Волчьи ямы

Тонкий свист льётся из сложенных трубочкой девичьих губ — это Айлин склонилась над узорчатой клеткой; нос её почти упирается в прутья. Трое снегирей, крупные, похожие на переспелые яблоки, почти одновременно наклоняют чёрненькие головки, самый левый клацает клювиком да хохлится, перится. Нить проходит сквозь ткань с тихим шелестом. Линн уже научилась вышивать так, чтобы ни разу не уколоть пальцев. Айлин пробует ещё раз, она снова насвистывает лёгкую короткую песенку и выжидающе подаётся ближе к клетке, перебирая в ладони ягоды боярышника, такие же красные, как птичьи грудки. И вдруг сидящий по центру на перекладинке снегирь вторит тем же шаловливым тоном. Фью-фью… Фью-фью-фью… Фью-фью. — Умная птичка! — Восторженно подскакивает Айлин. — Умница, красавец! Ты мой красавец, да?.. Она ловко щёлкает дверцей клетки и просовывает нежную ладонь с крохотными морщинистыми плодами. Линн наблюдает исподлобья, как подпрыгивают снегири с перекладины, чтобы угоститься чужой наградой, как поблескивают их маслянистые чёрные глазки-жучки, и как они топорщат перья, радостно перещебечиваясь. Прутья решётки сверкают в солнечных лучах, а Линн Старк думает только о том, что северным птицам положено жить на севере. Она едва удерживается от того, чтобы нахмуриться и только опускает взгляд к вышивке. Зимняя охота расползается по ткани. — Вы слышали? Он повторил! Линн кисло улыбается, невольно засмотревшись на то, как завораживающе сияют вплетённые в косы Айлин тесёмки. Травянисто-зелёные в золоте волос. Служанка вновь усаживается на тахту рядом с поставленной на низкий столик клеткой, и насвистывает всё ту же мелодию. Щёки её приятно-розовые, брови светлые и тонкие, а ресницы кажутся почти прозрачными, и глаза под ними удивительно светлые и сверкающие. Лёгкая ткань платья струится по белым плечам, а тонкая золотая цепочка, обогнув шею, скользит вниз — подвеска с мутно-зелёным крохотным камнем заканчивается, едва не доходя до грудной ложбинки. Когда снегирь отвечает, Айлин широко улыбается. Линн немного переминается в своём кресле. Ей так много хочется спросить! Аж до дрожи в локтях. Она выжидает момент, перебирает плотную ткань гобелена в руках и тычет иголкой, вовсе не глядя в узор: наблюдает за тем, как служанка сюсюкает с птицами, уже привыкшим к тому, как ласково она гладит их пальцем. Наконец, Линн звеняще произносит: — Я слышала, твой отец был рыцарем. Айлин так и застывает с просунутым меж прутьями пальцем и полупроизнесённым словом на устах. — Да, был. — Кашлянув, отвечает она. Улыбка, дрогнув, пропадает вовсе, точно туман северным утром. Согласно правилам светской беседы следует сменить предмет разговора, улыбнуться да приняться за докучливое обсуждение погоды, платьев и снегирей, но Линн только пристально следит за выражением лица служанки, подмечает каждую деталь и ждёт. Она затягивает крохотный узелок с изнанки, потянувшись чтобы поменять нить. Тёмно-синюю на багряно-красную. — Он, — когда Айлин всё-таки подаёт голос, рука Линн зависает в воздухе, — он… Его оговорили злые языки. Снегири щебечут сами с собой, но даже не думают поглядеть в раскрытое оконце клетки; должно быть, и северный ветер убьёт их, превратит в ледышки и раскрошит, уронив с ветвей. Айлин поднимает взгляд, удивительно тёмный на побледневшем лице: — Он был рыцарем. — Служанка особенно выделяет последнее слово, несёт его, как самую драгоценную из корон, как семейную реликвию, герб и девиз в одном. — Он бы никогда не сделал того, в чём его обвинили. Детская вера — самая крепкая из возможных. Линн не хотела знать их имён. Но она накрепко запомнила, что темноволосого звали Пэн, а его брата, кудри которого были светлее, а лицо круглее — Кирт, — как будто два этих слова клеймом выжгли с внутренней стороны век. Более того, она была уверена, что будет до конца жизни помнить их, будет видеть их, заглядывая в зеркало, у себя за спиной. Потому что тень Горя носилась за окнами. Ещё днём они, похожие на двух оленят, впервые вышедших на усыпанную цветами поляну, стояли посреди покоев её братьев и озирались по сторонам круглыми глазами, полными восторга, любопытства и того, что меньше всего Линн хотела увидеть: благодарности. «Глупые, — горько думала она, — вам не за что падать мне в ноги». Мальчишкам, вдруг променявшим скупую строгость крестьянского жилища на комнаты маленьких лордов, невдомек было, зачем они здесь нужны, и слёзы в материнских глазах они, должно быть, приняли за слёзы радости. Конечно, их матери обещали вернуть сыновей. Но разве могут холодные слова обмануть горячее предчувствие сердца? Теперь Линн, сидя за столом прямая, как струна, наблюдала за детской игрой, якобы полной непосредственности и невинности. Однако и она сама, и улыбавшаяся мальчикам Рейла знали, зачем нужна «целебная мазь» на лицах и почему им надлежит лежать в просторной кровати и кашлять. Вот темноволосый, Пэн, с всегда смеющимися глазами, подтолкнул своего младшего брата локтём. Этот мог сойти за Брана. Линн не думала, что у простолюдинов могут быть такие умные, внимательные глаза. — Эй, Пэни! Ты дурак?! — Шёпотом вскрикнул другой, с длинными белёсыми ресницами и синим озорным взглядом. Он едва покосился на Линн, чувствуя себя скованно от присутствия рядом леди, и пухлые щёки мальчика налились кровью. — Дурак!.. — Он шлёпнул брата в ответ. В животе Линн засосало холодком: ей вдруг вспомнилось, как давно уже Бран не мог ходить, и сколько дней утекло с тех пор, как она в последний раз видела его искренне, от всей души веселящимся. Кончики пальцев вдавились в поверхность стола до побеления. Пустое облако темноты уже опустилось на Винтерфелл, но, сколько ни прислушивалась, звуков очередной гулянки Линн не замечала: неужели угомонились? Чем ближе она подходила к главному залу, тем явственней ощущался кислый тошнотворный запах. Линн сморщилась, ступая вглубь и подмечая разбросанные по полу объедки, осколки, грязные тарелки на столах, винные пятна и… Она подошла поближе и присела перед грудой хлама, чтобы, потянув за край скомканного полотнища, поражённо выдохнуть. Серый лютоволк бежал по некогда белому полю. Теперь знамя Старков валялось половой тряпкой, истоптанное, в пятнах выпивки и растоптанной еды, изорванное и поверженное. Чем стал Винтерфелл? Линн перебрала пальцами пожирневшую и ставшую липкой ткань. Это она. Она позволила родовому замку превратиться в проклятый вертеп, зловонный кабак. Пришла пора оглянуться по сторонам. Загоревшаяся праведным гневом, Линн рывком поднялась с колен, не выпустив грязного знамени из рук. Она обещала самой себе превратить всю кровь, всю боль и жестокость в урок, обратить собственные вопли в нечто наподобие молитвы, а на ресницах при этом не выступило ни слезинки — только сердце тяжестью повисло в груди, удерживаемое на своём месте лишь одной тонкой ниточкой. Надо здесь всё прибрать. Вылизать Винтерфелл дочиста. Продержать Теона в мутном маковом полусне хотя бы до вечера — чтобы успеть управиться если не со всем, то хотя бы с самой собой. Найти мальчиков на замену братьям, объяснить им всё, как следует. Написать… Написать в Дредфорт. Шестьсот человек. Там осталось шестьсот человек, не считая ещё одного. Жених обязан прийти невесте на помощь, разве не этому учили мейстеры и септы? Впрочем, учили они многому… — Леди Старк? — Бодрый голос Рейлы вырвал Линн из раздумий, заставив крутануться на месте: повинуясь животному предчувствию опасности, она не решалась больше стоять спиной к говорящему. — Я нашла… То, что вы велели. Матери заплатила, с ней не возникнет проблем. Выдох немного задержался в горле. — Хорошо. — Натянуто улыбнулась Линн и вновь окинула зал взглядом. — Распорядись, чтобы здесь всё отмыли и… Нет. Я сама. Ты уверена? Что они сделают всё, как надо? Страх постучал по сердцу пальцами, увенчанными острыми волчьими когтями. — О, да. — Хмыкнула Рейла, хотя ещё мгновение назад в её улыбке было одобрение. — Будут сидеть зайцами в клетке, покуда их не убьют. — Их не убьют. Взгляды схлестнулись, как два ударивших друг по другу кнута. Рот Рейлы искривился ухмылкой, когда она промычала едва слышное, но полное издевательского сомнения «ну-ну» перед тем, как отвесить короткий поклон. — Хорошо, — сказала наконец она, всё также прожигая Линн взглядом, и та едва не трепетала под ним, — что ты всегда знаешь, что делаешь, леди Эстерлин. Ком встал в горле, едва последнее слово повисло в воздухе; такая колкая, осторожная издёвка — она ударила точно в цель, а Рейла вдруг застыла, и было видно, как она старалась подавить в себе то, что ещё хотела сказать. «То, как она смотрела на горло того человека». Линн ждала, желая получить ещё один удар. Всякий раз она надеялась, что каждый следующий — последний. Но, бросив чернильный взгляд, Рейла ушла без поклонов и кивков. Ей пошло бы быть госпожой. Неожиданно обессилев, Линн упала на ближайший стул, а в голове у неё точно черви копошились. Винтерфелльцы так оживились от деятельного участия своей леди в жизни замка, что зал был любовно прибран ещё до наступления вечера. Прежде сюда не смели соваться из страха перед захватчиками, но, увидев перед собой хозяйку, затребовавшую чистоты, слуги несколько воспряли духом, живо принявшись за уборку. Глядя на закипевшую работу, Линн невольно улыбалась обращенным к ней лицам, однако жгучее сомнение её не покидало. Она старалась изо всех сил держаться уверенно и внушающе, как мать, неустанно напоминая себе, что ровесник-брат — король Севера с медной короной. Едва ли у Робба трясутся поджилки всякий раз, как приходится отдавать приказ. И на ум ей то и дело приходили отливающие багрянцем коридоры да крутые лестницы другого замка. Под закрытыми веками вспыхивали полузабытые образы. «Кажется, зала находится слева от большого центрального коридора, а комнаты Домерика… — Линн напряглась, вспоминая, — наверху. Мы точно поднимались по лестнице». Каштановые кудри, светлые зелёные глаза, то разгорающийся, то блекнущий румянец и тонкие пальцы, перебирающие струны арфы. Её жених. Очаровательный, как солнечная прогалина в мохнатом лесу. О чём они говорили? Линн теперь помнила только, что щёки у неё болели от частых улыбок, которые она не могла удержать. Глупышка, счастливая глупышка! «Вернуться бы в те дни хоть бы на часок», — стыдясь своей слабости, думала Линн. И теперь, перебирая оборванные клочки воспоминаний, она понимала, что никогда не видела его. Может, тогда лорд Русе ещё не держал своего бастарда в замке? «У меня тоже есть брат, — вдруг подал призрачный голос Домерик, — но он никогда не сидит с нами за столом». Но Линн так ничего и не вспомнила — ни единого подтверждения хотя бы существования того другого мальчика, как будто он появился из ниоткуда хищным зверем, сразу после рождения откусившим материнскую грудь. За размышлениями время прошло незаметно, и только приложив неимоверные усилия, она не взвизгнула, когда сбоку подошли двое мужчин. Железнорожденные — поняла Линн по проеденной солью одежде. Она перестала даже моргать, и дышала поверхностно. — М-гм… м’леди… — один из них как-то неловко глянул на неё исподлобья, переступив с ноги на ногу, — мы и не знаем, кому сказануть-то, м’лорд Грейджой слёг, говорят… Это самое… Товарища-то два наших померли, выпить бы надо, в плаванье их проводить… Холодный пот выступил на висках. Ноги напряглись для бега. — Выпить? — Впившись ногтями в ладонь до боли, Линн прищурилась. Она должна не выказать ни малейшей слабости; должна доказать, что способна ещё быть похожей на прошлую Эстерлин Старк, пускай и ощущала себя самозванкой. — Так вы не напились ещё? — Да мы и не пили-то, м’леди! — Второй мужчина с длинными густыми усами подал голос, для убедительности замотав головой. — Э, да вы не заметили, наверно! Мы ж у дверей-то ваших стояли… А ты и не заметила красавица… Куда уж там! Ты была так занята своими бесплотными мечтами из солнечных ливней и победного сверкания лат. — Что? У моих дверей? — Она злобно фыркнула. — И где вы были вчера? Разве у дверей моих стояли? — Так ведь цветочки-то разорили же ж, м’леди! Всех и послали-то стеклышки-то убирать! Линн выдохнула, разжимая пальцы — они не посмеют напасть на неё посреди полного прислуги зала. — Чего вы от меня хотите? — Выдохнула она, устало переводя взгляд с одного мужчины на другого. — Я передам на кухню, чтобы приготовили что-нибудь для… — Линн споткнулась, выбирая слово, потому что помершие ублюдки не были достойны совершенно никаких почестей, — … для тризны. Бормоча неловкие благодарности да переглядываясь между собой, железнорожденные отступили, и только тогда Линн немного расслабилась, вмиг почувствовав, сколь сильно была напряжена до этого. Кровь стыла в жилах, и холод этот пробирал до костей. Мэри почти незаметно скользнула в покои с корзиной, полной свеч. На мальчишек она то и дело выглядывала из-за плеча, пока соскребала воск с подсвечников и протирала те небольшим куском тряпицы. И Линн смотрела на них. Глядела, как черты лиц под слоем мази, подозрительно смахивающей на грязь, становятся неразличимы и ощущала, как воображение готовится сыграть с нею злую шутку — а разве бывали они добры? Самообман всегда обходился дорого, но она, неисправимая дура, продолжала брать его по удвоенной цене, щедро отсыпая золотых драконов в уродливую руку торговца. Линн спрятала лицо в ладони. Как же она устала! Мальчишки забирались в постель, щипая друг друга за предплечья да над чем-то тихо смеясь, и Рейла деланно грозным шёпотом напоминала им вести себя тихо. «Мы играем в игру», — всё повторяла она. Хороша же выйдет игра… Но Линн со всей старательностью убеждала себя, что им нужно продержаться только четыре дня — чтобы Оша увела Брана и Рикона как можно дальше от замка — и тогда она устроит им побег: даст коня, всунет мешочек с монетами и отправит к матери. Никто не успеет понять. Откуда Теон узнает, если никто не расскажет ему? Подняв глаза, Линн натолкнулась на опасливый взгляд Мэри. Заметив интерес к себе, служанка едва сумела вставить свечу, вдруг заскользившую у неё в пальцах. У кровати Рейла предлагала мальчикам представить, будто им нужно уберечься от чудовища. Дрожь пробежала по плечам Линн под серой шалью. Чудовище… На зубах почудился вкус крови, а саднящая боль, преследовавшая её весь день, вспыхнула с новой силой. Нет… Нет, они заслужили. Она, конечно же, не чудовище. Но когда Линн смотрела, как мальчишки натягивали одеяло до подбородков, переглядывались да шептались, воронка разверзалась внутри. Чёрный омут затягивал всё глубже. «Бран и Рикон, — напоминала Линн себе, — это для них». Единственная загвоздка состояла в том, что об этой помощи её никто не просил, а когда настоящая, необходимая помощь была нужна — помочь она не смогла. И чувство вины пожирало Линн живьём, давясь осколками костей и хрящей, но тщательно пережёвывая отхваченные куски. Снаружи кто-то со всей дури рванул дверь на себя, но та, запертая, не поддалась. Онемение ударило обухом по голове. Грохот раздался ещё раз. Необъяснимая паника облизала ноги волной озноба и дрожи. Линн испуганно бросила взгляд на окно — небо блестело тысячами глаз-звёзд, и ночь почти обволокла землю, — отсрочить бы её хоть ненадолго! «Добрый вечер, м’леди! Мы зайдем, а?» Она медленно поднялась с места. Зная, что четыре пары глаз пристально наблюдают за ней, Линн старалась держать лицо, только внутренности перекручивались и крик бился меж рёбер, истошный, пугливый — крик умиравшей в лесу кобылицы… Боги, как не вовремя! Детский кошмар её, который даже риверранское солнце не смогло выжечь до конца, такой он был ледяной, пробудился от страхов новых. Линн тряхнула головой. Впилась ногтями в засохшую рану на ладони и смело подошла к самой двери. Она положила пальцы на ручку, почти обжёгшую холодом железа и решила ждать, покуда она не нагреется от тепла: всего лишь несколько мгновений, чтобы приготовиться. Враг был другом. Что ж, ей и друзьям приходилось лгать. Зашумел торопливый шёпот Рейлы, напоминавшей мальчикам, как вести себя. Засуетилась Мэри, расправляясь с оставшимися свечами. Ощутив нежеланное тепло, трясущимися, бледными до синевы пальцами, Линн медленно отперла замок. Последнее мгновение тишины: жилы напряглись, а оглушительный бой сердца зазвучал в самой глотке. Как только дверь открылась, губы изогнулись в лживом приветствии. Его кожа оказалась почти зеленоватой, нездорового пергаментного оттенка, щетина на впавших щеках выглядела неопрятно и грязно, а покрасневшие глаза ошалело шарили у Линн за спиной. Когда они уставились в лицо, она едва не отшатнулась. — Лорд Теон, — слова разбились о дурной взгляд: злоба плескалась в нём выпитым вином, разбавленная раздражением вместо воды. Бледные губы сжались в блеклую полоску. Теон поднял левую руку с зажатым в пальцах кувшином — Линн мигом узнала его, и собственный приказ эхом настиг её. Она онемела, зная, что не сможет оправдаться. Слюна на языке сделалась вязкой. Прозвучал разъяренный шумный выдох. — Что это?! — Проревел Грейджой, потрясая посудиной перед её носом. Дурной запах ударил по ноздрям. — Говори мне! Говори, чем ты меня напоила! Она заметила двух железнорождённых, колыхнувшихся у него за спиной — знакомые ей, те, что спрашивали про своих ублюдков-товарищей. Линн не успела ничего выдавить, как Теон уже схватил её за запястье, отшвырнув прочь от двери, и грозно ступил внутрь, прихватившись за дверной косяк, чтобы не упасть. Походил он больше на ожившего мертвеца, чем на принца. Оторопев вконец, Линн отошла назад. Страх разоблачения проник в голову жаром, и она бросила на Рейлу говорящий, острый, как нож взгляд: та мигом склонилась над мальчишками, сказав что-то каждому на ухо. — Ну? — Гаркнул Теон, громыхнув дверью. Линн подскочила на месте: ощущение чужого гнева, словно подобравшейся к самому лицу бури, заставляло её трястись да сдерживать испуганный плач. — Что это, мать твою?! Ты держишь меня за идиота, а? Он свирепо зыркнул на побледневшую, сжавшуюся Мэри: — Поди прочь! — Нет, Мэри, не… — Линн осеклась под режущим взглядом. — Я сказал, пошла вон! — Слюна брызнула вместе с оглушающе-громкими словами из его рта, когда Грейджой трясущимся от ярости пальцем указал служанке на дверь. Линн прикрыла глаза. Не бросив на неё ни взгляда, сгорбившись да прижав к груди корзину, Мэри мелкими шажками поспешила убраться прочь из покоев, и дверь только тихо прохрипела ей вслед. — Ты…! Собрав в кулак всю свою волю и призвав на помощь остатки хладнокровия, Линн подняла голову: — Тебе стало плохо, я подумала… Грохот кувшина об пол заставил её подскочить на месте и вскрикнуть: — Теон! — Черепки, полетев в стороны брызгами глины, ударились о ноги, достали почти до колен, а остатки жидкости растеклись по камню. Ненужное воспоминание ошпарило изнанку век. Линн замутило. — Те… — Я помню, как меня зовут! — Из-под полуопущенных век она увидела, как Теона повело в сторону. Ему пришлось пройти несколько лишних шагов, чтобы облокотиться о стол — черепки кувшина заскрипели да заскрежетали под сапогами. Глянув на вытаращивших глаза мальчиков и низко наклонившую голову Рейлу, Линн со свистом выдохнула. Только бушующий, выворачивающий наизнанку страх заставлял её продолжать: — Ты плохо себя чувствовал… — Тихо начала она. — Я подумала, что маковое молоко может помочь. Вот и всё. Если… Если бы ты позволил мейстеру Лювину покинуть его башню… В водянистом взгляде бурлила непонятная ей ярость, какой раньше не было, и одно это заставляло слёзы собираться в высокую волну, пока ещё мирно скользящую вдалеке. Почему он зол? Линн захлебнулась несправедливостью: за что? В чём она провинилась, не зная о том? Это она должна сердито выглядывать на него, это ей полагалось обижаться и сердиться, и бросаться обвинениями — ей, а не ему! Давящая боль внутри не позволяла забыть о губительной роли Теона в том, что приключилось — такое ни одна волна не смоет до конца. Но враг, что прежде был другом, не моргая и свирепо смотрел в её лицо. Наконец он отвернулся, вперившись в окно. Мужские локти под свободными рукавами рубахи мелко тряслись от напряжения, линия челюсти обострилась, и упавшая на щёку грязноватая прядь скрыла алый блеск в глазах. Линн переглянулась с Рейлой. Та подала знак. Тогда темноволосый Пэн изобразил болезненный стон, а Кирт зашёлся в кашле, отвернув лицо в сторону — создалась неприятная какофония, а Линн скрестила пальцы, моля Старых Богов — не Семерых же ей теперь просить за себя — чтобы обман удался. И Теон бросил раздражённо-вопросительный взгляд. — Что с ними? — Он поморщился, видимо, разглядев грязные детские личики среди подушек. — Ты вытащил Брана и Рикона на холод, под дождь. — Она пожала плечами, но даже не моргнула, следя за реакцией. — Не знаю, рад ли ты теперь, но они мучаются от жара и ломоты… Он молчал, только губы коротко поджались. Покуда ураган сменился недолгим штилем, Линн решилась продолжить: — Ночью сгорела септа… — Едва последний звук слетел с уст, странный, горящий взгляд вновь вперился в девичье лицо. По затылку пробежала дрожь. — Твои соратники мертвы. Не помню, как их звали. И в этот миг Линн поняла: он помнил. Он знал. Это отразилось в том, как немного наклонилась голова, как сошлись брови на переносице, нервно дёрнулась щека; в том, как он переступил с ноги на ногу, как вдруг оглянулся по сторонам, ловко обогнув её фигуру; в том, как он всё-таки посмотрел на неё — темно, тайно и виновато, но только самую малость. Когда Теон тихо хмыкнул, Линн поняла, что он никогда не признается в том, что всё помнит. И дыхание в ней сбилось от тихого, направленного внутрь воя. Вновь уставившись в окно, Теон хрипло протянул: — Двумя меньше — двумя больше. — Но губы его дрогнули в оскале. — Скоро Дагмер приведёт наших людей из Торрхенова удела. Это было очень просто, знаешь ли, — нагло усмехнулся он, — захватить Винтерфелл! Северяне иногда поразительно тупы… Он тряхнул головой, показывая нахальную улыбку, знакомую всем в замке: самую малость обнажающую зубы и задиристо-насмешливую. От этой перемены пальцы Линн похолодели, занемев, и она осторожно, ища поддержки, посмотрела на Рейлу — но та низко склонилась над мальчиками. Всё равно, что оставила наедине с этим… Перевёртышем. Высокомерно задрав подбородок, Теон выпрямился — хотя заметны были недюжинные усилия, которыми он заставлял себя держаться ровно. Линн вспомнила, как он блевал, упав на колени, и как мерзкие толстые руки сжимали её тело, а мокрые губы тыкались в лицо: ей вновь захотелось вымыться, оттереть кожу до кровяной росы. «Он всё помнит, — гнусавил голос ей в ухо, — и совсем тебя не жалеет, посмотри! Посмотри, красавица!» И впрямь, проходя мимо, Теон вновь окинул её с ног до головы странным взглядом, а сочувствие оказалось единственным, чего нельзя было в нём отыскать, даже нырнув на дно подобно ловцу жемчуга. Слёзы зазудели на веках, стоило Линн попробовать открыть рот: голос прорезался не сразу. Каково это, предавать друга, красавица? — Помнится, ты хотел жениться на мне, — бросила она Теону меж лопаток, — женись. И сама не заметила, как обратилась в несчастную, загубленную и выкинутую с порога дуру. Теон застыл к Линн спиной, а она морщилась и жмурилась на ту острую боль, что слышалась в голосе: — Ведь ты… Ты придумал это не для своего удовольствия, правильно? — Жалкая. Она с трудом удержалась от того, чтобы всхлипнуть, чувствуя на себе потрясённый взгляд Рейлы. — Это нужно, чтобы получить признание хотя бы одного северного лорда. Чтобы Робб не убил тебя на том же месте, когда вернётся. Не так ли? Молчание Теона говорило только о том, что он слушает. — Помнишь ли ты, что в Дредфорте осталось шестьсот человек? — Осторожно надавила Линн, плетя помыслы и слова, подобно кружевам, и путаясь в них: однажды они перетянут шею. — Каждый день промедления — новая возможность для моего жениха, чтобы… — Заткнись. Из покоев Теон вылетел так, словно совсем не мучился прямостоянием несколькими мгновениями ранее. *** Следующий день прошёл бесплотным облаком мимо, липкий и тягучий, показавшийся бесконечным: их заперли на ночь, всех четверых в одних покоях, и, боясь своих жутких извращенных видений да чувствуя жуткую боль и ломоту в конечностях, Линн бессонно наблюдала за плавлением свечей. Наутро Мэри принесла нерадостные вести: в Винтерфелл прибыл отряд Дагмера Щербатого. Глаза она при этом опустила в пол. Линн почти сумела задремать, улегшись на свои руки, сложенные на столе. В похожем положении Рейла дремала у кровати — мальчики давно уже сопели, утомившиеся от беготни, уроков чтения и танцев, которыми девушки занимали детей в отсутствие других развлечений. Но укол тревоги вынудил Линн встрепенуться. Чутье настойчиво дёргало нервы да шипело ей в уши о грядущей опасности, которая ещё не успела показать своего лица — но теперь, напрягая всё внимание, Линн слышала шум снаружи. — Дагмер, — вспомнила она слова Теона и Мэри, и, желая успокоить саму себя, прошептала в пустоту, — это всего лишь Дагмер. Всего лишь. А раньше это были всего лишь двое вонючих идиотов, а до этого это был только самонадеянный бастард, а до него просто напыщенный мальчишка-принц… От грянувших тяжёлым градом мыслей Линн зажмурилась и протёрла веки. Ссутулившись от холода, пускавшего мурашки по ногам, она посмотрела на кровать: мальчики умиротворённо спали, сложив головы друг к другу, темноволосый Пэн немного причмокивал губами во сне, а младший, Кирт, хмурился, подёргивая левой ногой. Неприятное, тяжкое чувство захватило душу Линн. «Так нельзя», — прозвучал голос Робба внутри. В груди разверзлась пустота, что медленно, больно перемалывала каждое чувство, на которое ещё Линн была способна; совсем того не желая, она узнала слишком многое, запертая с мальчишками наедине. Что Кирта назвали в честь деда — он был знатным пахарем с длинными, большими ладонями и неловкими пальцами и вечно всё ронял. Что Пэн никогда раньше не пробовал ягодных пирогов, искренне веря, будто пироги могут быть только с мясом, яйцами или капустой. Линн сдуру ляпнула, что он ещё отведает других. Стоило ей сказать это, как язык словно обожгло. Чутьё подсказывало дурное. Горе вновь затаилось где-то неподалёку, выжидая своего часа, чтобы явиться во всей красе. И теперь Линн замерла, почти не моргая. Вскоре раздались частые, тяжёлые шаги и тонкий надломленный голосок: «Мне нужно к миледи! Пусти же, прошу!», — проскулил он. И Мэри ввалилась внутрь несчастным встрёпанным котёнком, подкинутым носком сапога, а своим испуганным воскликом разбудила и Рейлу, и мальчиков — те поднялись, сонно промаргиваясь да переглядываясь. Линн окостенела. Пальцы сжались на подлокотниках, похожие на птичьи лапы. Вот оно, — сходу стрельнуло в голове, — время пришло. «Нет. Нет, — сопротивлялась она ходу времени, изначально неизбежному, — ещё слишком рано!» Откуда он мог узнать? Должно быть, случилось что-то иное, может быть, этот новый Даг… — Миледи! М-ми… — пропищала Мэри, подлетев к своей госпоже да рухнув на колени. Линн вздрогнула. Ошеломлённая, она попыталась отцепить руки служанки от своего подола, но не преуспела: Мэри вжалась лицом в ноги. Мальчики глазели с кровати, похожие на вымазанных грязью призраков. — Я… П-простите меня! Прошу… П-прошу, простите!.. Линн беспомощно переглянулась с поднявшейся Рейлой. Жар чужого дыхания жёг колени сквозь ткань. — Что случилось? — Сумела просипеть она. Вот оно: тени присели перед прыжком. — Я-я испугалась… М-миледи, простите меня! Я всё… Я всё испортила-а! — Из носа Мэри текли сопли, а из глаз — слёзы, и губы безобразно гнулись от рыданий. Линн подобралась, стараясь приготовиться к словам, которые служанка всё пыталась выдавить из себя. — Т-там прибыл новый человек, и они стали спрашивать, они м-меня на-напугали… Мэри сделала глупый шмыгающий вдох и, по ощущениям, едва не захлебнулась слюнями. — Я всё рассказала им, м-миледи! Напрягшаяся до звона, точно струна, Линн поднялась, этим безразлично стряхнув чужие руки с себя: только страшная новость достигла сознания, то охладело вмиг. Ожидание нападения порой хуже, чем само нападение. В этот раз всё будет по-другому. — Рейла, отвлеки солдат у двери. — Служанка в ответ вскинула брови да наклонила по-птичьи голову. Но всё-таки она отошла от постели, улыбнувшись мальчикам напоследок да пройдясь рукой по их волосам. — Пожалуйста. Линн твёрдо посмотрела на Рейлу, изобразив самое повелительное выражение лица, какое могла, и, чеканя шаг, приблизилась к Пэну и Кристу, всегда глядевшим на неё с молчаливым, стеснительным восхищением. Она проглотила горькую от подавленного страха слюну. — Мальчики, поднимайтесь. — Она подала им руку, помогая встать. И знала, какое лживое спокойствие сквозило в собственном взгляде. — Помните, я говорила вам, что мы будем играть в «Беги и прячься»?.. …Едва они услышали, как отвлечённые Рейлой солдаты сдвинулись с места и, возбужденно переговариваясь, шутя и хохоча, направились в сторону, Линн вывела мальчиков в коридор. Самое время нужно было обогнать им. Стараясь идти кратчайшим путём, девушка спешила проводить братьев во двор, где ещё ни о чём не подозревали. Скорее! Линн, сама того не замечая, всё сильнее сжимала детские пальцы в обеих руках да держала поближе к себе: так, что видя её с двумя мальчишками, случайные встречные слуги предпочитали сделать вид, будто ничего не заподозрили. Они остановились у Охотничьих Ворот. Сдавленно сглотнув, Линн присела на полупальцы, заглянув в напуганные мальчишечьи лица. — Вы должны бежать. — Горячо прошептала она, и пар, вылетевший изо рта, разбился об их раскрасневшиеся щёки. Мальчики переглянулись, как будто чувствуя недоброе. Знали бы они, насколько. — Очень быстро. Спрячьтесь в лесу, а потом… Потом мой человек найдёт вас и отведёт к матери. От лжи, ощутимой на языке крупицами песка, глаза защипало. — Вы поняли? — Линн коротко сжала маленькие ладони и улыбнулась, чувствуя, как криво у неё получилось. Она дождалась кивков, последовавших один за другим — тогда, ведомая каким-то странным наитием, дотронулась губами до лба сначала Пэна, а потом — Кирта. — Бегите, вперёд! Она стояла ещё несколько мгновений, глядя, как медленно исчезали мальчишечьи спины, всасываемые лесной тьмой, пока Пэн и Кирт не додумались свернуть в сторону. Потом Линн отвернулась. «На всё воля Старых Богов», — сказала она самой себе и пошла в замок, только грязь за ночь так подморозилась, что идти по ней стало больно, точно по стеклу. Платье неуловимо шуршало в такт шагам, пальцы то сжимали, то разжимали подол, и Линн совершенно не спешила вернуться туда, откуда уже неслись взволнованные крики. Что она наделала? Слышался несуществующий лай собак, а в низу живота ухало от воспоминаний о другой ночи, что теперь казалась не такой уж и тёмной. Стоило бы спросить Мэри, что именно она рассказала Теону… Проходя мимо остатков септы, Линн остановилась. От кругообразной постройки осталось не больше половины высоты стен, и обрушившиеся камни неопрятно валялись вокруг, словно рассыпанные чьей-то рукой. Чёрные следы гари остались на земле. Виднелись ошмётки гобеленов, теперь похожие на скукожившихся змей. Линн не знала, сколько стояла так, бездумно глядя на место своего преступления, покуда вокруг не забегали чьи-то ноги, не закричали голоса и не завскидывались руки. Кровь билась в лице, пульсировала в щеках. «Маленькие лорды сбежали!» Началось, красавица. Увидев краем глаза движение рядом с собой, она не захотела обернуться — и зря. Кто-то схватил Линн за плечо, развернул к себе, ослепшую от тревоги и напряжения, и ударил по щеке так тяжело, так сильно, что она отлетела в сторону на шаг и споткнулась, чуть не разбив нос. Линн сбито выдохнула, выпустив облачко пара. Проглотила кровь. Поднесла руку к обожжённой пощёчиной щеке. В ушах появилось невнятное жужжание тысяч жучков-древоедов, точивших рассудок заживо, пока он, несчастный, извивался в агонии. — …не узнаю?! Ты в конец…! Линн шмыгнула носом, чувствуя гудение во всей голове от удара. Вспомнила, что так и не выпрямилась, и поспешила сделать это, всё потирая ладонью скулу и часть подбородка, начавшие онемевать. Она невольно закашлялась, глотнув холодного ночного воздуха; когда Линн сумела сконцентрироваться и поглядеть вперёд, в глазах у неё зарябило от того, как Теон размахивал руками, ходил из стороны в сторону и потрясал головой, весь исходясь на крик. Она застыла, не моргая. — …мне! Что ты встала?!.. — Он вновь подскочил к ней и теперь схватился за ворот платья, натягивая ткань и наматывая её на кулаки до треска. Линн пришлось привстать на полупальцы. — Где они?! Где они, а?! Струйка крови горячо пробежала по треснувшей губе. Когда она капнула на подбородок, уже остывшая — дрожь омерзения пробежала по коже. — Кто? — Бран. И Рикон. — Бешено выпучив глаза, прошипел Теон прямо ей в лицо, так близко, что мог бы легко откусить ей нос, не приблизившись больше ни на дюйм. — Куда ты их отправила? — Я… — Линн подавилась словами, потому что Грейджой встряхнул её, как тряпичную куклу. — Они… Они сбежали… Только что… — Не-е-ет, — едко протянул Теон, и этим заставил Линн внутренне похолодеть, — где настоящие Бран и Рикон? Говори мне! Говори! — Это… Это и есть настоящие, — прохрипела она. — Ложь! — Слюна попала ей на губы. — Хватит врать! Где они? — Э-это насто-настоящие, Теон, настоя… И он разжал руки так резко, что Линн не смогла устоять — упала на колени в застывшую грязь так жёстко, что боль волной прошлась по всему телу, ещё не успевшему вполне восстановиться. Новые кровоподтёки добавятся к старым, лягут новым слоем вышивки. Но из горла не вырвалось ни звука: Линн во все глаза смотрела, как Теон запустил пясти в волосы, протёр щёки и озверело оглянулся на вставших у него за спиной железнорождённых. Она видела, как высоко поднялась мужская грудь, прежде чем опуститься. Видела, как сверкнули светлые глаза. Линн смотрела снизу-вверх, заранее страшась того, что он готовился с нею сделать. Шальная мысль, что Теон кинет её на растерзание толпе позади себя, заставила все мышцы сжаться диким, первородным ужасом. — Хорошо, — он кивнул, — значит, ты поедешь со мной! Вставай. Не дожидаясь, пока Линн осознает сказанное и попробует встать сама, Грейджой дёрнул её наверх, безо всякого промедления потащив за собой. На ходу он раздавал приказы: взять коней, факелы и снарядить телегу, — они поедут ловить беглецов. *** Снова была ночь. Снова страшная, враждебная и стремящаяся пожрать самое нутро, выморозить до стылой ледяной крошки да развеять по усталым полям. Линн мёрзла под чужим плащом. Бока Весёлой мерно вздымались под ногами, чёрными пиками вершин лес щекотал тяжёлое, низко опустившееся и потемневшее небесное пузо. Кто такой Дагмер Линн поняла сходу: это всегда оказывался тот, в чьём рту насчитывалось меньше зубов, чьи глаза смотрели бешенее других и чей рот редко закрывался, исторгая бесконечные советы — неизменно полезные и неизменно жестокие. Густые поседевшие волосы воина в нескольких местах были выдерганы клоками, а морщины напоминали следы порезов. Поводья Весёлой Теон сжимал в своей руке, таща Линн за собою мёртвым, волочащимся по дну якорем. «Так мы будем ходить по лесу неделями», — хотелось съязвить ей, но от страха язык поджимался к нёбу. Чёрная пасть леса раскрылась и приближалась. Вперёд по охотничьей тропе ускакали воины с факелами: их жёлтые языки лизали сквозившую меж ветвями темноту, ненадолго отгоняя ту глубже. Теон с Дагмером, казалось, не говорили — лаяли, до того невнятны слышались Линн их голоса, и ни слова она не могла различить, до рези в глазах выглядывая движение в кустах. Внутренности поджимались от щекочущего ужаса. Каждая вспархивавшая из листьев птица заставляла скукожиться в седле. В памяти восставали нависающие ветви, буря, крутящая деревья и вздыбливающая корни, поднимался лошадиный предсмертный крик и звенели крики другие, хлеставшие когда-то по пяткам. Теперь впереди тоже слышалось гиканье. — …далеко! Где-то здесь… Линн искоса выглянула на Теона. Она чувствовала, как былая нежная привязанность, тёплое дружеское чувство больно перекипает в ненависть и льётся на неё сверху, ошпаривая кожу, так что та оползает обарённым шёлком. Зачем посылать погоню за двумя мальчиками, брать с собой телегу и оружие? Ответ вымораживал на глазах слёзы, которые Линн утирала украдкой. Она низко опустила голову, безвольно гладя шею Весёлой. Неприязненный взгляд, Теону не принадлежавший, то и дело скользил по коже дождевым червём. Дагмер. Как будто что-то для себя решив, он подъехал ближе к Грейджою и быстро заговорил ему что-то, шепелявя и немного коверкая слова — акцент, слишком явный и не полюбившийся сразу. Хоть бы они никого не нашли. Желание настолько же глупое, насколько неосуществимое. — Ты собираешься пройти весь лес? — Ломко спросила Линн. Теон даже не повернулся в её сторону, заставив довольствоваться видом своего профиля. — Сколько надо, столько и… Его прервали крики ликования, доскакавшие спереди по притоптанной траве и камням. Линн показалось, эти призывные вопли вонзились ей в лицо тысячью иголок: жар поднялся в теле, а руки онемели. Пальцы разжались на луке седла, и всё в душе упало. Теон бросил на неё красноречивый взгляд, прежде чем хлестнуть поводьями — Весёлой пришлось тоже перейти на галоп. На беду, вскоре показалось скопление огней, движущихся по кругу, как светлячки, перевоплотившиеся в жутких чудовищ. Всё казалось мутным и рябящим перед глазами, как во сне. Листья копошились над головой, сплетаясь и расплетаясь живым узором. Весёлая скакала немного медленнее, чем ретивый мерин Теона. — Ваше Высочество! — Выкрикнуло одно из тёмных лиц, казавшееся совершенно чёрным, обугленным в сравнении с трепещущим светом огня. — Они здесь. Дыхание из Линн точно клином выбили — разом, единым ударом. Она прокляла свои глаза за то, что взгляд опустился вниз, между движущихся лошадиных ног, выскакивавших устрашающий круг — там трава казалась грязно-жёлтой. Там, под раскидистым кустом, истрепавшимся от бури и ветров, виднелись два бледных, похожих на вырезанные костяные маски лица. Вот и она сидела так же в той волчьей яме, трясясь от ужаса, когда услышала шаги, билась от бессилия, понимая, что бежать некуда, и желала прокусить собственные вены. Это было отчаяние такое кипучее, что слёзы исходили паром. Но ей повезло. Линн замерла. В полном молчании она глядела, как Теон присоединился к движущемуся кругу; от скакания огней чувства в его лице было невозможно отличить друг от друга, только виделся блеск глаз и что-то жёсткое, просвечивавшееся в чертах. Железнорождённые свистели и гикали, запугивая бедных мальчишек. А те смотрели, раскрыв рты, распахнув полные ужаса глаза. Им не повезло. Вот Пэн вскочил на ноги. Он схватил брата за руку и попробовал было кинуться между всадников. Всполох: факел приземлился в нескольких дюймах от ног закричавших мальчиков, — Линн знала, как горячо ударил им в лица раскалившийся воздух. Раздался гогочущий смех, вознёсся в самое небо дымом, а то опустилось ещё ниже, как будто что-то тянуло его на землю. Все смотрели на Теона. От этих взглядов у Линн мороз бежал по коже. Трава не вспыхнула, но стала тлеть. Она видела, как всё больше бледнело лицо Теона под ударами глаз и голосов. Дети плакали беззвучно. — На, подержи-ка, — и седой Дагмер толкнул Линн в плечо, отъехав к своему принцу. Обратившаяся неподатливым куском глины, она изумлённо посмотрела на лук из чёрного тиса, оказавшийся в руках, и длинный кожаный колчан. Кончики пальцев обожгло. Линн подняла голову: под вмиг потемневшим, потяжелевшим взглядом двигались похожие на чудищ тени, ещё более страшные в отблесках огня, скалились зубы и щурились глаза. Посреди кошмара замерли мальчики. Над ними застыл Теон, надевший тетиву на свой лук потрясывавшимися пальцами. Прогорклый дым тонко поднимался от травы. Тонко свистели птицы в гнетущей тишине, что замерла, напуганная. Тонкое, сиплое дыхание облачками пара рвалось из покривившихся детских губ. Мир вокруг обратился ситцем, и куски его разнились от того, что разные руки сплетали его, а пальцы Линн нащупали грубоватое оперение стрел до того, как намерение успело сформироваться. Лицо Теона по белизне могло соревноваться с самою молочною луною. Когда две стрелы были вытащены из колчана, тот скатился вниз, к лошадиным ногам — Весёлая взволнованно переступила. Оглянувшись по сторонам, Линн обнаружила, что только она одна осталась вне круга, и что никто боле не держал поводьев. Она взяла их сама, чтобы направить кобылицу ближе, и с неразличимым среди кваканья и улюлюканья железнорождённых шелестом подъехала к Теону и Дагмеру, оставшись немного позади. Кирт и Пэн. Ей было видно, как маленькие ладони хватали траву, как блестели слёзы на щеках, хотя мальчики старались не плакать; она бы на их месте уже кричала. Нет… С ней бы уже развлекались эти весёлые господа с плотоядными ухмылками. Кудрявые головы мальчишек склонились друг к другу. Огни скакали по поляне в страшной, извращённой пляске. Факел, брошенный перед детьми, горел ярко. Тонкая дорожка от него поползла к их поджатым ногам. С трудом сглотнув, Линн приставила стрелу к тетиве. Даже отблески огня не тянулись к ней, и, оставаясь в трепещущем мраке, она чувствовала себя не более, чем тенью — бесплотной, невидимой. Бесчувственной. Горе тлетворно дышало в лицо, наклоняя уродливую голову, впервые оказавшееся так близко: с заячьей губой, рожками на лбу, с бугристой кожей в шрамах и рубцах. Находясь в полубреду, Линн ощутила мокрое прикосновение к щеке, полное незримой нежности. В этот раз всё по-другому. «Вам нужно будет схорониться от чудовища…» Нечеловеческий ужас сочился из глаз Пэна и Кирта, продляемый каждым новым танцем факелов — и знание, что в такой миг наиболее желанно, щекотало нёбо. — …сожги их, Утонувший забери тебя! — Больше Линн уже не слышала ничего. Ни копыт, ни криков, ни издёвок. Локоть левой руки задрожал. — Пускай сгорят! Тогда никто не узна… Избавление. Чавканье вонзившейся в плоть стрелы прервало речь. Последний крик был так горяч и остыл на воздухе так стремительно! Не больше, чем через мгновение, наконечник второй стрелы вонзился в грудь светловолосого мальчишки, и в последнем взгляде его остекленело жуткое прозрение. Сказки врали. Рыцари и принцессы порой не нуждались в злых языках. Словно два подстреленных оленёнка, едва сумевших подняться на тонких ногах, дети свалились друг на друга, а из правого глаза Кирта скатилась крупная, круглая слеза. Всадники встали, чуть не столкнувшись: круг скачущих огней остановил движение. Дорожки от брошенного факела взвились выше и ярче прежнего. Линн знала, каково это — гореть. Теперь она узнает, каково это — остывать. *** Они ехали в молчании, таком густом, что ещё немного, и его можно было бы попробовать наощупь. Оно оказалось бы омерзительно липким и скользким, — готова была поклясться Линн. Тишину, которую они с Теоном несли меж собою, словно хрустальный сосуд, разбил только плач одной из служанок в Винтерфелле — другие сокрушались и проклинали молча. Позади возвращавшегося заполночь отряда катилась телега, и там, на побагровевшей соломе, сталкивались два обугленных тела с едва уловимыми чертами. Но Линн не слышала этого, не видела сочувствующих взглядов, не ощущала дуновения ветра на коже. Она запомнила всё. Каждый прелый листок, каждую подожжённую хворостину и каждую руку, принёсшую её. Каждый треск. Каждый взгляд. Она запомнила, что ветер свистел в кронах и что с ног мальчиков стащили сапоги; запомнила, что сначала жгли лица. И с каждым шагом по двору Винтерфелла, когда-то полному радостных криков и весёлых разговоров, эта память укреплялась в ней, безжалостно чеканя в уши: «твоя вина». И, чувствуя, как отвращение к себе доедает то, что осталось — подбирает все поджилки аккуратным языком да добро роняет слюну — с облегчением думала, что теперь заслужила всё плохое, что произошло. Заслужила с опозданием. Теперь не за что было жалеть себя. Наконец, плохие вещи произошли с плохим человеком, как писали в книгах, — последовательность всего лишь сбилась. Она помнила стеклянные, блестящие глаза перед тем, как те вытекли от жара пламени. Ей казалось, вторым выстрелом она себя добила, вовсе не Кирта: и как упоительна казалась зазиявшая дыра в груди! Дагмер Щербатый ехал с другой стороны — это он вырвал лук из рук, очевидно, не ожидавший, что она хоть что-то сумеет сделать с оружием. Запах обгоревшей плоти остался где-то в пазухах, забился в самую кожу и впитался в ткань платья. Теон молчал всю дорогу - даже когда они въехали в Винтерфелл, и ненавидящие взгляды встретили его вместо цветов завоевателя и венца. «Ты больше ни на шаг не отойдёшь», — вот, что он сказал Линн, не глядя в лицо, лишь когда они поднимались по лестнице в Великий Чертог. И теперь она медленно шла следом. С высоко поднятой головой, с ровной осанкой, твёрдым шагом. «Убийца», — шептали ей в затылок синеватые камни, из которых складывался Винтерфелл. «Убийца», — стучали сапоги железнорождённых позади. «Убийца», — сверкнул взгляд Рейлы, застывшей на повороте, уже, разумеется, всё узнавшей и понявшей без лишних слов. Линн казалось, все видели. Ей мерещилось, будто каждый прятал за спиной камень, чтобы бросить в неё. «Они ещё не знают, — отстранённо добивала она саму себя, — что это я сожгла септу. Что двое погибших в огне умерли от моей руки. Что я убила одного из слуг королевы, а других убили на моих глазах. Что я… Что я давно уже не невинна. Что я отдавалась в лесу тому, кто даже не был мне женихом». Когда Теон остановился у одной из дверей, Линн замерла тоже. Воины позади передвинулись так, чтобы ей некуда было ступить, и тогда вопрос сам сорвался с губ: — Я не пойду в мои покои? — Прозвучало неожиданно резко и нелепо из-за долгого молчания, перетянувшего связки. Но Теон только молча открыл дверь. Он схватил Линн за запястье и затащил внутрь, так грубо, что она оступилась — ноги совсем обмякли; ей вдруг подумалось о том, как славно было бы принять горячую ванную и согреться у очага, взявшись за руки с Айлин. Но Айлин больше не было. Как не было больше ни горячих ванн, ни уютных очагов — всё обратилось в скользкую слизь да чёрную жижу. И Линн всё ещё приходилось напоминать себе о том. Перед глазами мелькнули мёртвые детские лица с багряными вязкими струйками изо ртов. Но дверь хлопнула — видение исчезло, змеёй пробралось куда-то поглубже в память да зарылось в сухие листья, чтобы выскочить потом неожиданно, стиснув сердце незваной болью. Линн самой себе казалась опустевшим сосудом. Старой бабой, старой и самой себе опостылевшей. Только когда Теон прошёл мимо, едва не подлетев к столу, чтобы отхлебнуть вина прямо из кувшина, она увидела расставленные там блюда — остывший ужин грозил вскоре покрыться ледяной крошкой. Начинённая зеленью крупная рыбина истончала неприятный водянистый запах, а кусок яблочного пирога уже казался изрядно зачерствевшим на вид. Линн недоумённо нахмурилась, оглянувшись на дверь. — Я сказал, ты больше никуда не выйдешь. — Процедил Теон, поймав этот взгляд. — Сядь. Но она стояла, словно ледяная глыба, припорошенная снегом — недвижимо и едва дыша. Напряжение закололось в мышцах, а разум стал загнанно метаться в попытках предугадать, что последует потом: Линн стиснула пальцы перед животом. Она невольно вздрогнула всем телом, когда Теон с грохотом отодвинул стул и уселся, выглядя при этом неожиданно измождённо. — Сядь. Она отмерла от резкости тона. — Как прикажете, милорд, — пролепетала Линн одними губами, но не успела и шага сделать, как ей бросили в лицо: — Принц. Принц Теон, — мужской взгляд, спотыкаясь, добрался до шеи и опустился к ногам, и отчего-то стало страшно, что произойдёт, когда он посмотрит ей в лицо. — Ты будешь звать меня «принц Теон» или «Ваше Высочество». Линн молча села напротив. Один вид охладевшей на столе еды вызвал тошноту, и, не зная, что делать, девушка рассматривала лицо железнорождённого: кажется, складки у губ немного заострились, под веками залегли синяки, а брови нависли немногим ниже, чем прежде. Отросли волосы, пошли завитками. Глаза покраснели — от усталости ли, от пьянок ли — и вдруг посмотрели прямо. Этот взгляд сложно будет опустить на самое дно, где копились плохие воспоминания. Вот он — камень, брошенный в лицо сразу после кинжала, всаженного в спину. Неужели он так ненавидел их всех? Даже её? Но в знакомых глазах теперь отражалась не просто злость — презрение. Так смотрят на взбесившегося зверя, когда он искусал гостя, хотя ты ещё вчера расхваливал его ласковость. Ощущение забившейся в поджилки грязи могло свести с ума. Линн взволнованно облизнула губы. — Не смотри так. — Проскрипела она. Голос походил на звук колёс той телеги, на которой везли убитых ею мальчиков. Мальчиков, красавица? Пэна и Кирста. — Не делай вид, что я хуже тебя. Это… Это не так. Ты хотел сжечь их. Это ты захватил Винтерфелл. Ты предал Робба, ты убил сира Родрика и Айлин, и по твоей вине меня взяли си… — Замолчи. — Но Линн ещё успела издать сколько-то звуков, и тогда Теон обрушил ладонь на стол. Она содрогнулась, вмиг зажмурившись. — Молчать! Дай хоть немного отдохнуть от тебя. Он потёр лицо ладонями, как будто хотел очиститься от налипшей к щекам сажи. Должно быть, прогорклый запах огня исходил от них обоих, преследуя всюду докучливым призраком. — Я могу уйти… — Шёпотом начала Линн, теперь боясь выглянуть на Теона, чтобы не разозлить пуще прежнего: он походил на натянутую, но истончившуюся струну, что готова лопнуть. — Я… Дай мне уйти, я даже оставлю Винтерфелл тебе. Или… Или ты можешь уехать, вернуться домой. — Она не понимала даже, позволено ей говорить или нет, но всё равно выталкивала слова силой из горла. — На… На Пайк, Теон. Заберёшь всё, что захочешь, и привезёшь с-своему отцу. А если… Девичьи пальцы коротко скомкали ткань на коленях. — Если ты хочешь, я могу уехать с тобой. Обещаю, что… Теон простонал в собственные ладони так, как будто её голос доставлял ему невообразимую боль или досаждал так сильно, что некуда было вместить раздражение. Линн растерянно поджала губы. — Хватит. — Твёрдо произнёс он, одновременно с этим поднявшись из-за стола. Рыба совсем завоняется к утру. — Иди в кровать. Живо. Несказанное «что?» порезало губы, пустив в рот кровь — это Линн прикусила язык так сильно, что железный вкус осел на зубах. Когда она посмотрела на кровать, дрожь суеверного ужаса пробежала по телу, и слёзы почти встали в глазах; даже если бы захотела, подняться она была не в силах. Она повторила себе, что заслужила это, но всё-таки совладать с собой не смогла. — Ты что, ничего не понимаешь с первого раза?! Как только ладонь коснулась плеча, Линн вскочила. Неосознанно. Как дикий зверь ощеривается на незнакомца. — Я поняла. — Прохрипела она. «Видно, такова моя судьба, — давила к полу горькая мысль, — видно, что бы я ни делала, всё одно». Зажмурившись от предчувствия боли, Линн брела наугад, и онемевшие руки её слабо дёргали шнуровку на спине, с каждым шагом трясясь всё больше. Она уже выучила, что сопротивляться без толку. К краю постели Линн подошла, точно к началу эшафота. Узел распустился под неловкими пальцами. Невидяще глядя перед собой, в серую стену, она чувствовала, как катились по щекам слёзы и как пропахшее платье медленно опускалось вниз по плечам. Но когда оно свалилось к ногам грязной грудой, Линн вздрогнула от звука тяжело упавшего на перины тела. Она обернулась, а обернувшись, не сдержала облегчённого вздоха: Теон улёгся поверх шкур одетый, спиной к ней, не сняв даже сапог. Губы согнулись в горькую усмешку. Как великодушно! Слыша громкое дыхание, Линн знала, что Теон не спал. И не спала сама, покуда тяжесть во всём теле не взяла над нею верх и веки не смежились. *** Он нисколько не солгал, сказав, что Линн больше не отойдёт ни на шаг, но едва ли этим упростил себе жизнь. Теон стал всюду водить её за собой, словно лютоволка на поводке — как Санса горделиво водила Леди по двору — порой даже держа за край рукава, словно боялся, что она сможет ринуться прочь. «Поддайся, — хрипло увещевала Линн Рейла, когда затягивала ставшее непривычным платье на талии, — на тебе места живого нет, а спеси на троих хватит». И целый день Линн дрожала от скользившего по открытой шее и верхней части груди холодка; золотой кулон с заточённым гранатом казался куском льда. Как давно она не надевала таких платьев? Ранено она глядела на Рейлу, а та смотрела твёрдо. И спину приходилось выпрямлять, и шаг приходилось делать легче. И Линн стояла красивой, как прежде, куклой, глядя в зеркало и думая, как это несправедливо: зеркало не показывало ни капли правды. Она выглядела не так. И, касаясь гладких холодных щёк, ожидала ощутить шершавость морщин или липкость открытых ран. Вымытые, причёсанные кудри лежали на плечах, как когда-то давно. Линн хотела свою жизнь обратно. Ту, где она смела злиться на братьев и сестёр и немо жаловаться на мелкие неудачи вроде кривого стежка — ту, полную красок, что теперь поблекли и осыпались. Невозвратимую, и оттого ещё более манящую. Горечь текла по венам вместо крови. Она ощущала себя лежащей в погребальной ладье, и оттого только наряженной да украшенной для последнего пира. И, успевшая вновь ощутить себя леди, опять была превращена в пленницу. Она стояла в углу, бездумно разглядывая трон Зимних Королей — в этот раз издалека, а Теон разделывался с кровянистым куском говядины на своей тарелке, то и дело напарываясь взглядом на Линн. Даже тот день казался неизмеримо далёк. Линн переступила с ноги на ногу и испуганно вздрогнула, когда увидела, что Теон поднялся — откинул вилку и нож с лязгом в сторону — и направился к ней. К этому моменту она уже научилась понимать, чего он хотел без слов, поэтому только тихонько присела в поклоне. Ей нужен был лишь один шанс… И она выжидала, затаившись, подобно не лютоволку, но змее. И он не заставил долго себя ждать. *** Теребя собственные пальцы, Линн сделала шаг внутрь. Она почти боялась той отчаянной, зыбкой надежды, которая поселилась в сердце: теперь непозволительно было строить воздушные замки. Но предчувствие чего-то хорошего, некой грозящей удачи вдруг ощутилось в спёртом воздухе. Вот оно. Из уст вырвался прерывистый вздох. Сложные механизмы в голове закрутились с поразительной скоростью: среди бардака на столе одиноким чистым пластом разложился лист желтоватой бумаги. И… Она нашла взглядом чернила. Удары сердца участились, куски мыслей стали складываться в нечто, похожее на план. Отвлечь его? Будет противно и больно, но ради такого можно потерпеть. Да, Линн не сомневалась, что потерпит… Теон, наконец, обернулся на неё, и девушка вздрогнула. — Нужно сообщить твоему брату. — О чём? — В горле пересохло. — О том, что Бран и Рикон мертвы, — она задержала дыхание, — и я женюсь на тебе. Всё внутри ухнуло вниз от услышанных слов, глупая, совершенно нелогичная радость достигла такой степени, что едва не вылилась из неё слезами: Робб, он предлагал написать Роббу — предлагал самое драгоценное, самое желанное, сам того не понимая. Линн взволнованно сглотнула, и плевать, что шаги были неровны от бессонной ночи. Когда она поспешила к столу, что-то хрустнуло под ногой: всюду валялись смятые, испачканные чернилами комки. — Быстрее! — Занятая собственными мыслями, Линн не придала оклику значения, и тогда Грейджой подскочил к ней, чтобы силой усадить на указанное место. — Я говорю тебе, быстрее! Пальцы невольно потянулись к заветному перу, подрагивая. Какая же ты стала жалкая, Линн Старк… Она постаралась отвлечься от самоуничижения, чтобы не выдать лишних чувств — тогда-то взгляд и уцепился за слова, что были видны на одном из отброшенных в сторону клочков: «… дорогой брат Робб…». — Ты… Пытался подделать мой почерк? Теон возвышался над ней, упершись о стол. — Не твоё дело. — Линн даже порадовалась тому, как несдержанно это прозвучало: не одна она чувствовала себя пружиной, готовой разорваться на части. — Возьми перо. Если ты хоть одно лишнее слово напишешь, я… Пиши. Как ты начинаешь? Сперва загоревшись надеждой, Линн напомнила себе, что уже не могла быть уверенной ни в чем до конца, даже в том, день сейчас или ночь, дышит она или нет: почва под ногами, став зыбкой однажды, уже не затвердеет. — Мой милый брат. — Тихо произнесла она и сразу вывела слова под благословенный скрип пера по бумаге. — Что дальше? Линн нехотя подняла глаза: Теон нависал над ней, заставляя чувствовать себя в ловушке, ощущать себя маленькой несчастной добычей, отчего холодный страх поднимался от кончиков пальцев. Девушка поспешила вновь уставиться в желтоватый лист. Молчание затянулось. Слышны были голоса снаружи и шаги в коридорах, и казалось, был слышен шелест чужих знамён на стенах её замка. Пусть лучше будут знамёна того, кто имел на это хоть какое-то право. Теон совершил большую ошибку, позволив свободно распоряжаться своими мыслями в ожидании ответа. — Пиши. — Воскликнул он и наклонился ближе. — Что Винтерфелл теперь принадлежит Теону Грейджою, и ты рада выйти за него, чтобы… Установить союз. Напиши, что готовишься к свадьбе… Давай, Линн! Ты ведь умеешь написать так сладко, что задница слипнется — я-то знаю. И запомни: если я увижу что-то не то, ты будешь переписывать клятое письмецо хоть тридцать раз. Поняла? Линн промолчала, кусая язык до крови. — Ты меня поняла?! Пальцы едва не ухватились за подбородок, но она сумела увернуться. Зло выглянув из-под ресниц, Линн процедила: — Я поняла. То и дело закусывая губу, отчего вновь и вновь раскрывалась кровоточащая трещина, она выводила вязь слов, намеренно выбирая наиболее пышные выражения. Завитки букв пересекались друг с другом, красиво сплетаясь в кружева. Только рука Линн дрожала всякий раз, как приходилось опустить перо в чернильницу, да воздух в груди перехватывало, когда Теон наклонялся чуть ближе, чтобы рассмотреть написанное. «Мне нужен Гэри, — рассуждала Линн, — потому что воронов он перестрелял, всех, кроме одного, а больше мне довериться некому. Он молчит, он не скажет лишнего. И… И Дрея. Моя бедная Дрея…» Она немного выглянула исподлобья, угодив взглядом куда-то в область груди и не решаясь подняться выше. «Твоя любящая сестра», — размашисто вывела Линн, а кожу обдало ознобом, стоило ей подумать о том, к кому на самом деле должно попасть письмо. Лишь бы Рамси догадался сам — иных слов написать не получится. А если не догадается — Линн стиснула зубы: что ж, ей не привыкать разочаровываться. Какая разница, кто станет распоряжаться ею, если она уже выжжена и сожрата? Когда письмо было дописано, и она показательно сложила руки на коленях, покорно опустив взгляд вниз, Теон подхватил ещё поблескивавший пергамент двумя пальцами, пару раз пробежался по нему глазами. Наконец, его лицо исказилось довольной улыбкой. И удача вдруг повернулась к Линн своим мягким, румяным и лукавым лицом: Грейджой вышел и хлопнул дверью, не заперев на замок. Не помня в себе прыти, подобной той, что тут же всколыхнула душу, Линн подскочила да подбежала к выходу; выждав несколько мгновений, покуда шаги не поутихли, поспешила следом. Коридор — ступать на полупальцах, подобрав подол. Лестница — останавливаться, чтобы вдруг не угодить носом в спину. Поворот — выждать и побежать в другую сторону, чтобы пройти по замковой стене: снаружи, не изнутри. Когда Линн пустилась бегом, ей казалось, что сердце остановилось вовсе, оставив её без тока крови, а ветер путал волосы да швырял их в лицо, то успокаиваясь, то задувая с новой силой. Темнело. Первая голубоватая звезда, Глаз Ледяного Дракона, уже сонно моргала в бархатном небе. Линн остановилась у оружейной стойки на стене: хватит ли её скудных умений? Но, решив, что должна испытать удачу, она взяла лук, вытащила стрелу, и направилась ближе к Вороньей Башне, остервенело вознося молитвы Старым Богам, впрочем, никогда не долетавшие до их ушей. Она просила не только за себя. За Робба, за свою бедную мать и несчастных сестёр, за мёрзнувшего на Стене Джона Сноу, за потерянных в лесах Рикона и Брана. И обещала уплатить сколь угодно высокую цену за один лишь удачный выстрел. Наверное, Старые Боги были на редкость корыстны. Не хуже ростовщиков на ярмарках или Железного Банка, дающего невыплачиваемые долги и дёргающего после за нанизанные нити. Потому что когда густое чёрное пятно едва оторвалось от камня, расправляя крылья — стрела сумела настичь его, только перья взметнулись смоляными всполохами, и комок сосредоточения ночи полетел вниз камнем. Линн едва не кубарем свалилась по лестнице, спеша подобрать скрученное письмо. Край царапнул кожу, когда она затолкнула его под рукав. Ослепшим, одуревшим от успеха зверем, она понеслась по коридорам, выкрикивая Гэри, пока не натолкнулась на него где-то посреди высоких серых стен, сжимавшихся вокруг тесной, душащей клеткой. Линн не хватало воздуха. Кажется, она не издала ни звука, пока тащила слугу во двор, и когда кинулась на псарню, и когда Дрея, выросшая ещё больше, почти превратившаяся в ужасное чудище, чуть не столкнула наземь. Наверное, Линн скулила вместе с ней. После стольких дней ужаса и унижения даже она, конечно, заслужила один день удачи. Выторговала, выпросила у уродливого торговца с покрытой струпьями рукой, чтобы почти ощутить пробудившуюся волю. Это был старый псарь Старков, Колин, и он снял удерживавшую лютоволчицу цепь без единого лишнего слова, а золотой глаз Дреи сверкал плавленым золотом, когда Линн бросилась обнимать её, впервые за долгое время плача от счастья. И впервые Винтерфелл показался губительно тесен. Как будто две разные жизни были прожиты здесь и, сталкиваясь друг с другом, не давали свободно вдохнуть. Она сняла кольца с пальцев, расстегнула цепочку на шее и отдала своему гонцу. — В Дредфорт. — Твёрдо велела Линн, когда Гэри устроился верхом. — Дрея будет с тобой.