Волчьи ямы

Не майся, не мучься — ты не одинок.

Я рядом с тобой, кучка пепла у ног

И пара обглоданных белых костей:

Невинная жертва любовных страстей.

Трава ласкала ноги кобылицы, взмахивавшей чёрным хвостом. Посреди волн холмов, в лунках которых затаилась мутная вода, замок высился страшным, многопалубным кораблём — последний луч, скользнув по стене, без капли сожалений простился с ним, спрятавшись в подземельное царство. Кобылица отдыхала, спускаясь под гору, совсем уставшая за пяток дней суматошного бега — а Гэри пел, проговаривая слова одними губами. «Кверху, книзу головой - Раз, два, три… Под водою посмотри, Поймай рыбок и свари. Мертвый ты или живой?» Крупный чёрный зверь вился неподалёку, отбегая то дальше, то ближе, и брызги воды взмётывались под сильными лапами, и жёлтый глаз сверкал, как золотой дракон. *** Не в первый раз, лёжа измождённой и мокрой, Миранда чувствовала только растущий внутри ком ненависти и тления, который ни выкашлять, ни сглотнуть. Ночь уже застрекотала сверчками в очаге. Мужское плечо было горячим и немного влажным от испарины, когда Миранда прильнула к нему щекой да прижалась в поцелуе. Ей прежде бы хватило одного этого, но желания становились смелее, а теперь утешиться и вовсе стало невозможно: теперь, когда другая женщина по несправедливости имела на него какое-то право. Рамси дёрнул рукой. В глазах его сиял лишь напряжённый, холодный блеск, и Миранде захотелось зарычать от досады: после возвращения из Винтерфелла до него было не доцарапаться, не достонаться, — как будто лёгший на плечи титул заставил бастарда вести себя отчужденнее да задирать нос к небесам. Тем, куда Миранде ход был заказан: она даже бастардом не была, не то что лордовой дочкой. Да, этой лордовой дочкой — недощипанной, пустоголовой курицей с писклявым голоском и кривыми ножками под парчовой юбкой; этой кобылкой, которая хороша лишь тем, что выведена от крови получше. Вот только на самом деле кровь у всех одинакова, и кишки из брюха лордовой дочки выпадут так же, как зловонные внутренности вшивого забулдыги. «Почему она выйдет за тебя?», — полная злости, спросила Миранда тогда. «Потому что мне повезло», — отвечал Рамси совершенно твёрдо с самодовольной ухмылкой. Когда Миранда рассмеялась, что его доля — подбирать остатки за принцем и королём, наверняка повеселившимися уже со старковской девкой, пальцы безжалостно сомкнулись на её шее на пару мгновений, а потом на бледном лице бастарда появилась лукавая улыбка. И она ничегошеньки не поняла. Но с тех пор Миранда не могла не думать и не могла не ненавидеть. Она горела в костре ревности. Его заставили, конечно, заставили! Он сам не хочет. Потому что лордова дочка пустоголовая, напыщенная и страшная, как прыщавая Лилс… — Она красивая? — Не выдержала Миранда, скользнув рукой по мужской груди: прежде что-то удерживало от этого вопроса, но теперь некое странное предчувствие вдруг потянуло за язык. Потемневший взгляд проследил за её тонкими пальцами. — Кто? — Безразлично кинул Рамси, глядя наверх. Нет, он понял! Ревность стояла страшной старухой с вонючей кривозубой улыбкой и указывала пальцем. — Твоя невеста. — Закинув ногу поперёк мужских бёдер, Миранда медленно стала забираться, чтобы их оседлать. Она призывно заглянула Рамси в лицо и огладила ладонями торс, наслаждаясь каждым мгновением, а, наклонившись да надавив ногтями под ключицами, игриво прищурилась: — Красивее меня? И она была уверена в ответе. Уверена, когда Рамси подался ближе, сверкнув глазами. И абсолютно убеждена, когда он начал говорить в самые губы, всё так же не отрывая взгляда: — М-м… Тебя? — Миранда двинула бёдрами и соблазнительно выгнулась в спине, предвкушая сладость признания, и уже почти ощутила на языке блаженство. — О, да. В следующий миг она скалилась от острой боли в перехваченной руке. Звук удара кожи о кожу чиркнул между ними искрой, и от желания внизу живота засвербило: Миранда завороженно смотрела в голубые глаза, обжигаясь о льдистость до сладкого жжения. Она вмиг решила, что Рамси сказал это только, чтобы взбесить её. И уже подумала было потянуться на пробу за поцелуем — из-за двери послышался голос мерзкого Лювина: — Милорд, — быстро проговорил он, а дверь странно дёрнулась, будто что толкнулось в неё, — милорд, письмо… Он ещё не успел докончить, а Миранда ощутила, что утратила внимание Рамси безвозвратно: ещё сжимая её запястье, он уже напрягся и прищуренно смотрел в другую сторону. — … из Винтерфелла. Едва последний звук догорел — Миранда не успела даже открыть рот — дверь дёрнулась, в неё с рыком и клацаньем внеслось нечто ужасное: чёрное, мохнатое и оставляющее под собой грязь. На месте левого глаза топорщился бело-розовый рубец, зато второй, здоровый глаз, хищно смотрел на Рамси, потянувшегося за скинутыми в изножье штанами, да так и замершего. — Что это? — Оробело спросила Миранда, тронув его за плечи. Бастард тут же передернулся, стряхнув её руки: — Лютоволк. — Медленно произнёс он. Догадки вспыхивали и терялись в его удивленном лице. — Это… это её? Огромная чёрная туша, издавая низкие утробные звуки, приблизилась к кровати: мощные когтистые лапы упёрлись в край, а под ними мигом расцвели серовато-бурые пятна. Миранда задержала дыхание, забыв даже прикрыться под неодобрительным взглядом мейстера Уолкана, и во все глаза смотрела, как зверь приблизил мохнатую морду к лицу Рамси. Слюна капнула с желтоватых клыков, запах сырости и животного сала неприятно щекотал ноздри. Это было настоящее чудовище. — Хорошая, — отмерев, бастард протянул руку и едва дотронулся до длинной свалявшейся шерсти, — хорошая девочка. Девочка? Миранда нервно хихикнула. Тогда мейстер бросил в неё взгляд ещё более выразительный, приказывая убираться прочь; в руках его белело свёрнутое трубочкой письмо. — Смотри-ка, она соизволила написать тебе! — Но яд слов упал вникуда. Миранда сдвинулась к Рамси и вжалась в его бок всем телом, как тот поднялся, поспешно натянув штаны. — Посмотрите, милорд, гонец нем, как рыба… — Гонец? — Едко усмехнулся бастард, вальяжно подойдя к Уолкану. — Моя милая невеста расщедрилась аж на целого гонца? Лютоволчица вмиг оскалилась, будто чуя, что речь пошла о хозяйке, но Миранда была теперь интересна ей не более, чем подушки или одеяла — зверь разлёгся на постели, устало вытянув крепкие лапы. *** Винтерфелл молчал долго, так долго, что казалось уже не заговорит вовсе — а теперь… Чувствуя разыгравшееся внутри предвкушение, Рамси увлечённо разглядывал влажное лицо Уолкана, который поджимал губы на Миранду да озабоченно поглядывал на лютоволка. Как её звали? Бастард припоминал с трудом. Он уже приготовился разломать печать, как увидел вовсе не то, что ожидал: вместо выдавленного лютоволка на сером, на него смотрело нечто витиеватое на жёлтом. Прищурившись, Рамси снял печать аккуратнее, чем хотел бы, нутром чуя, что ещё пригодится. Что же писала драгоценная невеста? О, она была в последнее время так занята, что даже её братец-король не побрезговал спроситься у Рамси, не ведает ли тот о чём. «Ни одна женщина не напишет тебе подобного»… Он весело хмыкнул, разворачивая письмо. Но усмешка слезла. Холодная злость иглами заколола кожу. «Мой милый брат Робб, Я всей душой надеюсь, что моего ворона не собьют в полёте ваши меткие стрелы и он выпустит письмо в вашу благословенную руку. Здоровы ли вы? Здорова ли матушка? Мне хотелось бы писать вам слова иные, нежели те, что приходится писать теперь: наши новости нерадостны, и я искренне сожалею, что мне приходится быть их вестником. Не знаю, долго ли несутся слухи с наших земель, однако, если уже вы их слышали и не верили: верьте. Шестью днями ранее Теон Грейджой взял Винтерфелл, наш родовой замок, и отбиться оказалось невозможным, хотя и нельзя сказать, чтобы он привёл с собою боле полтина воинов. Мой милый брат Робб, Винтерфелл пролил многие слёзы, но не по падению своему. Нашей бедной матери не снимать траура и не петь радостных песен, ибо младшие сыновья её, Бран и Рикон, висят во дворе, где играли они, и мёртвыми названы, и вороны пожирают их плоть. Решусь ли писать дальше? Алеет небо со стыда, когда я вынуждена признаться, что в течении четырнадцати дней перейду под знамя победителя: Теон Грейджой желает взять меня в жёны. Матушка не даст мне последнего совета, твоей бедной сестре, и отец не приведёт под сень чардрева в Богороще в тихий, предзакатный час. С тяжёлым сердцем мне приходится вспоминать обо всех обещаниях, что дал наш дом, и клятвах, ныне порушенных. И я, мой милый брат, не желаю ничего иного теперь, кроме как покориться своей судьбе — ибо мне нечего больше у неё просить, кроме как милости. Твоя несчастная сестра, Линн.» — Милорд… — Тихо подал голос мейстер Уолкан, и Рамси вскинул на него загоревшийся догадкой взгляд. Милая невеста играла в шарады — очень занимательно. — Есть ещё кое-что. Гонец передал это. Из кожаного мешочка на поясе Уолкан вытянул подвеску на золотой цепочке: необработанный крупный гранат, — он был холодный, как кусок льда, когда лёг на ладонь. Лютоволчица, подвеска, занятные подробности в письме… С чего бы леди Эстерлин расписывать брату про полтин железян, четырнадцать дней и всякие предзакатные свадебные часы? Пробежавшись по некоторым строчкам во второй раз, Рамси уже не сомневался. Миледи попала в беду… В груди сладко заныло, стоило только представить выражение её лица! Прежде несколько подстёршиеся, приятные воспоминания заскользили в голове одно за другим, и завозилось с новой силой желание поймать того зверя, что вечно норовил выскользнуть из рук — в этот раз насовсем. Рамси плотоядно ухмыльнулся. Он мельком глянул на ровные завитки букв, настольгически припомнив те письма, которые ему в руках держать не полагалось. — Хм… — Рамси перебрал в пальцах тёмно-красную подвеску. Как трогательно! — Ну не дикарь же я какой… Подняв брови, он лукаво выглянул на Уолкана, распрямившего плечи да сложившего руки за спиной. *** … — Ложись. И она стала медленно, не отводя пышущего взгляда — злость только на миг сменила страх, а потом он вернулся и завладел всем телом — опускаться вниз, в траву и листья, и видела только, что рядом нет камней. Нет, на самом деле она видела лишь его лицо с красноречивым выражением. Линн старалась скрыть готовность умолять о пощаде. Разве она не была добра к нему в последний раз? Разве не благодаря ей?.. Она ещё чувствовала тепло чужого шёпота на своей щеке. Глаза Рамси потемнели, словно мутные топазы, а её собственные высохли до рези, как будто веки стали шершавым пергаменом. Линн уже могла ощутить сырой аромат травы и земли. Неведомый ужас шевелил нутро, и, едва она ощутила затылком щекочущий холодок, земная твердь словно провалилась. Но собственный крик оборвался резко, против воли, точно кляп воткнули в рот. Что-то вязкое стало обволакивать тело, неожиданно сделавшееся нагим — Линн попыталась двинуть руками и оттолкнуться, но ничего не вышло, и даже вопль стёк куда-то вниз. Наконец, она поняла, что затянуло её. Кровь. Она увязала в крови, казавшейся живой, отвратительно-холодной и густой. Паника билась о кожу изнутри. Линн заворочала головой, чувствуя, как нечто, похожее на змей, охватывает шею — она забилась, а потом вдруг посмотрела в сторону. Беззвучный крик опутал паутиной. Обугленные лица, с которых облезали пласты кожи — такие потемневшие, изгоревшие и кровавые — жёлтые разводы расплавившегося жира и белизна выглядывающих костей. Раскрытые рты. Губы исчезли, пожратые огнём; языки стали кусками алого, подпаленного мяса. Кудри. Местами сгоревшие до тла и оставившие неровные пятна блестящих ожогов. Пустые глазницы. Это были только головы. Две головы, составленные на подушку рядом с ней. Только в этот страшный миг Линн нашла себя в постели. Она занемела, наблюдая, как изувеченное лицо Пэна обращается к ней, и раны-пустоты жгут глаза: вдруг рот без губ начинает с клокотом шевелиться, только смыкаются и размыкаются зубы. Некоторые звуки можно было лишь угадать, но остальное — остальное… — Зачем ты убила меня? Голос искажён, словно пропущен сквозь толщу воды или звучит из медной трубы. — Зачем ты убила меня? Зачем ты убила меня? Зачем ты убила меня? Зачем ты убила меня? Зачем ты?.. Содрогнувшись, Линн вынырнула из кошмара; сорвавшийся с губ крик, уже погасший, щекотал язык, а хлопок ночного платья налип к коже так же, как короткие волоски пристали к вспотевшему лбу. Зачем ты убила меня? Сколько холодная ладонь ни вжималась в грудь, сердце не угоманивалось. С десяток дней прошло, а они висели во дворе, на всеобщем обозрении, — знала Линн и мучилась. В темноте углов, под кроватью, за столом, — всюду казались ей призраки и чудовища, как в ставшем далёким детстве, какого она лишила двух мальчиков. Наваждение не хотело отпускать. Липкость пота казалась вязкостью приставшей крови. «А ты? Однажды вся эта шелуха ссыпется, и останется только то, что под ней…» От внезапно возникших в голове слов стало ещё хуже, и Линн зажала уши ладонями, застонав в голос: сколько можно её мучить? Затылок вдавился в подушку, а пятки — в перину, и горячее желание изодрать простыни да выбить из перин весь пух оказалось почти непреодолимым. Она билась в самой себе рыбиной об лёд. Только приходилось сжимать зубы, чтобы не закричать, ведь иначе Теон… Линн медленно открыла глаза, ощутив на этот раз в полной мере пустоту, окружавшую её: место рядом горделиво пустовало, не нося в себе ни единого следа чьего бы то ни было присутствия. Многоглазая тишина смотрела на Линн с насмешливым удивлением. Он часто, бывало, пропадал где-то по ночам, и нельзя сказать, чтобы у Линн совсем не было догадок; но только в отсутствие Теона она позволяла себе перекатывать тяжёлые камни мыслей да соскребать приставших к ним червяков и жучков. Иначе, казалось ей, он обязательно прочтёт всё по лицу. В этот раз думы были точно вырвавшаяся из плотин река. Доехал ли Гэри? Мчится ли теперь с ответом назад? Есть ли ответ и вовсе? Или кастелян Дредфорта с облегчением разорвал письмо и с лёгкостью отрёкся от невесты? Когда Линн встала с постели, ноги едва не подвели её: пришлось даже ухватиться за невысокое изножье, чтобы не упасть совсем; лунный свет уныло проскользнул по коже, не подарив ни капли тепла. Носик кувшина неприятно звякнул, ударившись о края чаши. Плеск почудился отголоском свирепой, надвигающейся бури. Линн плавно опустилась в кресло, пусто глядя перед собой, но ни прохлада воды, скользнувшей по горлу, ни ушедшая ноющая боль, — словом, ни одно телесное ощущение не могло заглушить того разрывающего, выворачивающего наизнанку чувства внутри. Как это ужасно — понимать, что от себя некуда деться! Линн тоскливо поглядела на ровную, аккуратную перевязь, что стянула ладонь. От другого образа, явившегося ей во сне, по шее бежала дрожь. Зря. Всё же зря она решилась отправить ему письмо: они плохо попрощались, а сама Линн, из глупой гордыни решившая быть верной столь же глупым словам, когда-то брошенным так неосторожно, не написала ни единого письма. Она всё считала свадьбу чем-то далёким, тем, чего может и вовсе не произойти — глупая, верила, что пронесёт. Была бы умнее, держала бы жениха ближе к сердцу, а теперь!.. И что сможет она сказать? Линн грустно вздохнула, чтобы испуганно вскинуться в следующее же мгновение. Она почти уже ощутила себя пойманной за руку, преступницей, обсасывающей план преступления со всех сторон, как заметила, что Теон в этот раз был не один. В груди стало горячо и вязко. Он прижимал темноволосую, кудрявую женщину за талию, сплётшись с нею конечностями, как черви в грязи. А Линн ощутила на своём сердце сильные, холодные щупальца — они крепко стиснули его, обескровив: Теон приник к любовнице с поцелуем. Он бросил на Линн горячий взгляд исподлобья, и кончики её ушей загорелись. Она замотала головой: нет, он не посмеет! Он не сделает этого при ней! Однако любовники, звонко и влажно целуясь, побрели к постели, раскачиваясь при этом так, точно вот-вот упадут. Рейла бросила непонятный взгляд и зажмурилась, больше ни разу не посмотрев в сторону своей леди. Они упали на кровать. Раздался треск ткани и короткий вскрик; Линн, став невольным зрителем, смотрела, как Рейла стаскивала с Теона рубаху и развязывала бриджи, как сам он торопливо стянул сапоги, швырнув их едва ли не к креслу. Они немного посмеивались под шорох тёмного платья, отброшенного в сторону ногой. Линн видела всё, и обиженный зверь выл, грыз клетку рёбер изнутри. Она не смогла бы придумать ничего отвратительней. — Как ты думаешь, кто красивее: Айлин или Нэлли? Игриво улыбаясь, Линн смотрит на Теона из-под полуопущенных ресниц. — Ты. Ты красивее их всех. — Ах, вот как! — И она довольно смеётся, стараясь скрыть смущение. Оторвавшись от полных губ, Теон резко развернул любовницу спиной к себе — та вскрикнула от неожиданности, и вскрикнула ещё раз, когда раздался треск платья; Линн ощутила, что лицо у неё перекосило. Как часто думала она прежде, давно, о брачной ночи с Теоном, если бы отец согласился отдать её ему? Хотя никогда она не просила по-настоящему. Линн сглотнула кислую от обиды слюну. Однако она чуяла, что не могла просто встать и уйти. Это значило проиграть, а по всему: по метким взглядам Грейджоя, по нарочито показательным его движениям, — Линн видела, что это была борьба. Напряжённая до рези в лопатках, она глядела, как голубоватый свет ласкал обнажившиеся женские бёдра, полные и красивые, как мужские пальцы властно проходились по ним, оставляя красные борозды. Он совсем не знает её, коли надеется, что Линн Старк убежит, брезгливо прикрывая рот. Она щурилась от закипавшей злости. Вновь такой разрушительной, что кости могли стереться в порошок. Линн подавилась возмущением, когда Теон отбросил в сторону штаны, и, нагнув Рейлу — она прежде думала, что только животные размножаются таким способом — стал другой рукой наглаживать то, что мужчины звали достоинством. Тошнота встала в горле. Но Линн сжала пальцы на подлокотниках и заставила себя смотреть, хотя страх содрогнул ноги. Зубы застучали. Теон, усмехаясь, выглянул на неё через упавшую на глаза прядь. И он не отвёл взгляда, когда Рейла вскрикнула от первого его движения, когда схватил её обеими руками за бёдра и стал остервенело толкать навстречу, когда свободно летели короткие звонкие стоны. Его лихорадочно блестящий взгляд был обращён в одну точку. «Он пьян?», — мельком задумалась Линн. Страх в ней уменьшался, съёживался от яростного огня, вылизывавшего языком верх груди и плечи. Линн смело отвечала тем же, глядя прямо в глаза. Он уже неоднократно унизил её и теперь хотел, видно, растоптать окончательно всё, что осталось от чести; он не раз ударил её по лицу до обжигающей боли. Он показывал ей это, прекрасно памятуя, к чему привёл её. Он заслужил, — гнусаво шепнул голос на ухо, и Линн не ощущала, но предчувствовала кровавую пелену, подступавшую, чтобы застить взгляд. Огонь, лизавший камни септы. Хлюпанье и треск костей, с которым камень разбил лицо. Вкус крови во рту, свинцовый, сладкий и кислый разом. Горячие брызги в лицо и шею. И последний взгляд, всегда сверкающий на одно короткое мгновение, чтобы навеки стать матовым. Они плохо простились с Рамси? Что ж, она хорошо его поприветствует. Интересно, из Грейджоев когда-нибудь делали шатры? Похотливые звуки летели прямо к ушам, тревожа слух, но Линн чувствовала расползавшуюся по губам кривую, жестокую улыбку. Теперь, глядя, как со звериной страстью Теон брал Рейлу, она смаковала каждое слово, какое скажет бастарду, перекатывала на языке да подбирала к нему других, ещё красочнее и выразительней. Но с довольным рыком, соединившимся с отчаянными шлепками бёдер друг о друга, пришла иная мысль. Если он не приедет, красавица? Но в этот раз Линн не захотела даже задуматься о том, чтобы плыть по течению да дожидаться, покуда Теон наберётся здравомыслия: ум её обратился в иную сторону. Она сможет сделать всё сама. Разве не должны были остаться в Винтерфелле воины? А те, кто вернулся с Родриком Касселем? Сколь же многое она упустила! Церемония в Богороще будет вечером, а это значило, что с самого утра останется достаточно времени, чтобы… Слово зацеплялось за другое, одна мысль за следующую, только в груди ещё было до ожогов горячо: это сердце в гнезде-обиде грелось, утешалось воображаемой местью. К тому моменту, как женские стоны превратились в тяжёлые вздохи, а расхристанные движения ускорились, даже этот оплот тепла накрылся снежной, ледяной шапкой ярости. Она знала теперь прекрасно, что сделает с ним. Линн протяжно выдохнула, глядя, как, совершив последний толчок, Теон завалился вперёд, грозя придавить собой Рейлу: волосы свесились перед его лицом, а поясница поблёскивала потом, — и душный запах пота, чего-то терпкого и телесного остро ощущался в воздухе. Он допустил ошибку. Греджой бросил на Линн мутный взгляд из-под упавших на лоб прядей. Она медленно, немо озвучивая приговор, покачала головой. Теон слез с женщины, перевернувшись на спину, да провёл ладонями по лицу, довольно посмеиваясь; только заполнившая место прежних звуков тишина непременно должна была бы придавить его. Рейла лежала ничком, упиралась лбом в перину, и локти её дрожали от напряжения. Только луна не покраснела, не порозовела от увиденного и равнодушно заглядывала единственным глазом в окно, а от ресниц её исходил нитями тонкий свет. Спустя несколько тяжёлых, загнанных выдохов, чашу, что угодила прямо под белёсый, блеклый луч, сжали девичьи пальцы. Линн ступала медленно. Косо улыбавшаяся, крутившая на языке смелые обещания, она подошла к самой постели — синеватая тень её легла на поджарое тело Теона. Равнодушный взгляд проскользил по детородным частям, едва задержавшись — раньше Линн не приходилось рассматривать подобного. Пальцы перехватили кубок с ледяной водой. Когда Линн подняла глаза выше, плавно и медленно, всё-таки чуя прилившую к щекам кровь, то встретилась с Теоном взглядом. — Понра… — Нагло начал он, но вскоре стал похож на рыбу, открывшую рот для того только, чтобы исторгнуть полный беззвучия пузырь. Линн смотрела в выпучившиеся глаза железнорождённого, прекрасно зная, что ей позволено это сделать: ощущение чужого удивления на языке было сладко и едко. Струя воды переливалась серебром и разлеталась брызгами, ударяясь о кожу. Теон забыл даже вскочить, даже вскрикнуть: поражённое молчание натянулось лесками, только неясно было, чьи дёсны они порвут в этот раз. — Остынь и проспись, мой принц. — Она отпустила кубок, с грохочущим лязгом покатившийся по полу. Линн решила, что выиграла и прытко развернулась, желая всё-таки уйти поскорее да избавить себя от гневных воплей опомнившегося принца. — Что ты творишь?! — Донеслось Линн вслед, но разбилось о дверь — она уже выбежала прочь. *** В её собственных покоях вещи стояли молчаливо и обиженно: тёмные, согнувшиеся от печали, но больше всех печалилась горбунья-арфа под траурным одеялом. Ни пятен здесь не было больше, ни беспорядка. Зеркало уныло отражало край кровати и часть стола, бесстрастное и уставшее; дубовые листья оправы заскучало свесились книзу. И тишина стояла такая, что даже дыхание невольно делалось беззвучным, чтобы ненароком не разорвать эту тонкую узорную сеть; всё вдруг показалось Линн чужим. Понурая, она прошла вглубь, чтобы остановиться на середине. В том месте, где всё произошло. Что-то шевельнулось в душе, в ушах встали крики — такие отдалённые, как будто никогда не принадлежавшие ей. Здесь они с Сансой вслух читали друг другу глупые романы про доблестных рыцарей, боровшихся с самими богами; здесь Айлин всё старалась вспомнить мелодию на арфе, однажды мельком услышанную ею на празднестве; на эту постель откидывался Робб, заливисто хохоча; в этих стенах журчал смех и лились песни. Часто Линн вспоминала родителей, думала о милых сёстрах и тосковала по ним, но как по чему-то такому, что она уже утратила навеки. Робб прежде казался ближе, только с каждым днём иные ветра уносили его всё южнее, и, в конце концов, и его светлый образ стал блекнуть: к своему неудовольствию, Линн всякий раз находила в глубине души зерно обиды или зависти. Порой ей даже казалось, будто сама она на месте брата справилась бы лучше — и тогда молодая женщина старалась заглушить мысли отрывистыми молитвами. Бран и Рикон. Для них она сделала всё, что смогла, и совесть с каждым днём всё больше молчала, находя хорошие, славные оправдания жестокости. Только в кошмарах призраки обретали плоть. Как далёко унеслась жизнь! Ссутулясь, Линн подошла к арфе, чтобы сбросить тяжёлое покрывало; взметнулись крохотные облачка пыли. Если счастье родительского дома казалось прошлой жизнью, Ривверан — чудесным сном, в который уже никак нельзя угодить вновь, то всё, что было до двухмесячной дороги на Юг — чем-то почти нереальным. Домерик, леди Бетани, песня о Лесном Короле — словно сотню лет назад, а та девочка превратилась в кости и тлен. Но она была жива, знала Линн. И её следовало убить. Она задумчиво провела пальцами по изогнутому боку инструмента, ощутив шершавость выточенного узора под пальцами; струны зависли тонкими призраками, одним своим видом издающими звон. Спой мне, дитя. Но Линн лишь закрыла глаза, проведя рукой ещё раз, точно прощаясь с доброй подругой. Мечты. Мечты мешали ей жить, мечты и въевшиеся в воображение глупые баллады: там никогда не бывает так, как в жизни. «Всё плохо, всё ужасно, — признавала она, — но другого не дано». Ей вмиг стало стыдно, что она пожелала Теону едва ли не смерти, разгорячившись от гнусности деяний. «Так нельзя», — прошуршал голос Робба, однако в глубине души что-то мигом встрепенулось, ответив, что если бы брат всё узнал, сам приказал бы запытать предателя до смерти. Но едва ли он, конечно, узнает всё. Она бы никогда не посмела признаться ему в своём позоре. Отпустив арфу, Линн приблизилась к резному сундуку и опустилась на колени; с трудом подняв тяжёлую крышку, она взглядом стала искать другую вещь из другой жизни. Шали, платья, шкатулки… Она почти перевернула всё вверх дном, когда наконец нащупала шершавый свёрток. Будет ли рыжий мех хорошо смотреться на вороте? Линн кончиками пальцев огладила мёртвую голову с золотистыми матовыми глазами. Она знала, что Теон приказал швеям и вышивальщицам окончить работу к концу недели, и что те трудились, не покладая рук, — будет ли разумно отправить к ним служанку с новым поручением? И будет ли тебе позволено раздавать поручения, красавица… Судорожно вздохнув, Линн закрыла глаза, попытавшись посчитать до десяти: сколько бы сама она ни мирилась с тем, как жестоко обошлись с нею, сколько бы ни отодвигала роковой день подальше да поглубже, назойливый, мерзкий голос урода Гела в голове не утихал. Теперь, однако, иное прервало его настойчивые речи. Опустившуюся тишину всколыхнул едва слышный скрип петель, а потом шаги один за другим нанесли ей крошечные удары. Линн подумала было, что это Теон вернулся за ней, и уже приготовилась отбиваться; но походка, конечно, была слишком изящна для мужских сапог. — Ты разозлила его. — Кашлянув, сказала Рейла и присела рядом на колени, а тёмно-голубой подол растёкся под ней грязной лужей. В хрипловатом её голосе, прежде всегда громком, Линн с коротким удивлением различила смущение, и сама замешкалась, прежде чем взглянуть служанке в лицо. Но вдруг онемение сковало плечи. Платье… Тёмно-голубое платье с ярко-синими бархатными вставками на рукавах и талии, сидевшее непривычно на более пышной груди, чем была у Айлин, и теперь подчёркивавшее смуглость, а не белизну кожи. Не раздражение, не злобу, но глубокую тоску почувствовала Линн. «Мертва», — напоминала примеренная на чужое плечо вещь. Где закопали её? Подумать о том, что ещё могли сделать с Айлин, было невыносимо. — Нет. Это он разозлил меня. — Она подняла на Рейлу тяжёлый, грозовой взгляд. — Откуда это у тебя? Сними. И никогда больше так не делай. Служанка непривычно стушевалась, часто заморгала и отвела глаза. Воздух пропитался печалью, на вкус похожей на кровь. Они сидели рядом в напряжённом молчании, и каждая перебирала в уме слова, с которыми было бы разумнее обратиться к другой, пока Рейла не спросила: — Что это? — Она кивнула на выделанную шкуру у Линн на коленях, и та скупо улыбнулась. — Подарок моего жениха. Она помнила, что Рейла отнюдь не была довольна, когда узнала про то, куда она отправила Гэри: горячая ревность появилась в её взоре, как у матери, обнаружившей, что кто-то другой смел помыкать её дитём. Потому Линн не стала говорить дальше. Тишина всегда была лучше слов, резавших её ножами. Снаружи вновь начался дождь. Редкие капли ещё несильно ударялись в окно, но глаз луны прикрылся веками-тучами, припухшими от скопившихся слёз. — Яра Грейджой прибудет со дня на день. — Протянула Рейла, поёжившись. — Твой жених что-нибудь написал в ответ? — Едва ли он приедет. — Грустно призналась Линн. Когда слова были произнесены, то вдруг оказались поистине безнадёжны в своей горечи. И, поискав в своей душе то, что побудило эту мысль родиться, она, покачав головой, покаялась: — Я бы на его месте не приехала. Два тёмных, погасших взгляда встретились. Стараясь собраться, Линн поглаживала мягкую лисью шкурку, и старалась убедить себя, что это не важно: приедет Рамси или нет, — лишь бы он тогда отправил Гэри и Дрею обратно. Она на несколько мгновений задержала дыхание, слушая, как хорошо стало, стоило ему исчезнуть. «Я стала слабой, — неприязненно признала Линн, — совсем слабой, какой никогда не была. Я теперь только и делаю, что лью слёзы и прячусь по углам, дрожа от страха…» Ей не хотелось думать, что она сломана бесповоротно и неисправимо. Разозлившись на себя с новой силой, Линн с нажимом спросила: — Куда делись винтерфелльские воины и сколько их осталось? Приедет он или нет, а Линн больше не собиралась быть пустоголовой рыбкой, безвольно уносимой течением в водоворот. Она Старк. Она волчица, а не форель Талли. Пускай девочка расцепит пальцы на краю проруби и погрузится в ледяной покой — женщина поможет ей. *** Она грешным делом думала, что будет наблюдать из своего удобного угла, немного обросшего паутиной; теперь Линн застыла перед дверьми зала, почти не чувствуя ног, а непривычный наряд колол кожу. За прибытием Яры Грейджой она наблюдала из окна теоновых покоев, и их высокородная гостья отнюдь не казалась довольной тем, как сложились дела. Всю ночь она промаялась в кресле, наотрез отказавшись ложиться на пачканные простыни, а день провела, бездумно листая страницы книжицы, что валялась на столе уже который год, насколько можно было вспомнить: принц Теон не изволил обеспечить Линн хоть каким-нибудь достойным занятием, поэтому она погружалась в свои думы. »…со следующим взмахом руки лучники, согласно договорённости, выпустили во врага стрелы…» Строчка расплылась перед глазами, так что пришлось перечитать ещё пару раз, пока смысл не достиг ума, вмиг закрутившегося в работе. Вдохновленная, Линн подняла голову. Она не успела завершить мысль, скомкав её окончание и почти не заметив, как Теон возник тенью рядом со столом. — Прошу, миледи. — Он бросил что-то ей в ноги. Линн вздрогнула, опасливо прикрыв книгу да отложив в сторону, чтобы посмотреть на крупный свёрток. Не поняв, что это было, но не желая посвятить Теону ни единого лишнего слова, она нахмурилась. — Надень. Краем глаза Линн заметила, как он заложил руки за спину и качнулся с пяток на носки, словно волнуясь о чём-то. Но, как бы там ни было, помогать ему она не собиралась. Заметив её застывшее выражение, Грейджой раздраженно цокнул языком; он сам нагнулся за своим непонятным свёртком и в этот раз уложил прямо в руки, — тогда в душе Линн вспыхнуло неясное удовлетворение. Она нагло усмехнулась, выглянув исподлобья. Да, и впрямь, приезд сестры не на шутку его встревожил… Бедный, бедный принц винтерфелльский! Он нервно пожевал губами, бросая один короткий взгляд за другим. Линн медленно отвернула угол. Ощущение, будто она уже делала однажды точно так же, тошнотворно охватило её; дюйм за дюймом взору открывалась чёрная бархатная ткань с пока ещё неопределённым золотым узором, отдалённо напоминающим… щупальца. Линн отдёрнула руки и вскинула голову. — Это?.. — Она не могла поверить тому, что видели её глаза. Теон отвернулся; в молчании его при этом было сказано куда больше, чем могло бы быть. Когда, совершенно сняв бумагу, Линн вытащила вещь, ею оказалась верхняя часть платья, пошитая на манер мужского дублета с рукавами. Дыхание сбилось от величайшего удивления. — Ты… — Она даже моргать перестала. — Ты приказал перешить для меня? Линн прокляла свой голос, вмиг сделавшийся мягким — подумать только, от одного лишь воспоминания о прежней жизни, полной красок и радости! Если бы только Теон догадался, как ничтожна была она в глубине души и как падка на сентиментальные жесты… Но он зачем-то схватил со стола свою несчастную книжицу, и стал рассеяно вертеть в пальцах, вместо того, чтоб разгадать в девичьем лице тоску по прежнему другу. Отчего нельзя обратить время вспять? Но всё сделанное ложилось меж ними камнями, складываясь в высокую стену. Однако в который раз Линн стыдливо ощутила, сколь же низки были стены её прощения. Если бы он только захотел, чтобы она простила его… — Наденешь для Яры и снимешь. Его глаза тайно следили за ней, и потому Линн стесняла себя в лишних движениях: Яра, — подумала бы она прежде, — могла бы помочь. Но теперь веры не было никому. Сейчас Теон был ближе прочих, а значит, лишь на его милость или немилость стоило рассчитывать, и первое многим лучше второго. — Как прикажешь. — Озноб бежал у неё под кожей. — Но Яра… — Здесь стоило быть аккуратнее. — Она приведёт тебе людей, чтобы удерживать Винтерфелл? Взгляд Теона потяжелел. И он вновь сказал ей больше, чем требовалось, сам того совершенно не желая. Наряженная, точно кукла, в цвета чужого дома, Линн собиралась с мыслями перед тем, как ступить туда, откуда вновь слышался шум небольшого пира в честь визита леди Грейджой. Она знала назначенную роль. И она знала даже, как сыграть её: что говорить и что делать, но комок в горле не рассасывался, сколько ни старайся. Когда выжидать дальше уже было непозволительно, она кивнула Рейле, чтобы открыла дверь; сама собой учтивая улыбка склеила губы сладкой медовой глазурью. Линн чувствовала на себе взгляды. Тот, кто ездил догонять беглецов, смотрел на неё недолго и глаза вскоре опускал к блюду, а то и начинал судорожно хлебать эль из кубка; кто не знал, счастливец, тот высоко вздёргивал брови да присвистывал. И внутренне она уже горела со стыда, но упрямо распрямляла плечи и держала высоко голову. Она обещала себе впредь нести своё бремя достойно. От одной мысли, что придётся поклониться захватчикам колени начинали ныть, а зубы стискивались, но Линн поклялась сделать всё, что потребуется. Стоило потерпеть немного перед броском. Волки могут скрываться в засаде долгие часы, прежде чем свалить жертву одним прыжком. Яра сидела рядом со своим братом, по-хозяйски расположившимся во главе стола, и забавно скривилась, бросив взгляд на Линн. — Ваше Высочество, — высоко пропела та, присев в реверансе, — миледи Грейджой, мы рады вас приветствовать. Женщина с волевым подбородком и острыми, проницательными, как у орлицы, глазами, только хмыкнула в ответ. Сидела она по-мужски, широко расставив ноги и откинувшись на спинку стула, и мужским был её костюм, почти ничем не отличавшийся от одежд прочих железнорождённых. — «Мы» это кто? — Вместо положенной любезности резко бросила она. Линн непонимающе вздёрнула брови, когда цепкий взгляд вонзился в лицо. — Ты и твои убитые братья? Губы напряглись, чтобы не сбросить лицемерной улыбки. Злые слова, однако, не проникли глубоко — так убитой земле нечем принять и выхаживать семя, которое даже побега в ней не даст. — Вы грубы, миледи. — Натужно протянула Линн, метая из-под ресниц холод. — Моя скорбь будет вечна. — Я вижу. Интересно, а что она видела? Легкомысленную дуру, не верившую, что Теон Грейджой убил братьев? Влюбленную девицу, способную для страсти позабыть даже жесточайшее преступление? Или, быть может, она могла столь скоро досмотреться до правды и увидеть перед собой настоящую убийцу? Внутренне продрогнув до костей, Линн опустилась на стул, оказавшись напротив Яры, резво опустошавшей кубок. Подсознательно она жаждала разоблачения и расплаты. Глубоко в душе ей было мерзко от того, как легко всё сошло с рук. Она должна страдать. Ярко улыбаясь, Линн начала терзать вилкой кусок свиной лопатки, скептически отметив, что ножа ей не подали — весьма предусмотрительно. Она с неясным удовольствием следила за скользившим по ней взглядом: тот прошёлся по каждому золотому щупальцу, по убранным от лица волосам и щекам без следов румянца. — Вы останетесь на свадьбу, миледи? — Любезно начала беседу Линн. Удивительно, как раньше ей казалось невозможным ворковать с Джоффри! Нож Теона противно проскрипел по блюду. Сам он замер, поджав губы, а в каждой черте засквозило странной озабоченностью; так Линн поняла ответ ещё до того, как тот был озвучен. — Нет. Вот как. Сестрица понимает побольше своего братца… — Да? — Весело воскликнула Линн, совершенно не обращая внимания на фарш, в который превращалось мясо под её прибором. — И почему же? Вы не представляете, как мне не хватает доброй подруги… Яра кисло переглянулась с братом, а у Линн по запястьям мурашки пробежали от удовольствия. Она впервые чувствовала себя вновь в своей стихии. — Оставайтесь. — С наслаждением сказала она. — Разве это не захватывающе? Увидеть, как ваш брат сменит статус пленника на гордое звание зятя своего пленителя? Она, беззаботно пожав плечами, отпила из кубка. В их части стола тишина стала гробовой, но, понимая, что Теон ничего не сможет ни сделать, ни сказать ей при всех, Линн нисколько не боялась, отыгрываясь вовсю. Она знала, кроме того, что свадьба с ней — его единственный выход, если Яра Грейджой не оставит свой отряд в Винтерфелле. — По мне, так это невероятная удача! — Продолжала Линн, нагло глядя женщине напротив в лицо. Она могла видеть, как кровь закипала у той внутри. — Разумеется, не мне судить: мой брат никогда не был на подобном месте, но если бы… — Хватит. — Прищурившись, оборвала Яра её речь. — Не думай, что можешь обмануть меня своими… — А я никого не обманываю, миледи. — Мигом ощерилась Линн, но всё-таки заставила себя расслабиться и улыбнуться. — Любовь к моему драгоценному жениху, — она показательно дотронулась до плеча Теона, — не застит мне глаза. Она захлопала ресницами, откровенно веселясь, хотя, если бы можно убивать взглядом, то уже лежала бы мёртвая, поражённая Ярой Грейджой. Та, очевидно, желала брату лучшего, несмотря на явное несогласие, и Линн даже почувствовала невольное уважение. Ей захотелось, чтобы Яра изобличила её при всех. — Что может быть лучше, чем выйти за Теона? — Забросила она наживку. И леди Грейджой резко подалась вперёд: — Неужели ты веришь этому?! — Прорычала она. Теон пусто смотрел вперёд себя, капитан, чувствующий, как палубу заливает водой под его ногами. — Ты… Яра схватила брата, притянув ближе к себе за ткань рукава, и что-то горячо зашептала на ухо. Самую малость захмелевшая, Линн оглянулась, приметив за столом уже виденные ею однажды лица; у стены в ряду прочих служанок застыла Мэри, вмиг спрятав лицо, когда взгляд леди Винтерфелла настиг её. Но Линн не нащупала в душе никакого особенного чувства: всё произошло бы так или иначе и без вмешательства Мэри, не так ли? Она спокойно кивнула служанке. — …Робб Старк знает? — Донёсся резкий вопрос Яры. — Ну разумеется, миледи! — Вмиг оживилась Линн, не дав Теону и рта раскрыть. Как же он притих в присутствии сестры! Да, видела бы она его несколькими днями ранее… — Моему брату прекрасно известно о глубоких чувствах, какие я питаю к принцу Теону! И как мне не терпится втоптать честь семьи в грязь ради этой высокой, чистой любви. Я… — Выйди из-за стола. — Прошелестели бледные губы. Споткнувшись на полуслове, Линн ошеломленно приоткрыла рот. — Иди в кровать и жди меня там. Зубы скрипнули. Оказавшаяся заложницей своего поведения, она теперь едва не тряслась от злобы, а жар горел во всём лице; Яра Грейджой красноречиво уставилась на Линн. Гнусный намёк, понятный всем троим, покоробил девушку до глубины души. Ей хотелось возразить, вскрикнуть, что всё не так, и она не переходящее знамя, но приходилось слушаться — ей ловко закрыли рот. Поднимаясь со своего места, Линн невольно представляла предсмертный блеск в глазах обоих, и брата, и сестры. — Хорошего пути обратно, — «на свои грязные скалы», — про себя добавила она. *** Ярость облетела скоро, упала золотистым дождём высохших листьев, а следом смелость и прыть улетели голодными, побледневшими от морозов птицами. Линн осталась одна, сама с собой. Шаги двух солдат позади заставляли ощущать себя в вечной погоне, и она боялась, что может побежать, некрасиво, не так, как положено леди; захлопнув за собой спасительницу-дверь, Линн поняла, что загнала себя в ловушку. Опять. Наряд с чужого плеча душил. Она помнила, как смотрела на Теона в нём, как к лицу ему был дублет и как она не могла не замечтаться хотя бы на мгновение. Стук сердца звучал в горле, и стены словно сжимались, согласно ему. Зацепившись за слова Грейджоя, словно подолом за сук, Линн решила, что сегодня всё произойдёт. Основное блюдо — его мнимое милосердие, подозрительно отдававшее на вкус презрением — она уже проглотила, давясь да запивая травленой водой. Пришло время сладкого. Линн так и стояла у двери, дрожа и едва не плача от безысходности, покуда не пришла Рейла. Поняла ли она всё сразу или лишь после сбитых слов? Но смятённо отвела взгляд, когда зашла за спину, чтобы расплести волосы. Ужасное ощущение, будто она не принадлежит самой себе, захлестнуло Линн с головой. Вещь, не знающая хозяина. — Думай о хорошем. — Служанка обошла её и видя, что руки не поднимались ни на дюйм, свесившись безжизненными плетями, стала сама вынимать крохотные пуговицы, обшитые чёрным бархатом, из петель. — И не напрягай ноги. «Должно быть, она знает, о чём говорит», — обреченно подумала Линн, вспомнив совсем ещё недавнее зрелище. — Это будет больно? — Не слишком, если не задумываться. — Но брови Рейлы нахмурились. — И не дёргайся лишний раз. Не вздумай напомнить ему о том случае — мужчины такого не выносят. Когда верхнее платье было снято, и Линн осталась только в белой сорочке, неприятный, промозглый холод проник в самую плоть. Она глядела на Рейлу с надеждой, хотя знала, что та не сможет остаться. Служанка протянула руки, выпустив пару прядей ей на плечи да пригладив, а несколько спустя их взгляды пересеклись — Линн, смущенная и напуганная, попыталась улыбнуться; со стыдом она укоряла себя в таком глупом поведении. Как будто всё ещё была девицей, не знавшей мужчины. — Ну всё. — Тряхнула головой Рейла, точно тоже желала сбросить неясный морок. — Иди. — Она мягко сжала плечи Линн, и немного подтолкнула к постели. — Ложись. Может быть, ты заснёшь, и он тебя пожалеет… Доброй ночи, леди Эстерлин. И служанка почти выбежала из покоев, оставив Линн наедине с собой. Тогда она тихо подошла к краю кровати, чтобы улечься прямо поверх шкур; решение пожертвовать своим телом уже прочно укоренилось в ней. *** Он пришёл. Когда ночь вовсю уже стрекотала сверчками, и слышно было движение пыли в воздухе, а Линн, не сомкнувшая глаз, ощутила, как заныло под ложечкой. Она тяжело сглотнула. В темноте закрытых век всё-таки ясно представлялось, как Теон скинул сапоги и бросил на стол ремень; стащил дублет — он с шорохом упал на пол; тяжело вздохнул, перед тем, как направиться к ней. Зная, что молчаливое ожидание хуже всего, Линн открыла глаза. Ей захотелось прикрыться руками, но она не стала. Мгновения растягивались на долгие месяцы, а каждое лишнее мелкое движение мерещилось предвосхищением решающего удара, должного выбить душу напрочь. Вскоре перина прогнулась под тяжестью второго тела — Теон завалился рядом. Их плечи соприкасались. Глядя в потолок, Линн упрямо сбивала собственное дыхание, чтобы не попадать в общий такт, но получалось скверно, и пару раз она едва не захлебнулась воздухом. Почему он ничего не делал? Уже приготовившаяся, Линн чувствовала едва не разочарование, хотя успокаивалась всё больше. Отчего он стал так тих? Неужели сестра совершенно испортила настроение, как она сама порой умудрялась рассориться с Роббом? Линн ощутила собиравшиеся точно со всего тела слёзы, когда задумалась, сколь давно они не разговаривали, как прежде: так давно, что уже и не вспомнить, ни представить тот день и тот час наяву. Она скучала. Не меньше, чем по милому Роббу. Для чего исток любви был так чист, если закон её столь жесток? Теперь, лёжа рядом с Теоном в постели, Линн чувствовала себя безбожно обманутой, и чудилось ей, будто остановившись на повороте, она совершила дурной выбор. — Расскажи про войну. — Вдруг хрипло попросила она, не вполне зная, зачем, но чувствуя, что слова рвались вон из груди. Стало слышно, как Теон повернул голову на подушке. — Что? — Про войну. Ведь ты был хотя бы в одном сражении? Расскажи. Она посмотрела в его бледное лицо, несколько огрубевшее за последний год, обрамлённое русыми кудрями. И смотрела в глаза, не моргая, точно заворожённая, пока Теон сам не отвёл взгляд — он сглотнул, а потом стал рассказывать: про битвы в лесах и умелые засады, про то, как перестрелял воронов в замке Уолдера Фрея и как северные лорды провозгласили Робба королём. Порой искренне усмехавшаяся вскользь брошенным шуткам, тут Линн прикусила язык. Сам того не зная, Теон напомнил, что она собиралась сделать с ним. Но сопротивляться своим желаниям Линн никогда не могла. А нынче она желала одного — представить хоть на несколько мгновений, что всё стало, как раньше. И, когда Теон продолжал рассказывать о сёстрах милосердия и раненых, порой оказывавшихся прытче здоровых, она взглядом гладила его щеку. Потом он вдруг осёкся. Затаив дыхание, Линн поняла: вот оно, — то место, где она должна вновь ненавидеть, желая врагу своей семьи наихудшего. Какой-то странный, по-зимнему холодный свет проливался теперь на все её воспоминания о тайных встречах и беседах с Теоном. Его глаза всегда светились — тем странным, тихим сиянием затаённой надежды и памяти — когда речь заходила о Пайке и Железных Островах. Может, потому он и любил стрелять из лука: это там научили его. — Как тебя приняли дома? — Давние, полузабытые слова отца восстали в голове ответом на собственный вопрос. И кольнула жестокая обида, не за себя в этот раз — за Неда Старка, старавшегося растить пленника наравне с сыновьями и обучившего его всему. «Детям свойственно до крови кусать материнскую грудь, не получив достаточно молока», — так говорил лорд Хостер. Линн с затаённой печалью глядела на бывшего друга. Светлые ресницы двинулись вверх-вниз, а выражение лица коротко застыло перед тем, как исказиться нахальной усмешкой: — Прекрасно. Как и следует принимать наследника. — В тот же миг Линн поняла, что всё было не так. Он врал. — Отец был рад увидеть меня. Не думаешь же ты, что он не признает своего сына? Он дал мне корабль, «Морскую суку» — один из лучших. Теон облизнул губы, искоса выглянув на Линн, но сразу отвернулся; он заложил одну руку за голову и стиснул челюсти, выдав напряжение. Она тихо вздохнула. И, видя недоступное иным, не могла не признавать, как знакомо было ей такого рода разочарование — если бы он только знал. Когда Винтерфелл оказывается сер и холоден после буйства риверранских красок, и когда родная земля так тверда, что не принимает след твоей ноги, выточенная не под твой размер — и ты бьёшь каблуком, надеясь доказать самому себе, что ты дома. Но не выходит. Предчувствие весны всегда оказывается теплее её самой. — Это стоило того? — Прошептала Линн. Боль, какую она познавала теперь, не имела с прежней ничего общего: с неё будто обдирали лёд, а под ним бился горячий кусок смолы, тепла и непокоя. Теон посмотрел Линн в лицо. Взгляд его точно запутался где-то между её губами и глазами, только ощущение неисправности сделанного третьей тенью легло меж ними, не позволив коснуться и пальцем. Он не отвечал. Линн думала разом обо всём: о письме Рамси, а засаде, о скорой свадьбе и рыжем мехе; о двух ублюдках, превратившихся в пепел и двух мальчиках, не успевших в него превратиться, — обо всех вещах, выстроившихся в прочную стену. Ужас предательства шевелился в груди. — Ты чувствовал страх? — Хрипло спросила она. Линн решила, что если только он ответит так, как хочется ей услышать, она попробует всё исправить. — Когда готовился предать Робба? — Только из-за того, что может не выйти. Линн медленно кивнула и отвернулась. Она чувствовала себя развороченной гнойной раной, кровоточащей и болезненной: Теон не жалел, и она не должна, — это должны бы утвердить её в страшном решении. Но, верно, сердце её ещё сохранило в себе и мягкость, и нежность, и сглотнуть ком слёз в горле было трудно. Тогда она попробовала ещё раз, почти неслышно: — И ты не жалеешь? Не известно, расслышал ли он звуки, почти превратившиеся в неуловимый шелест. — Всё вышло неплохо. — Сказал Теон, и Линн с болью в сердце слушала то, что не хотела признавать ответом на свой вопрос. Что-то оторвалось от неё и словно бы улетело прочь — какой-то важный, большой кусок души. — Яра считает, не стоит оставаться в Винтерфелле даже после свадьбы. Вернуться на Пайк. Стать настоящим наследником. Он рассказывал про посвящение Утонувшему Богу и как больно глотать солёную воду; как в голове ненадолго становится так мутно, что кажется, будто и впрямь видишь его лицо; как ноги проваливаются в песок побережья и приходится вытряхивать его из сапог; как вкусен бьющий в лицо морской ветер, как упоителен вид бескрайнего моря и как непривычно ласкают слух крики чаек. Как странно смотреть на отца, оставшегося в памяти мутным образом. Как каждый шаг навстречу всё менее гулок… Линн провалилась в дрёму, ненароком прижавшись лбом к чужому плечу, и во сне она видела, как всё могло бы быть. Вот она сходит с корабля — на суше первым делом встречаясь с настороженным взглядом Яры: её подозрения не оправдались. Руку Теона Линн не принимает, ведь всё ещё обижена, а должные извинения всё ещё не принесены, хотя она открыта к прощению. Подол чёрного платья шуршит по песку, в котором и вправду немного вязнут ноги, но она тихо улыбается, желая спрятать довольство: в солёном запахе чувствуется свобода. Над серыми скалами горланят птицы, а видные тут и там острова чернеют башнями небольших замков. Но Линн помнит: не в замках сила Железных Островов. Флот пока прячется, только грозное его дыхание несётся по воде. Она видит своих сыновей, никогда не знавших северных морозов и никогда не слышавших о грамкинах и снарках, — в сказках, какие рассказывают им няньки, только кракены и подводные чудовища. Они хохочут, меняя детскую обувку на мужские сапоги, и деревянные мечи — на стальные клинки; качают вихрастыми головами, оставляя мать на берегу. Так положено. Её, сердце, обтянутое железом, бьётся ровно, и сама она — словно жемчужина, спрятанная в шкатулке отвесных скал. Малодушным не место на Пайке. Линн видит, как встречает лорда Теона в каком-то высоком, чёрном зале с узорными колоннами, точно увитыми щупальцами, целует его в холодную, солёную на вкус щёку, щебечет про выросших дочерей и знает, что этого никогда не будет. Время попрощаться с мечтами. Решение принято, и она приняла его сама. Малодушным не место на Севере. *** Все было готово. День катился ровно, хотя солнце нависло низко, выглядывая потерянное тепло где-то в пожухшей траве. Слуги переглядывались. Джейн, главная кухарка, качала головой: к чему размах, когда никакой радости нет? Поговаривали, будто ночью должен пойти снег, а служанки миледи несли во все закутки настойчивую просьбу, в сущности бывшую приказом, чтобы винтерфелльцы не приходили в в Богорощу. Все переглядывались, да помалкивали. «Мало ли что у господ на уме, теперь не разберёшь…» И многие немо кивали, соглашаясь. И многие добавляли: «Теперь и не разберёшь, кто господа». *** Линн лежала в чане, не замечая даже, горячей ли, холодной ли была вода. Сухие дольки лимона понуро колыхались у её колен, лепестки роз чешуйками приставали к бёдрам, а пальцы крутили маленький цветок лаванды, запах которой пробкой забился в ноздри. Кровоподтеки сошли почти полностью, оставив лишь темноватые следы, незаметные, если не вглядываться. Крики воронов, ждущих добычи, доносились снаружи. Слышался топот ног в коридорах — шли последние приготовления. В потемневшем небе вились тучи, пряча жемчужины звезд. Почуяв, что нужно встать, Линн поднялась. Несколько вмиг охладевших на воздухе лепестков налипли к животу и груди, и она равнодушно отбросила их обратно в чан. По телу пронеслась дрожь. Влажные концы волос щекотали лопатки и поясницу, когда Линн закутывалась в льняной отрез, и ни радости не было в её лице, ни предвкушения. Ошибка Теона крылась в том, как много стал он позволять ей: он был бы многим умнее, если бы держал Линн на коротком поводке да дергал иногда, не давая забыться. Но он потерял бдительность. На свою беду. Ноги принесли невесту к разложенному на кресле платью: черный бархат, сплошь затканный белым шёлком, рыжие всполохи оторочки на рукавах и вороте, сияние жемчугов и серебряных нитей и блеск темных гранатов, оттенявших чёрные места. Линн глубоко вздохнула. Она всё чаще возвращалась мыслями на ту небольшую поляну, схоронившую её секрет, о котором не знал никто, кроме них двоих — так ей хотелось верить. Было бы для неё всё иначе, не случись этого? И как бы Линн смотрела на своё свадебное платье, будь она, как прежде, девицей? Она робко провела пальцами по шершавой ткани. Всё должно было быть иначе. Линн не знала женщину, тяжело смотревшую из отражения с каким-то тайным знанием. Служанка прибирала её волосы, вившиеся крупными завитками, а та сидела недвижимо. Линн даже поднесла руку к щеке, проверяя, она ли это. Ей вновь причудилось, будто её собирают да наряжают в погребальную ладью. Голос внутри едко желал хорошо провести вечер, потому что ночью она не увидит очередной кошмар — она умрёт. Пришло время. Рейла шнуровала платье. Линн не заметила, как это случилось; только небо потемнело ещё на пару оттенков, в Богороще зажглись факелы, а по замку поплыл дымный аромат яств. Рейла давала советы, успокаивала, рассказывала всякие небылицы, но все пролетело мимо ушей: в голове Линн было пусто, и решимость приходилось ей соскребать из дальних своих уголков вместе со злостью. Свечи с тихим треском и шипением плавились, распространяя приятный аромат травянистых фитилей, из-под двери сочился жирный запах дичи и птицы. Тучи за окном грозно набегали друг на друга, одна за другою касаясь месяца в приветственной ласке. Высланный навстречу слуга не вернулся до сих пор. Линн посчитала это знаком, что никто помогать ей не станет. Рейла расправляла складки на платье так тщательно, словно не желала выпускать её от себя, а взгляд её иной раз казался даже влажным — от скрытного этого скорбения к камням на шее прибавлялись пуды. — Будь я твоим женихом, — попыталась пошутить она в который раз, — упала бы ниц и провалялась так всю ночь. Как же она ненавидела её в той, другой жизни! Горючее сожаление и благодарность переполнили сердце, заставив биться чаще. Рейла в который раз решила поправить ей прическу, и сама наряженная да убранная на диво изящно, и Линн мягко взяла её ладонь: — Благодарю, Рейла, — прошептала она, — ты можешь идти. Нельзя вечно прятаться за чужими спинами. Пришло время. Девочка должна умереть. *** Она шла по коридорам, зная, что позади мельтешила Мэри, а чуть поодаль плавно следовала упрямица Рейла, и Линн казалось, что за её спиной камни Винтерфелла падали грудами. Онемение заложило уши. Она уже знала, что будет происходить дальше, и нежеланное нетерпение зажигалось внутри: если с самого утра не произошло большого скандала и никто не ворвался к ней, брызжа слюной да расточая оскорбления, — значит, обман уже не раскроется. Но Линн чувствовала, как в душе её опадали и листья, и цветы, и не знала, что станет говорить себе после всего. Он заслужил. Время детских обещаний прошло, улетели вдаль дни юношеских симпатий и затерялись в глухих лесах все добрые, сказанные слова. И Линн сполна уже оплакала их. Мейстер Лювин ждал у самого входа в Великий Чертог: заметно постаревший, осунувшийся, с темнеющими синяками под поблекшими глазами, с сжатыми перед собой руками. Встретившись с влажным от ветра взглядом, Линн замерла, как вкопанная: Боги, сколько ужасных дней она прожила! Губы задрожали. Вот он, знавший её девчонкой, любившей надоедать с глупыми вопросами, обсуждавший с ней-девушкой книги, видевший её женщиной, сам того не подозревая. Свидетель её падений без попыток взлететь… Линн медленно подошла ближе. — Мейстер Лювин. — Леди Эстерлин… Мейстер расставил руки в стороны со слабой улыбкой, и Линн не выдержала. Она бросилась в объятия, крепко стиснув пальцами серую мейстерскую мантию, отороченную некогда белым мехом, и зажмурилась до белых пятен перед глазами. Она прижалась щекой к плечу старого мейстера, чувствуя шероховатость ткани и горький запах трав, отдающий ноющей болью в груди: последний искренне верный её дому человек. Последний её учитель. Её посаженый отец. Мейстер Лювин мягко гладил по спине, слегка покачивая, как в детстве. Ему. Она расскажет всё ему. — Ну-ну, девочка… — Линн в ответ лишь приподняла голову от мейстерского плеча, вперившись мутным взглядом в крепостную стену: там взад-вперед тенью прохаживался дозорный. — Зима близко, леди Эстерлин, но волкам не пристало бояться снежных бурь. Нам надо идти… Вы слышали, Теон Грейджой нынче не любит ждать… — Да. Она выпрямилась, горячими пальцами неловко утерев влагу под глазами, и поблекшее лицо Лювина отразило тревогу: неужели она действительно изменилась так сильно? Он видел, он видел это в ней? Но невольно взгляд Линн вернулся к крепостной стене. И вдруг дозорный, ходивший взад-вперёд, свалился, как подкошенный. Древко торчало из его груди.