона донеслось в такт утихавшему ливню снаружи, а темнота испуганно легла в самые укромные закутки, не решаясь выглянуть оттуда, чтобы проявить давящую свою мощь. Линн почти не заметила, как начала раскачиваться. Вперёд-назад. Как привыкла в долгие вечера, когда очередное письмо Робба смотрело со стола. «Я не сошла с ума, я не свихнулась, нет, — говорил испуганный голос, который она едва признала своим, — он заслужил». Рваная рана — край ровно в след зубов — тянула взгляд. Она увидела даже последнее движение ресниц и как в последний раз двинулся кадык на истерзанной шее. До ушей донёсся треск — это Рейла оторвала кусок простыни, потом подошла, осторожно, как к ополоумевшему зверю, и опустилась на колени. Стала молча вытирать руки. А Линн тускло посмотрела вперёд. Убей хоть десяток, ничего уже не изменится; двое смотрели в потолок, остывая на полу её покоев. Остывала и она сама. Сердце билось всё медленнее, холоднее становилась кожа и набравшиеся было сиды, руки вновь превращались в плети. — Надо будет деть их куда-то. — Озабоченно, негромко пробормотала Рейла, особенно тщательно проходясь по правой ладони. Она вскинула внимательные глаза. — Избавиться. Линн тяжело сглотнула. Кровь забилась ей меж зубов и втёрлась в дёсны; сидя так, в крови, глядя в глаза мертвеца, ещё чувствуя крепкий хват на своей шее и удары на боках, она больше, чем когда либо, хотела оплакать свою невинность. Но не могла этого позволить. — В один из дней, — невпопад начала Линн сиплым от крика голосом, бестолково качая головой, — когда бедняки приходили с жалобами… Там была одна баба. Она схватила меня за руку на выходе, и я на неё очень разозлилась. Руки Рейлы с тряпкой замерли. Потяжелев сердцем, Линн упёрлась взглядом ей в переносицу: чуть левее, над тёмной бровью краснело крохотное пятнышко крови. — Я грубо спросила у неё, чего она хотела. — Прерывистый вздох вырвался из груди. — Она указала мне на девицу, которая куталась в худенький плащ в стороне. Сказала, это её дочь. Сказала, что солдаты моего брата сделали с ней плохие вещи, когда проходили их деревню, неподалёку от северной границы… Она сделала паузу, наяву видя глаза с мешочками красной кожи, как бы зависшими под ними. «Уж не серчайте, м’леди!» Рейла сжала указательный палец, который вытирала. Посмотреть бы теперь в тот день. Когда на ней самой не осталось живого места. — И что? — Я назвала её мерзкой лгуньей. — Тяжёлую правду припечатала Линн взглядом в упор. — Велела убираться прочь. Я сказала, что иначе прикажу отрезать язык за клевету. Они с Рейлой обе застыли, глядя друг другу в глаза, и никогда раньше Линн не чувствовала такой горячей потребности в прощении; холодные до противного слёзы покатились у неё по щекам — в них спряталась запоздалая жалость. Острое сожаление. Что было бы, ни приди к ней Рейла? Линн знала: она не имела права броситься ей на шею после всего, что успела наговорить когда-то. Вкус чужой крови сворачивался во рту и разъедал язык. Боясь увидеть презрение в глубине чёрных зрачков, она растрачивала последние запасы смелости, чтобы смотреть в них; Рейла моргнула, облизнув губы. С горькой улыбкой — в ней почудилось извращённое понимание — она поднесла тряпицу, чтобы чистой стороной утереть вымазанные красным щёки. Это было шершавое и твёрдое, ласковое прикосновение. — Многое кажется невозможным, пока не случится с тобой. Новые солёные капли тут же впитались в ткань. Глаза Рейлы повлажнели, став похожими на чёрную смолу. — Я винов… — Нет. — Твёрдым шепотом тут же возразила Рейла. — В этом ты не виновата. С плеч словно пропал горб, и Линн дёрнулась от зародившегося в груди плача. — Эти скоты не пожалели бы и собственных матерей, и никакие уговоры тебе не помогли бы, уж поверь мне. — Уголки губ дрогнули, когда Рейла немного наклонила голову. Хорошо, что она не рыдала. Хорошо, что говорила так твёрдо и прохладно — так мейстер накладывает на ужасную рану повязку, не моргнув и глазом. — С ними говорить без толку: только собственный дружок им и закон, и совесть… Теперь они мертвы, а ты — жива, вот об этом и думай. Другое уже не важно, миледи. Она сжала руки Линн, поспешившей сделать в ответ то же самое и старавшейся сглотнуть ком в горле. Они замолчали. Тонкая паутинная нить натянулась между ними, странное понимание, прежде казавшееся недостижимым и невозможным, мерещилось в этой многозначительной тишине. Капли всё реже бились о стёкла снаружи, хриплое дыхание Теона шелестело в отравленном воздухе комнаты. «Нужно убрать тела». Набравшись храбрости, Линн бросила взгляд за спину Рейлы. Смертельная усталость охватила её, отогнав на окраины сознания боль, стыд, жалость и отвращение: — Куда… — Язык ворочался с трудом. — Куда нам деть их? — Сжечь. Сначала Линн показалось, она ослышалась. Сжечь… Рейла твёрдо следила за тем, как она переводила взгляд с одного мертвеца на другого, недоумевая, как можно это устроить, если только не… Замок, хоть и выстроенный из камня, имел внутри деревянные балки, если поджечь их, то… Нет. Только не Винтерфелл. Крупная дрожь пробежала по спине от одной мысли, в кого она превратится тогда. Линн стала перебирать в измученном уме всё, что могло пригодиться ей: конюшня, псарня, Библиотечная башня, септа… Лорд Старк выстроил септу для своей супруги, леди Кейтелин, в знак глубочайшего уважения и любви к ней. Линн закрыла глаза, немо шевеля губами. На Севере южным богам веры не было. Но разве можно так грубо выкорчевать то, что так любила её леди-мать? — Миледи? Ну же, красавица! В конце концов, её и саму выкорчевали. — Септа. Отнесём в септу и сожжём там. — Нехотя произнесла Линн, пряча заслезившиеся глаза: лишь мысль о том, что это последнее её неправильное решение заставляла держаться и не падать на пол в истерике. Теон промычал что-то во сне, ненароком обратив на себя внимание. — А Те… Теон? Губы Рейлы брезгливо поджались. Она отодвинулась, точно украла у Линн что-то тёплое и близкое, отбросила на пол испачканную тряпку, и упёрла ладони в бока: — Поднимайся. Уложим твоего прекрасного принца в постель. — Стараясь не замечать ноющей боли во всём теле и рези внизу живота, Линн покорно встала, едва покачнувшись. Слабые ноги едва смогли донести её до Грейджоя, причмокивавшего губами во сне. Зачем он сделал это? Нанёсенная рана оказалась слишком глубока, ещё немного — и смертельна. Кто бы знал, что Теон умел ранить сильней, чем огонь и железо! Когда Рейла схватила его под плечи, Линн запоздало нагнулась, взявшись за ноги, и почти завалилась от тяжести. Руки дрожали от усилий. Напряженно дыша да ступая быстрыми короткими шажками, они с Рейлой добрались до кровати, чтобы сбросить ношу на перины. Служанка кинула быстрый взгляд на сапоги с приставшей к ним грязью — Линн догадалась, что стоило их снять. — Бран и Рикон… Они очень испугались, когда всё произошло? — Внутренне замирая, Спросила она, пока негнущимися пальцами распутывала шнуровку. — С ними… С ними хорошо обращаются? Она с трудом сглотнула горький комок. Особенно остро в тот миг Линн ощутила собственное бессилие, вязкое, как водянистая кашица, которой пичкают больных. Она стянула первый сапог, мельком заметив, как Рейла немного отвернулась. Лицо её приняло странное выражение. Руки ходили ходуном, когда Линн взялась за вторую шнуровку, и слёзы, которые она глотала, уже казались похожими на воду. Ответа не было. Она сказала себе, что, должно быть, не имела на него права. Ты отвратительная сестра, красавица. — Я… Пойду, найду Гэри. — Тряхнув кудрями, Рейла резво поднялась с кровати, и Линн почти захотелось закричать ей, чтоб не уходила. Но она смогла выдавить только: — Кто такой Гэри? — О, он очень славный, миледи, — как-то наигранно оживлённо улыбнулась Рейла, — вы сами увидите. Он немой, но вовсе не тупой! И не глухой. Мы с детства жили с ним по соседству, так-то… Всё с тем же искусственным воодушевлением она схватилась за ноги Гелмарра, принявшись тащить его к рябому уродцу, но стараясь при том не слишком глядеть на разодранное горло, — заметила Линн. Она закостенело стиснула свои пальцы. Мёртвая глухота пухом облепливала разум. Рейла продолжала говорить, словно, как сама она недавно, не смогла бы снести убийственной тишины: — Они с матерью-то вдвоём жили, как и не мы… оттого наши мамки и сдружились. Отец его у лорда Старка на службе, значится, пропадал… не помню, чтоб он в доме часто появлялся. Звали его как-то простецки: то ли Джек, то ли Том, — неважно. — Рейла сделала остановку посреди покоев, утерев пот со лба. — Ну вот. И, значится, однажды мы с матерью проснулись от грохота на улице. Выглядываю в окно — а дом соседний горит горьмя, куры все переполошились, крыльями машут, улететь хотят — да не могут. Мамка моя мне велела в доме сидеть, но я не послушалась, за ней побежала. — Молния осветила покои, а через мгновение пророкотал гром. Переждав, Рейла продолжила. — Помню, выбежали мы, да и встали. На крыльце-то этот Том или Джек, уж не знаю, жену свою палкой колотит. Не палкой даже — дубиной. До сих пор помню — толстая такая дубина с сучьями, и с одной стороны кровью угваздана. Забил он её там до смерти. Извивалась она, хрипела, а этот Джек или Том её бил, пока красная пена изо рта не потекла. Вот так. Лицо Теона во сне умиротворённо разгладилось. Губы порой подрагивали, как будто снилось ему что-то не шибко приятное; Линн наблюдала за всем и ни за чем одновременно, чувствуя себя то ли бесплотной, то ли наоборот, слишком тяжёлой, чтобы даже каменный пол выдержал её. Заметив, что Рейла замолчала, только тяжко пыхтя, она спросила: — А Гэри? — А Гэри всё видел. На жизнь вперед нагляделся и говорить-то совсем перестал. Сначала, бывало, скажет ещё что-нибудь, а уж потом — клещами не вытянешь. Отцу-то твоему донесли потом, так он над мальчонкой сжалился. Грамоте его приказал обучить, коль балакать не может. Механизмы в голове Линн натужно зашевелились от того, что история показалась ей незаконченной. — А как же… — Тот Джек или Том? О, Гэри его убил. Потом, когда вырос да сил набрался. Той дубиной-то и зашиб, и рука не дрогнула. — Рейла усмехнулась, скосившись на бездыханные тела. — Не так, как ты, конечно… Задумавшаяся Линн вздрогнула, вновь низвергнутая в липкую грязь реальности. Может, в чужом рассказе и её история будет казаться чем-то впечатляющим… Горькие слёзы собирались в ней, готовясь обязательно пролиться напоследок; всё подробнее в голове восставал путь до Разрушенной Башни. Рейла неловко кашлянула перед тем, как осторожно проговорить: — Я пойду, найду его. — Она делала долгие остановки меж словами, точно говорила с неразумным ребёнком. — Ты сиди здесь, миледи, и жди. Только тихо, хорошо? «Нет! Не уходи!» — хотелось крикнуть Линн, но она только кивнула, чувствуя, что углы рта её нервно дрожат, а правое веко чуть дёргается. Нутро сжалось от ощущения чего-то липкого на внутренней стороне бедра. И спустя мгновение Рейла упорхнула за дверь, оставив после себя тишину и сырой полумрак. Она ушла, а тени по углам встрепенулись. Зажав рот рукой, Линн закричала, что было мочи, а другой ладонью обессиленно забила по полу. Почему с ней? Почему она? *** Она знала, с чего всё началось. Пускай закончится там же. Ноги не слушались, разъезжались в стороны, как у новорождённого оленёнка, и только горячая, красная, полыхающая боль терзала низ живота. Линн шла медленно, но данное самой себе обещание укрепляло силы: это последний путь, что будет столь тяжёл. Потому что потом всё кончится раз и навсегда. Не для неё поднимется равнодушное солнце. Не для неё воспоют птицы в гнездах под крышей, едва выучившиеся летать и ещё не видевшие холодов. Не для неё обрушится зима. Какое счастье. Слёзы радости, горчащей во рту, встали в глазах. Долгий путь пришлось ей преодолеть до Разрушенной Башни, а тело тяжелело с каждым шагом и вдохом, словно бы уже лишившееся души, что делала его лёгким и подвижным. Может, оно в конце концов обратится в каменную статую? Разлетится ли она по двору на тысячи осколков? Или ляжет лицом вверх и посмотрит пустыми глазницами в низкое, свинцовое небо, похожее на могильную плиту? Линн остановилась перед закрытой дверью; никогда она не думала, что даже для такого крохотного движения потребуется столько смелости: последний раз, когда она стояла здесь, возник перед глазами. Отсюда всё началось. Пальцы слабо сомкнулись на вновь покрывшейся пылью ручке и потянули на себя — дуновение трепещущего ветра скользнуло по ногам. Порыв его взлохматил волосы, точно предлагая Линн поиграть да поплясать с ним вдоволь, как будто ветер изрядно соскучился по ней да проверял теперь, та же ли она, она ли это вовсе. Она видела собственные кудри, подхваченные ветром, как сквозь мутное стекло. Вот плесень. Вот мох. Вот та стена, к которой сир Джейме прижимал свою сестру. Сир Джейме убил бедного Джори и других гвардейцев и ранил отца. Королева Серсея посадила своего сына-бастарда на трон Семи Королевств, а перед тем навлекла на Линн несмываемый позор. Впрочем, теперь тот день уступил место другим дням, оказавшимся ещё хуже. Сколько ударов требуется, чтобы отрубить голову затупленным мечом? Рейла сказала, Теон ударил четырежды по шее сира Родрика. Четырежды… Значит, давно пора и Линн избавиться от мук. Она ступила внутрь, затворив за собой дверь. Ветер вдруг стал так силён, что чудилось, будто ветхая башня шаталась под ногами. Вот окно, из которого выпал — выпал ли? — Бран… Линн давно уже сомневалась, не было ли в том её вины, и теперь, собравшаяся выйти из игры, правил которой не понимала, готова была взять её на себя. Она тихо подошла к покосившемуся проёму, ветер хлопал её подолом, жёстко впиваясь ледяными руками в колени. Остатки дерева оказались влажными и холодными, когда Линн провела по ним пальцами, и пахли гнилью. Или это уже от неё? Прошитые плешью желтоватого мха вместо клейковины камни выглядели так, точно готовы были рассыпаться, едва их тронет рука. Но до сих пор они не развалились — какая сила держала их? Который из богов? Линн нагнулась вперёд, слезящимся взглядом окинув двор под собой. Она чувствовала, что лицо у неё раздулось от рыданий, под ногти забилась кровь и грязь с пола, а внутри всё разбилось всмятку, и не было ни одного органа, не пострадавшего от того, что сотворили с нею. Стиснув остатки рамы, Линн сжалась, исторгая из груди надсадный плач, и даже ветер, теперь с робостью теребивший волосы, не мог охладить щёк. Ничего он не понимал! А может, понимал даже слишком многое. Она закрыла глаза. Ласковая темнота смежила веки. Линн с усилием приподнялась, чтобы усесться на ненадёжном «подоконнике» полубоком. Плющ, обвивавший оконный проём, чуть слышно шелестел на ветру, а когда девушка вновь посмотрела вперёд, то увидела бледную до зеленцы полоску подкрадывавшегося словно издалека рассвета — должно быть, он уже покраснел на востоке, откуда выползал каждое утро. Здесь, на севере, нынешний рассвет был цветом как щёки мертвеца. Стыдливая луна, до краёв полная молоком и льдом, нескоро ещё покинет небо. Нынешний ветер был не из тех, что могут кидать деревья, швыряться выдранными корнями да заманивать путников в самый бурелом — он, стихший, только утирал слёзы с покрывшихся коркой их соли щёк. Линн поджала губы, а голова у неё почти кружилась от острой жалости к самой себе. Она сдвинулась ближе к краю. Скользившее по краю уст «никогда» было сладким, как разбавленное мёдом маковое молоко. Никто даже не заметит. Теону не хватит смелости сообщить Роббу. Будет ли он расстроен? Мама будет плакать так же, как плакала бы потеряй она любую из трёх дочерей. Ты не особенная, красавица. Ты всегда делила любовь родителей с кем-то ещё, даже любовь Робба ты не смогла получить целиком и полностью. Думаешь, он остановит хоть одно сражение, не выйдет хоть на один совет, прознав о несчастной твоей судьбе? Многого ты ждёшь, голубушка! Сердце больно кольнуло от этих мыслей. Айлин мертва. Бринден Блэквуд едва ли вспомнит о тебе, хотя, может, немного и поморщится, если кто напишет ему… Дедушка Хостер больше не вспомнит тебя никогда. Никогда, красавица, никогда! И кому по тебе убиваться? Малолетним братьям, которых ты оставила без защиты и ласковой руки, сёстрам, которым ты никак не помогла или, быть может, жениху, воспользовавшемуся тобой, точно половой тряпкой? Кому из них, красавица?.. Рёбра сжимались в клеть, рассудок полыхал самоуничижительной болью, а посиневшие губы дрожали от напряжения. Линн зажмурилась. Трусливая мышка Линн. Никчёмная дура, не способная постоять за себя: сколько можно тебе виться за чужими ногами, как комок пыли, пока метла не снесёт в другой угол? Покончи с этим, красавица. Докажи, что хоть на это ты ещё способна. Она не могла больше жить так; последние искры прежде пылавшего костра уныло опадали в промёрзшую землю, не в силах даже подпалить траву. Комок в горле стал таким большим и давящим, что мешал дышать. Линн немного пододвинулась, придержавшись рукой за верхний свод, и закинула обе ноги; когда юбка задралась, стали видны лиловые следы пальцев, в темноте казавшиеся почти чёрными — отвратительные метки, одним видом вызвавшие новый поток слёз. Её сады были растоптаны грязными сапогами, разорваны, стёрты в песок и посыпаны им же. Исчезнувшие руки ещё шарили по её телу, остывшие губы кусали кожу и оставляли пятна следов — она пройденная, изъезженная дорога вникуда. — Прости, — задушенно выдавила Линн вспыхнувшему в воображении лицу отца, как всегда ровному и спокойному, — я ничего не смогла. Ветер вновь подхватил её кудри, словно желая развеселить — как ребёнок, не понимающий, отчего сестрица не хочет поиграть. Линн содрогнулась в последний раз, гулкий всхлип её пронёсся по круглой заброшенной комнатке с осколками камней, одинокий, как она сама. Зеленоватая полоска грядущего рассвета начала чуть желтеть, а чёрные мелкие силуэты первых птиц мелькнули над пушистой кромкой леса, — но Линн этого всего не увидела. В темноте под зажмуренными веками мелькали лица, с которыми она прощалась. Она опустила руку. Теперь Линн держалась лишь за счёт оставшейся в теле силы. Она вытолкнула из лёгких весь воздух с тонким протяжным хрипом. Раздался скрип петель. Резанул по ушам неверно положенным смычком — Линн вздрогнула всем телом, едва не сорвавшись вниз, и внутри всё гулко подскочило. Сердце заколотилось так, что могло выбить рёбра вон и выскочить на грязный пол, а то и полететь вниз с размаху. Увещевавший внутри голос залился сардоническим смехом. Там, в проёме двери, несмело и со стоном раскачивавшейся, застыл чумазый юноша из её жуткого сна, с теми же русыми сосульками на лбу. Тёмные глаза его походили на блюдца, рот приоткрылся в испуганной гримасе, а руки поднялись ладонями вверх, точно показывая, что в них не было оружия. Чумазый несмело, медленно шагнул к ней, как к бешеному зверю. Линн видела, что он хотел сказать этим глупым выражением лица, и от выдуманных ею же самой слов горечь и страдание скрутились скользкими змеями под трепещущим сердцем. Чумазый сунул руку за пазуху и вытащил оттуда замызганный, желтый кусок пергамента, а из привязанного на поясе мешочка он достал уголёк, размером не больше подушечки большого пальца. Выглядывая на Линн исподлобья, он на весу что-то чиркал, торопливо, и локти ходили ходуном. Она замерла, прерывисто дыша. Правая нога сама собой сползла ниже, обдуваемая ветром, что едва не сорвал туфлю с пятки — но только послал дрожь от щиколотки до самого сердца. Каждый миг промедления казался мучителен. Линн плакала теперь от того, что знала: одно доброе слово, и она может передумать. Глупая. Жалкая девчонка. Комок пыли, пристающий к каждому каблуку, как бы грязен он ни был. Чумазый повернул к ней свой крохотный пергамент шириною с ладонь: «Гэри», — было написано на нём крупными кривыми буквами. Вот он каков, значит. Слёзы отчего-то полились из глаз с новой силой. — Уходи, — прохрипела Линн. — Иди вон… Но ей хотелось, чтобы он сказал что-нибудь. Чтобы когда смотрел вот так, как на сломавшего лапу котёнка, как на изгибающегося в птичьем клюве червя — чтобы он сказал что-нибудь. Она хотела услышать, что нужна: братьям, Винтерфеллу, Северу. Что они любят её. Но Гэри молчал. Руки его сползли вниз в неловком, неровном жесте. Он покачал головой — одновременно с этим жестом слёзы скатились в уголки губ Линн, защипав на ранках. Гэри вновь мотнул головой, так, что сосульки русых волос немного подпрыгнули. Он попятился назад, пуча глаза, а спустя мгновение слышался только торопливый топот ног по шаткой лестнице; Линн зажмурилась вновь, с ещё большим ожесточением терзая себе душу. Вот видишь, красавица… Мельком глянув вниз, Линн увидела человека прямиком под окном: это Гэри встал там, задрав голову. Поймав девичий взгляд, он вытянул руки вперёд. Сквозь ночную тьму и водянистость слёз Линн разглядела на бледном испачканном лице кривоватую улыбку. Гэри сделал приглашающий жест, как будто всё это была какая-то шутка и они играли; ветер, набравшись сил, ударил Линн прямо в лицо, так, что она качнулась назад и едва не упала. Она запрокинула голову, позволив ледяным пальцам воздуха сомкнуться на шее. Рука сама собой поднялась вверх, чтобы придержаться. В воображении Линн с удивительной ясностью увидела собственное тело, распластавшееся в винтерфелльском дворе: как неловко разбросаны руки в стороны, выгнутые в неправильные, не те стороны, как с губ срывается последний, самый больной выдох, как ползут алые змейки крови по коже. Она услышала гадкий смех двух уродов, который обязательно прозвучит тогда в ушах. И она услышала плач маленьких братьев. В лицо как будто плеснули ледяной водой. Горячие ручейки бежали по проторенным дорожкам на щеках. Бран. Рикон. Что она скажет отцу, если встретится с ним там, куда отсылают людей Старые Боги? Как сможет оправдаться? Старки должны быть волками — не трусливыми зайцами, для которых собственные сердца велики. Как посмотрят на неё эти предки с гордыми худыми лицами, на неё, униженную и размазанную по земле? Линн согнулась, скребя пальцами по груди, точно стараясь доцарапаться до истошно бьющегося сердца. Вой вырвался из неё. Дрожащий вопль, впитавшийся в старые камни Разрушенной Башни. И вдруг другой, не менее несчастный, повторил его снаружи — Дрея, — вскинула голову Линн. Волчий крик, не менее отчаянный, чем человеческий, пронёсся жутким плачем по двору. Внизу так и стоял Гэри с протянутыми руками, словно готовящийся поймать её. Прерывисто выдохнув, шмыгнув носом, Линн вжалась затылком в сырой мшистый камень проёма. Ради братьев. Она медленно опустила левую ногу, носком дотронувшись до пола. Чтобы сделать хоть что-то стоящее перед тем, как взглянуть в глаза мёртвых Старков. Кинув последний влажный взгляд вниз, Линн отвернулась и перекинула другую ногу. Хорошо. Так и быть. Она отошла от окна, внушая себе, что чувствует силу в ногах, которой на самом деле не было. Каждый вдох казался Линн нестерпимо холоден. Теперь, спускаясь по неровной, крутой лестнице, она держалась за стену и боялась упасть, поскользнуться и разбиться; отвращение от этой нелепой трусости питало скрутившегося внутри зверя. Когда она вышла наружу, широко распахнутые глаза Рейлы на бледном лице стали первым, что Линн заметила — она опустила голову. Гэри улыбался, и уголки его губ при этом опускались вниз. Втроём они в молчании пошли к септе леди Кейтелин. Только на самом пороге Линн обернулась: безобразная голова Разрушенной Башни со стылой надеждой смотрела в лицо грядущему рассвету. Ночная свежесть, какая только на Севере бывает так ледениста, охлаждала горевшие щёки и с дрожью забиралась под ворот платья. Ветер путался пальцами в кудрях, несмело гладил руки да жался к плечам. Слёзы выступили на ресницах от холода. *** Дверь за ними захлопнулась с шумом, а после тишина показалась такой оглушительной, что хотелось разломать её на мелкие кусочки. Вырезанные из дерева лики встрепенулись, вонзив свои полные осуждения взгляды — для каждого бога у Линн нашёлся бы проступок, однако смотреть на пречистую Деву ей не хотелось в особенности. Ты отвратительная невеста, красавица. Молчание Семерых полнилось неодобрением, как будто едва несчастные просители выйдут вон, они сбегутся друг к другу, чтобы посплетничать всласть. Только Неведомый, без глазниц, сурово глядел ровно вперёд себя. «Самый милостивый из богов», — пришло Линн в голову. Дверь снова хлопнула, и девушка вздрогнула, оборачиваясь: то вбежал Гэри, прижимая к груди под плащом сухие дрова и ветки, — она совсем не заметила, чтобы он выходил. Внутренне поёжившись, Линн подошла ближе к сложенным друг на друга телам. Какова будет кара Семерых за это деяние? Многому сумели научить её в Риверране, только страх перед этими южными богами так и не внушили. «Семиконечную Звезду» Линн нашла не больно-то занимательным чтивом, хотя на третий раз сумела найти много презабавного; но Семерым они молилась редко, а просила их милости ещё реже, — значит ли это, что платить не за что? Встретившись с раздраженным взглядом Рейлы, Линн поспешила подхватить со стены факел. Огонь горел неровно, трепетал и испускал чад, словно предчувствуя свою страшную роль. Он разговаривал с Линн, да только она его языка не знала. — Смелее, леди Эстерлин. Покончим с этим. — Покончим… Она подошла ближе на негнущихся ногах. Склонивший голову Гэри отошел чуть в сторону, и Линн присела перед промокшими, грязными и дурно пахнущими телами. Что-то пьянящее почудилось ей в этом запахе. Уроды скоро сгорят, а она останется. Их больше никогда не будет. Никогда. Слово, ради которого стоило спуститься с башни. А разве можно выжечь собственную память, красавица? Она опустила горящий факел на грудь лежавшего сверху трупа. Как его звали? Гел? Завороженно глядя на пляску пламени по разложенным на груди мертвеца веткам, Линн поднесла факел к его лицу. Первым огонь обласкал нос, разъедая плоть, и едкий тошнотворный запах поднялся к потолку Септы. «Прости, мама». Вдоволь насладившись зрелищем того, как исчезает ненавистное уродливое лицо, как сползают с него слои кожи, обнажая тухлое мясо, Эстерлин подожгла бревна, приставленные к телам. Душный прогорклый чад стал невыносимым, заставив закашляться да задержать дыхание. Оглянувшись по сторонам, Эстерлин увидела, как Рейла и Гэри слаженно поджигали гобелены, деревянные постаменты, шкуры — всё, что могло гореть. Всё ещё держа факел в ослабевших руках, она вновь приблизилась к уже разгоревшимся телам. Вонь горящей плоти стала нестерпимой, тошнотворной. Задержав дыхание, Линн нагнулась так низко, что жар опалил лицо. — Прощай, урод. Она бросила факел в мертвеца вместе с последним всплеском бессильной злобы. Рейла и Гэри уже спешили к выходу, прикрывая лица рукавами, и Эстерлин, покачиваясь, стала отступать спиной назад. Её кошмар горел. Испарялся черным вонючим дымом. Рейла схватила её за локоть, разворачивая, и она поспешила следом за служанкой. Чтобы остановиться, как вкопанная, спустя мгновение. — До встречи, красавица! — Послышалось ей в треске пылающей Септы. *** Остывшая вода мерзко обволакивала тело. Линн сползла ниже по устеленному простынёй бортику, спрятав лицо в ладони. Сквозь пальцы она смотрела в гобелен, изображавший деву в объятьях медведя, и тяжесть оттягивала сердце, обвитое холодком; это была уже третья смена воды: слуги сбились с ног, таская вёдра — Линн только отводила глаза при виде их натруженных рук. Она немного приподняла голову, чувствуя, что Рейла принялась выжимать ей волосы. За ночь они обе не прилегли ни на миг. Линн провела кончиками пальцев по воде, едва касаясь — кожа на верхних фалангах сморщилась — септа Мордейн учила, будто это знак для леди: нужно вылезать. Интересно, что стало с септой Мордейн? Вестей из Красного Замка не было. Нет, пожалуй, не стоит этого знать. Не сегодня. Рейла вдруг тихонько прокашлялась перед тем, как начать говорить: — Миледи… — И всё-таки вышивальщице стоило уделить лицу прекрасной девы больше внимания: прищурившаяся Линн вновь уставилась на гобелен. — Вчера я видела, как одичалая рыскала по коридору. — Интонация напоминала скольжение по краю пропасти, и Линн ощутила некое дурное предчувствие в этих словах. Она услышала осторожный вздох. Руки Рейлы на волосах остановились, а потом она протянула: — Думается мне, маленькие лорды сбежали. Потребовалась пара мгновений, чтобы воспринять каждое слово, а после — соединить их в предложение. Линн так и застыла, забыв моргнуть. Она не заметила даже, как стиснула в кулаке белую простынь на краю чана. Вот так, красавица. Известие оказалось самым настоящим ударом под дых, причём таким сильным, что смерть вмиг стала многим желаннее жизни, а щёку полоснуло болью, как от пощёчины. Судьба никогда не забывала надавать ей оплеух. Сбежали. Без неё. В то время, когда она заливалась плачем, когда её обесчеловечивали. Линн ощутила себя ребёнком, у которого только что отняли последнюю игрушку да прикрикнули, чтобы не ревел и не разводил соплей — точно так же она готова была закричать от несправедливости, досады и горькой обиды. Невидимая цепь вдавилась ей в горло, как если бы кто-нибудь дёрнул за неё. Теперь вода казалась ледяной. Такой омывают мертвецов в их последний путь. Рейла, очевидно, ждала от неё чего-то. — Хорошо, — голос стих до полного беззвучия, не повинуясь воле. — Нужно сделать что-то, пока не… Её прервал стук в дверь — три раза — и служанка проворно подскочила, сначала приоткрыв ненамного, только чтобы край чужой тени прополз в покои Робба. Потом раздался тоненький голос Мэри: — Я… Я всё отнесла, миледи. — Линн услышала, как бедняжка взволнованно сглотнула. — Как вы сказали. По коже бежала гусиная дрожь. В чём теперь смысл, если Брана и Рикона нет? Привычная надсадная боль, что всегда оказывалась сильнее и длительней телесной, выжимала последние соки из сердца. — Славно. — От её шёпота даже рябь по воде не пошла. Враг был другом, красавица. — Можешь идти, Мэ… Мэри. Враг был другом. Линн казалось, что вены её забились снегом, так холодно и противно было внутри. Разве Теон не предал её первым? Двое мерзавцев сгорели — она завороженно смотрела, как люди нелепыми муравьишками бегали вокруг вспыхнувшей факелом септы и как сверкала вода, которую напрасно лили слуги из вёдер — но он, рука, занёсшая кинжал, был жив. И он должен уплатить свой долг. Железную цену, так они говорят? — Слышала? Давай-ка, давай… — Рейла за локоть развернула неповоротливую Мэри, ловко закрыв за ней дверь да проскрежетав ключом в замке, и гнетущее ожидание снова зависло в комнате. В покоях Робба было светлее, просторнее. Воздух, не испорченный запахами крови и рвоты, казался свежим и колющим ноздри. Криворотая дева на гобелене нежилась в объятьях медведя, — глядя на них, Линн судорожно старалась собраться для решения. «Нет! Это хорошо, что они бежали без меня… Конечно, я тормозила бы их! — Говорила она себе, только душа рвалась на части. — Мне было бы сложно прятаться, и им пришлось бы искать больше еды. Это хорошо, что они не потянули с собой лишний груз.» Она посмотрела на синеватые пятна у себя на бёдрах, чтобы наполниться той холодной, неопровержимой решительности. Если они сбежали ночью… Теперь Теон придёт в себя только к вечеру или утренней заре, но ему, безусловно тут же доложат о побеге — и как далеко Оша сумеет увести их? Линн зажмурилась, заставляя себя думать. Она зажала переносицу, с трудом ворочая неподъёмные мысли. Она выглянула на свои покрытые кровоподтёками ноги из-под ресниц: что, если попробовать выиграть время? Пускай отвратительная сестрица хоть чем-то поможет своим бедным братьям. Когда Линн, останавливаясь едва не на каждом слове, чтобы получше обдумать произнесённое, рассказала свою задумку Рейле, та молчала несколько невообразимо долгих мгновений. Наконец она проронила: — Не жалко? — От короткого вопроса волосы на затылке встали дыбом. Утро после бури выдалось светлое и солнечное, и пылинки, подсвеченные золотистым светом, занятно плавали в воздухе. Забавно, но Линн думала, что за окном теперь всегда будет ливень и гроза — так всегда бывало в романах, когда герои страдали, да только, видно, страдание её было ещё не столь велико. Она молчала, боясь своего ответа. *** Кажется, его разбудил собственный страдальческий стон. Продрав глаза, Теон обнаружил себя лежащим лицом прямо в солнечном искристом луче: пылинки кружились в нем, обещая осесть на пересохших губах. В теле бродила дурнота. Во рту же стало так кисло и сухо, и язык показался таким несоразмерно большим для своего ложа, что Грейджой едва смог сглотнуть. Тело его словно развалилось разрубленным на части, и, когда Теон попробовал поднести руку к полыхавшему болью лбу, мышцы оказались слабы. Ладонь его рухнула обратно. Он потрясенно распахнул глаза, пробудившись вконец. Головная боль сверкнула в самых ушах. Нагретый мех щекотал слегка занемевшие подушечки пальцев, а, посмотрев вперёд себя, сквозь солнечный луч, весь в пыли, Теон натолкнулся взглядом на ощерившиеся лютоволчьи головы, что венчали столбики кровати в изножье. Теон с размаху сел. Липкий туман похмелья вился у него под кожей, но теперь нечто стало проступать сквозь него, напуганное резвостью первой промелькнувшей мысли. Ноги вдруг защекотал озноб, а тошнота подступила к горлу: Теон не хотел вспоминать. Загвоздка в том, что он не помнил, почему. В голове кружились слова песни и веселый хохот, от которого боль колола темя; перед глазами проносились бесконечные кувшины и кубки, и оскаленные рты. Но он чувствовал, что почти поймал за хвост какую-то важную мысль… Что он делал здесь? Грейджой заставил себя сесть ровнее, зацепился взглядом за составленные внизу сапоги. Заметив неподалеку кувшин, он потянулся трясущейся рукой, и, с трудом удержав в пальцах, стал хлебать воду. Она казалась сладкой, медовой. Но очередной глоток встал в горле колом. Как бобров утягивает под киль, так его вдруг затянуло в хлюпкую муть, вязкую и зловонную. Капли покатились по подбородку. Теон не замечал их, и взгляд его теперь был прикован к тому месту, где вчера стояла она. Вчерашние крики скрежетом встали в ушах. Вкус девичьих губ в воспоминании казался солёным, как кровь, и вяжущим рот. «Теон, пожалуйста…» Сердце заколотилось в груди лихорадочно, и Грейджой поперхнулся, закашлялся так, что в животе и груди заныло. Ему поплохело, а потом… Затылок пульсировал, точно подсказывая ему ответ. Проклятый ублюдок. Кто из них это был: Гелмарр или Рони?! Утробный рык поднялся куда-то в гортань, и Теон обязательно вскочил бы, чувствуй он в теле больше силы. Он им обоим кишки выпустит! Но сейчас пришлось сдаться с коротким болезненным стоном. Что было потом? О, он мог бы догадаться! Солнечный свет показался лицемерным дураком, напрасно пытающимся обмануть. Вцепившись пальцами в засалившиеся волосы да скребя ногтями по коже, Теон отчаянно заставлял память крутиться по его велению, ковырял её, возился в клейковине того забытья без снов и цветов. Он знал, что слышал что-то. Он знал, что веки его иногда приоткрывались, чтобы увидеть… И картинка выплыла яркой морской рыбой с искристо-прозрачными плавниками. Она выпучила глаза и раскрыла отвратительно-мягкий круглый рот, исторгнув беззвучие. Теон застыл в полудвижении, протирая рукой покрытую испариной щеку. «Нет, пожалуйста!» Теон провел тыльной стороной по мокрому рту. Он облокотился на колени, мучась от набата, стучавшего свинцовыми молоточками по вискам, и, не зная, куда лечь, взгляд его шарил по покоям Линн, в которых всё как будто бы осталось на своих местах. Но всё было не так. Жуткое ощущение неправильности посылало волны тревоги, разъедавшие зрачки. Если бы она захотела, то отбилась бы. Теон опустил ноги с кровати, а кишки тошнотворно подпрыгнули, перекручиваясь: жестокое похмелье обещало долго мучить рассудок и тело. Перед глазами возникли смутные силуэты, сплётшиеся в развратных, распущенных движениях и линиях. «Сучка не захочет, кобель не вскочит», — носилось в голове Теона подобно дикому вепрю, рвущему полотнище леса клыками. Как она посмела? Дрожь нежеланной злобы стянула кожу. Как она посмела отдаваться, как шлюха, зная, что это он должен жениться на ней? Теон стиснул зубы, прогоняя то ненужное и жалкое, что скользило по краю мыслей. Ей всегда нравилась всякая дрянь. Сначала болтонский ублюдок, теперь… Что мешало теперь ей трахаться с чудищами вроде этих двух? Ладони засвербило будущими пощёчинами, а сознание, то вспыхивавшее, то тухнувшее задутой свечой, яростно отметало любую мысль о… Неискренний солнечный свет задорно скакал по вычищенному до блеска полу. Но, не успев даже приподняться, Теон ощутил ужаснейшее головокружение. Нет, он не виноват. Она… Она сама… Стерва. Спустя мгновение туловище его с глухим звуком опрокинулось на перины, и выбитое из лёгких дыхание вылетело из приоткрывшегося рта. По глиняному боку кувшина стекла мутноватая капля. Сползя по витиеватому узору, она плавно опустилась в натёкшую лужицу воды, щедро разбавленной маковым молоком и мёдом.