Волчьи ямы

      Вечерняя тьма дрожала, не в силах отбиться от горячих зубов огня, и жёлто-оранжевая кровь её сияла вдоль широкой тропы к чардреву. Опавшая листва таила в себе секреты. Тайны позвякивали в наполовину поредевших кронах. У молочно-белого ствола уже замер тенью Теон Грейджой, явившийся раньше положенного.       Стараясь не издавать ни единого лишнего звука, Хэдрик перевернулся с затёкшего бока на другой, только левым глазом едва не напоролся на одну из воткнутых в землю стрел. Они с Порком, просидевшие вместе в одной из камер винтерфелльских подземелий, разбились в пару и здесь и уже изрядно позабавились, что срослись, как два старых гриба. Отсюда, из кустов с левой стороны от чардрева, было видно, как Грейджой лячкал с кем-то из своих людей — аж руки чесались, так хотелось взяться за оружие, да и…! Но что уж, услужить миледи обещались — надо слушаться.       — Чёй-то, задницу отлежал, а? — Весело хохотнул Порк.       В ответ Хэдрик только цыкнул: ещё не хватало попасться! Он взъерошил отросшие волосы да вновь выглянул между ветвей, следя за движениями чужих ног: высокие сапоги, очищенные от комьев грязи, суетливо шагнули в сторону, потом в другую. Замерли, как будто переговорив меж собой. Поднялся хриплый гогот, похожий на воронье карканье, и Хэдрик с Порком тяжело переглянулись. Воины по природе, они ёрзали по холодной траве в нетерпении, пальцы их сжимали рукояти кинжалов и древки луков со сдерживаемой силой, а глаза смотрели зорко. В подмороженном воздухе уже чувствовался пьянящий аромат огня и только что выкованного железа — запах надвигающейся резни. Давненько в Винтерфелле такого не было.       Хэдрик прикусил губу, сдвинувшись ещё чуть ближе. Прищурив глаз, он вытянул руки, примечая себе цель; повёл согнутыми пальцами правой, зажав ими невидимую тетиву со стрелой, и с глухим «пу!» выпустил её в голову Теона Грейджоя. Порк закряхтел, сдерживая смех, но вдруг тронул Хэдрика за плечо. Глаза его выразительно выпучились. Он указал ими вбок, и тогда стали слышны шаги где-то позади.       — Что, думаешь…?       Хэдрик поджал ноги и вытащил кинжал из ножен. Птицы заунывным щебетом скрыли тихий свист стали. Но вскоре тёмная фигура, согнувшаяся в три погибели под плащом, стала обретать ясные очертания: проявились взмётывавшиеся от шага длинные волосы и выглядывавший из-под капюшона острый подбородок; когда женщина выглянула исподлобья, выразительно что-то говоря уже самыми чёрными глазами, Хэдрик и Порк отложили ножи в траву, облегчённо перебросившись усмешками.       Служанка леди Эстерлин подкралась к ним, на последних шагах едва не протащившись на пузе, как кошка.       — План изменился. — Шикнула она и тут же поднесла к губам указательный палец, завидя, как возмущенно открылись рты в ответ. — Стреляйте только по команде. По команде! Ждите, даже когда всё начнётся…       Хэдрик только недоумённо пожал плечами:       — А с чего переполоху-то начаться? — Прошептал он, половину слов сжевав в попытке говорить ещё тише. — Если ж мы не…       — Жених миледи приехал со своими людьми. — Нетерпеливо отвечала Рейла всё оглядываясь по сторонам, да, видно, стараясь углядеть наставленные ловушки. Богороща всё ж таки была вырезанным куском леса, сами боги велели воспользоваться охотничьими хитростями да попереламывать железянам ножки — вот и посмотрят все, есть ли у морских тварей кости али нет. — Ждите взмаха руки…       Едва договорив, служанка взметнула за собой посеревшие листья, чуть закостеневшие от ночного холода. Перевернувшись на другой бок, Порк растёр ладони, прокрутив них тонкий прутик, и смешливо пробормотал:       — Всё ясно: жрать нам сегодня печёных лебедей.       В желудке предвкушающе заныло — Хэдрик, до тошноты уставший от тюремных харчей, весело усмехнулся. Спустя какое-то время стали слышны шаги, разговоры, и пришлось опустить головы ниже да вымазать лица грязью, чтоб видно не было: воины, сидевшие высоко в ветвях, успели это сделать сразу, и теперь только блеск глаз иль невольный звук мог выдать их. Сети, петли, колья в небольших, но глубоких ямах, подвязанные брёвна с вбитыми наточенными колышками… Хэдрик и Порк возбуждённо переглянулись, потянувшись за оружием.       Дичь шла им в руки.       ***       Ночью ударил мороз, поэтому хрупкая корка льда на дороге трескалась под ударами лошадиных копыт. Небо опускало на землю холодное дыхание, сверкало пылинками звёзд, беспорядочно рассыпанных в его парче и бархате; темнота клубилась вдоль безмолвного тракта и казалось, точно вот-вот из неё выскочит человек или им окажется крупный, неровный камень у самого края, завернувшийся в свою твердь, как нищий в ветхий плащ. Тихость, поглощавшая голоса да смежавшая веки, не обещала ничего хорошего.       Они подходили к замку с северо-востока — здесь Волчий Лес становился почти синим, а башни Винтерфелла немного вдалеке превращались в вершины особенно могучих железностволов. Месяц резался об острые пики. «По истечении четырнадцати дней», — Рамси, цокнув языком, жестом велел воинам отъехать с дороги в лес: они успевали точно в срок. Вдруг Кровавый вскинул голову и издал какой-то страшный, громкий рёв — бастард с трудом смог удержать в руках поводья, когда конь попытался встать на дыбы.       — Тихо. — Шикнул Рамси, похлопав по крутой шее. Причина беспокойства ему была прекрасно известна: лютоволчица вилась неподалёку, пугая коней и всадников злобным рыком, присаживалась порой в засаду в кустах, а потом выпрыгивала, топорща шерсть да скаля зубы. Зыркнув на Рамси единственным глазом — хозяйка, что ли, научила? — она встряхнулась, и мелкие веточки и труха осыпались с чёрной шерсти.       — Может, хоть эту ночь выть не будет, — проворчал Дамон, проехав мимо. Бастард качнул головой, сморщившись: в прошлый раз, едва темнота опустилась, им довелось слышать «чудную» звериную песнь, от которой уши ныли.       Ещё можно было развести огонь — они подошли не так уж близко, чтобы дым заметили сторожевые с башен, если и вовсе идиот додумался выставить сторожевых. Не боле полтина… Рамси прищурился, высчитывая, как могло такое выйти, чтобы меньше пятидесяти человек взяли Винтерфелл: разве Его Величество король Севера не должен был оставить там хоть бы пять сотен? Где-то снова зарычала лютоволчица, обходя выбранное для лагеря место косматой тенью.       «Дрея!» — голос в голове воскликнул так живо и ярко, когда Рамси вновь захотел окликнуть лютоволчицу по имени, что он едва сдержал порыв оглянуться. В лесу всегда всё иначе. Вот и теперь, казалось, эхо последнего слога только успело отзвенеть и спряталось, игриво высовываясь из-за деревьев. Пар вылетел изо рта. Солдаты привязывали лошадей да доставали припасённую на корм солому с телег, а вскоре задрожал рыжий огонь и дым потянулся к небу, путаясь в ветвях; тихие слова зашуршали опавшей листвой то тут, то там, а Рамси почему-то всё оглядывался на дорогу. Звериная чуйка тащила туда или интуиция охотника, — он не знал.       Дрея уселась у костра, глядя в огонь так, будто понимала что, а вокруг неё вмиг образовалась пустота, ведь мало кто решался подойти слишком близко.       Притоптанная лошадьми тропинка меж деревьев с синеватым воздухом над ней и нависающими травинками, тёмно-желтыми и длинными, с уродливыми узловатыми пальцами деревьев, тянула взгляд. Как застывшая в углу старуха-колдунья с крючковатым носом среди красивых товарок, она мрачно выделялась в густоте леса. Пар клубился у головы Кровавого, раздувавшего крупные ноздри. Рамси дёрнул за поводья, заставив коня повернуться кругом.       В конце концов, он, походя наказав Дамону, чтоб присмотрел за всеми, выехал с тёмной поляны; голубоватые от инея ветки лезли ему в лицо, но не царапали щёки, лишь холодно касаясь кожи, а листья хрустели под каждым шагом ворчавшего Кровавого. Какое-то странное предчувствие закрутилось у Рамси внутри, а вскоре, выехав на бледную дорогу, он увидел человека. Тот сидел верхом и мотал головой по сторонам, точно искал что, тихо, неторопливо, хотя в лице и читалось нетерпение. Бастард вытащил кинжал, удобно лёгший в ладонь.       «Лазутчик», — подумал он, так и застыв меж двух деревьев.       — Ло… Лорд Рамси? — Вдруг кликнул всадник. Бастард в недоумении вскинул брови, но решил промолчать: мало ли что. Грейджой мог узнать, куда его невеста отправила письмо. — М-милорд, миледи просила передать вам весточку…       Он медленно выехал навстречу, припрятав нож за пазухой.       ***       Теон пришёл к чардреву раньше, чем требовалось. Пришёл и застыл истуканом, ощущая нечто странное, заставляющее то и дело оборачиваться по сторонам да искать неведомо что. Его солдаты уже были здесь, выстраивались в ряды, смеялись и переговаривались. Здесь были винтерфелльцы — совсем немногие, лишь двое или трое, глядящие на него с презрением и затаенной злобой, словно готовые вытащить вилы из-за спин.       Он собирался жениться на Эстерлин Старк. По-настоящему, по всем правилам. С принесением клятв, пиром, провожанием и брачной ночью — в праздничном дублете стало жарко от одной мысли, что он сможет овладеть ею. Наконец-то. Ожидание томило, заставляло Теона вариться в соку собственного волнения и неясного страха. Он внимательно раз за разом оглядывал собравшихся, не находя причин для тревоги.       Он всё исправит.       Теон вздрогнул, крутанувшись на месте, стоило ему услышать шорох приминаемой шагами листвы. Он так и застыл. Линн шла под руку с мейстером Лювином, сосредоточенно глядевшим вперед себя. Она была прелестна — ещё милее прежнего. Она выглядела женщиной: верхнее платье, чёрный плотный бархат, затканный белым шёлком, плотно обтягивало талию, гранаты посверкивали алым, и поблескивали серебряные нити и жемчуга, — нельзя было сказать, что швеи торопились окончить работу поскорее. Широкий вырез, отороченный мехом, открывал белую кожу. Прикреплённый к самым плечам на фибулы витиеватой формы плащ тяжело тянулся ей в след, а мех лисицы едва не сливался с кудрями, как будто отливавшими багрянцем. Странная, немного зловещая улыбка казалась на алых губах.       — Ваше Высочество, — почти прошептал мейстер, доведя Линн, наконец, до чардрева.       Теон отмер спустя пару мгновений, почувствовав холодное дуновение ветра на лице, а напряженное выражение так и не ушло с лица Линн. Она подошла ближе — он разглядел жалость во взгляде: жалость и что-то ещё, темнее и острее. «Что происходит?» Теон оглянулся по сторонам в полной тишине, нарушаемой лишь людским дыханием и шелестом листьев. Туман поднимался от горячих источников в холодный воздух, уже пахнувший зимой. Мейстер Лювин молча встал меж ними с Линн, отойдя к чардреву, и Теон понял, что пришла пора начинать.       У них не было плащей — вот, верно, что было не так. Плевать. Он выдохнул, чувствуя, как волнение заиграло в крови.       — Кто идёт предстать перед божьим ликом?       В темноте, расступающейся лишь перед светом факелов, Теону показалось, будто слеза скатилась по мраморно-бледной щеке Линн. Она молчала. Всё молчало, и Теон неловко переступил с ноги на ногу, требовательно глядя на свою невесту. Она не шевельнулась, даже не моргнула, кажется. Со стороны замка послышалась невнятная возня, особенно громкая в опустившейся на Богорощу тишине.       Жизнь была всего лишь глупой шуткой, и Теон смеялся, хоть и не понимал юмора.       ***       — Не ходите туда! — Бледная от отчаяния, она сжимала сухие морщинистые руки мейстера. — В переполохе может случиться страшное! Не нужно…       От внешних уголков глаз Лювина разбежались лапки-лучики. Он влажно посмотрел на Линн, которой стало так душно в нарядном платье, что хотелось сбросить его, точно чужую, тяжёлую шкуру. Руки её тряслись. Взгляд влекло опустевшее место на стене.       — Если я не приду, леди Эстерлин, — с мягкостью сказал мейстер Лювин, и сердце в груди подскочило от острого предчувствия, — Теон Грейджой всё поймёт. В худшем случае, умереть за Старков — не самая…       Она не дала ему договорить.       Богороща встретила их тьмой, едва расступавшейся перед факелами да масляными фонарями, примощенными на специальных креплениях. Вечер был долог, и ветер зол. Ближайшие стволы казались чёрными, как уголь, а Линн старалась не слишком выдавать то, как мельком глядела между ними, выискивая скрытое от невнимательных глаз. Мейстер Лювин потянул её вперед, и только тогда она поняла, что невольно застыла на месте.       А я думал, ты об этом мечтала, красавица…       Потаённое, но оттого ещё более ощутимое раздражение бурлило в ней и жглось брызгами в лицо: как он смел заявиться вот так?! Не отправив ни весточки, ни единого намёка, что придёт, оставив маяться, думать, что никто не поможет! Шаг становился опасно неровен. Линн пришлось впопыхах отправить Рейлу, чтобы она передала новый приказ, и теперь чувствовала, словно старательно выстроенный план осыпался снежным замком от удара чужого башмака. Как же это несправедливо! Вороньи крики падали ей на темя камнями. Даже пощипывавший щёки мороз не мог остудить их.       В одно мгновение страшная мысль закралась Линн в голову, ужасающая и будоражащая сознание. Не так уж хорошо, если человек считает что-либо некрасивым лишь оттого, что не решается это сделать… Рамки её нынче опасно раздвинулись: словно шоры сняли с глаз. И Линн видела множество вариантов, один гнуснее другого, и за каждый ей мгновенно становилось стыдно перед Роббом, матерью и почившим отцом. Она медленно шагала, наблюдая, как чётче вырисовывались черты лица Теона. Совесть заворочалась, от открывая рот, то вновь стискивая зубы, не решаясь всё-таки бросить Линн в лицо прямой упрёк, ведь он чувствовала, будто имела право совершить свою месть.       Но теперь… «Нет, пускай хотя бы часть слёз не будет пролита напрасно», — пресекла она собственный трусливый порыв.       Вот упавшая вдоль щеки прядь. Вот кажущиеся тёмными глаза, в которых отражались огни, вот розоватый румянец от холода и довольный изгиб рта, ровная линия плеч и горделиво выставленная грудь. Но Линн не замечала ни красоты, ни стати, — ничего, кроме кажущегося ей движения в темноте. Вина тянулась вслед, тяжело подгребая листья, а кровь, казалось ей, бушевала в венах. И чудилось, что каждый уже видел потаённую её суть. Но, когда она встала на положенное место у чардрева, и мейстер Лювин расположился меж ними с Теоном, никто не выкрикнул ни слова, и ничего не случилось.       Всякое движение замерло, тишина стала вязкой, как трясина. Все ждали начала церемонии. Линн ждала резни. Ей хотелось быть леди изо льда, как она когда-то давно, несколько лет назад шепнула Айлин: они глядели тогда на прелестную, печальную невесту лорда Уолдера, и горячо осуждали и недовольный вид новобрачной, и потупленность взгляда, и скованность плеч, — и Линн сказала, что никогда бы не выдала своего недовольства при гостях, когда данной клятвы не воротить. В способности покоряться судьбе и смиренно нести своё бремя состояло отличие человека от зверя, в способности отказаться от любви и дружбы, если того ждал долг. Но теперь слёзы, как собачья капающая слюна, выдавали её животную природу.       Это был момент перед смертью — когда вылетает последний вздох меж охладевших губ, и вся жизнь пролетает сквозь: загадки септы Мордейн, лютни, которых уж нет, переглядывания за семейным столом и тайное вожделение, неосознанное и юное. Хотела бы Линн и прежде не знать, кто он на самом деле, глядя Теону в глаза. Хотелось бы ей не знать и кем сама она была глубоко внутри, под гранитными плитами и пластами промёрзшей земли. Жених самодовольно, предвкушающе улыбнулся, оглядев её с ног до головы.       От волнения показалось так жарко, что подбитый лисьим мехом плащ захотелось сбросить к ногам.       — Кто идёт предстать перед Божьим ликом?       У Линн отнялись ноги. «Не бейся», — сказал он ей тогда. «Не бейся», — немо повторила она ему теперь. Со стороны замка послышался гул и стук — кровь отлила от лица, а тело прошибло холодным потом; закричали гнусавые охотничьи рожки, а спустя лишь пару мгновений в Богорощу ворвались тёмные тени. Железяне кинулись кто к оружию, кто назад, кто в сторону. Как страшно затряслась земля! Крики взболомутили последних птиц — они стаей взмыли вверх, путаясь в сплетениях ветвей. Самые трусливые из солдат Пайка, бросившиеся вглубь, с визгами повисли вниз головами, угодив в расставленные ловушки, и извивались в них насаженными на крючки червями.       Они вели себя, как звери. С чего бы им не умереть, как зверям? В поднявшемся переполохе ничего невозможно было различить: огонь вспыхивал и тут же гас, свистели стрелы, всюду лязгали мечи, а тяжёлый запах крови раскалил остывший воздух. Теон, перед тем словно закаменевший от растерянности, теперь бросился к одному из своих воинов и что-то спрашивал у того, тряся за руку. Линн не слышала, уши ей заложило.       Крики наполнили священное место. Замершая с судорожно сжатыми пальцами Линн увидела, как один из всадников снес голову замахнувшемуся на него железнорожденному: кровью омылась опавшая листва. Смех и вой рожка, крики и лязг оружий звенели страшной музыкой; вот один из воинов вспорол другому живот: блестящие красные кишки вывалились склизкой грудой лент на землю, вмиг окутанные розоватым паром. Блестели глаза на снесенной голове, которую мотало туда-сюда под ногами перепуганных живых — рот распахнут в крике, глаза выпучены; пальцы чьей-то отрубленной руки ещё сжимали ржавый кинжал; лишившийся половины туловища человек, кряхтя, пытался ползти.       — Нет, нет, нет, — складывали его окровавленные губы, а внутренности тащились за изуродованным телом по грязной земле.       Мучения несчастного прервала стрела. Стяги — черные, с красным ободранным человеком — замелькали перед глазами, а в следующее мгновение послышался звериный вой.       — Дрея, — проговорила Линн одними губами, не веря самой себе. — Дрея!       Она пронеслась черной тенью, сверкая желтизной глаза в помутневшем свете. Один из теоновых людей поднялся на колени, пытаясь уберечься от ударов мечей и стрел, и тогда черная тень со страшным рыком кинулась на него.       — Дрея! — Безуспешно позвала Линн, боясь сдвинуться хоть на шаг. Она была как случайная веточка в страшной буре.       Лютоволчица вонзила клыки в глотку, разрывая плоть, высвобождая наружу потоки крови, обнажая мокрое мягкое мясо — вопль затерялся среди других. Дрея на полусогнутых лапах отошла от поверженной хрипящей жертвы, помахивая хвостом, но для того только, чтобы кинуться вновь. А кинувшись, разодрала когтями остатки шеи, оторвала зубами целый кусок кожи с щеки и принялась обгладывать лицо.       Теон заметался. Как раненый зверь он едва ли не кружился на месте, глядя, как его воины тщетно пытаются отбиться.       — Нет! Нет! — Прорычал он, шаря ладонями по поясу, и Линн перевела на него невидящий взгляд: Теон даже меч с собой не удосужился взять. — Нет, вправо, идиот!       Он махнул рукой своему воину, чудом увернувшемуся от ловкого всадника, оскалившегося совсем по-звериному. Рожок не утихал, Дрея нашла новую жертву. Двое железнорожденных кинулись к чардреву для защиты своего принца, и Линн узнала своих тюремщиков; она заторможенно оглянулась, встретившись с горящим ужасом и непониманием взглядом мейстера Лювина — он отступил в другую сторону от чардрева. Лицо его как-то по-особенному ожесточилось. Они никогда не видели столько крови.       Другого выхода не было. Очередной крик совсем рядом, перебивший повторившийся вой рожка, заставил вздрогнуть и обернуться — пробуженная им, Линн вспомнила о том, кто звался её женихом по праву, а не по желанию, и стала высматривать его в толчее, кусая губы и внутренние стороны щёк. Все казались ей на одно лицо. Только взмахи и восклики, сливавшиеся в бурю единого крика.       Она не сразу увидела, как теон повернулся к ней, ошеломлённый:       — Ты… — Прорычал он побелевшими губами. — Это ты! Ты решила убить меня?! Ты больная стерва! Ты…       Неясная сердечная боль молнией пронзила тело, и Линн чувствовала, что не должна ни лгать, ни отпираться:       — Не думал же ты, что я выйду за тебя? — Лязг металла почти поглотил её слова. — После всего. Ты жалок, Теон…       Оскалившись, тот кинулся к Линн, и впрямь уподобившись дикому зверю. Липкие пальцы схватились за шею, но девушка лишь сдавленно рассмеялась — он вздумал этим её пугать? Всего лишь смертью? Глаза Грейджоя выпучились и волосы растрепались, слюна брызгала, когда он цедил слова сквозь зубы. Пальцы надавили сильнее, и Линн захрипела, пытаясь вдохнуть испорченный бойней воздух, только лязг металла резанул по рассеивавшемуся сознанию.       — Ты… — Она приложила усилия, чтобы прошипеть свои последние слова. Светлые глаза Теона налились кровью. — Ты был обречён… Ты и впрямь думал, что твой отец решился на восстание ради тебя?.. Он готовил его. Кхм-кх… готовил, зная, что тебя могут убить за ошибку…       Голову изнутри словно обложили мокрым пухом, глаза заслезились, и горячие капли всё же скользнули по щекам. Боль в висках разгоралась сильнее с каждым отчаянным криком совсем рядом, и, уже полузакрыв веки, чувствуя катившиеся горячие слёзы, Линн медленно просипела:       — Ты выбрал не…       — Руки.       Хватка пропала резко — едва слово было сказано, хотя Линн едва смогла разобрать, не примерещилось ли ей; Теон откинул её в сторону, как куклу: ноги заплелись, слабые и словно лишившиеся костей, а лихорадочный кашель сотряс тело. Пытаясь отдышаться, Линн тёрла заледеневшими пальцами шею. Осознание, что именно произошло, появилось не сразу, лишь со свистом ножен.       Оказалось, Теон успел опередить Рамси лишь на долю мгновения, и, когда тот спрыгнул с коня, он уже подхватил с земли чей-то меч. Слезящимися глазами Линн смотрела на бастарда, жалея, что ещё не в силах была выпрямиться; клинки блеснули сталью. Какое-то страшное по своей природе облегчение ударило по коленям — она больше не была одна.       — Иди в замок, — напряжённо кинул ей Теон в той чудовищной тишине, которая вдруг упала вокруг подобно сети-ловушке. Воздух стал горячим и густым. Они с Рамси сделали круг, глядя друг на друга, оба готовые к броску: плечи напряглись, ноги чуть подогнулись, — а Линн не верила тому, свидетельницей чего становилась.       — Нет, стой здесь. — Возразил бастард, одарив её смазанной ухмылкой. — Разве ты не знаешь? — С вызовом прищурился он затем на Теона. — Моя невеста любит резню.       И сделал первый выброс, ударив наискось мечом.       ***       Хэдрик и Порк встрепенулись, перехватив оружие.       — Это этот-то жених? — Прошептал Порк, когда подполз впритык, чтобы разглядеть получше: двое мужчин ожесточённо боролись, только искры летели в стороны да слышался оглушительный звон. — Подсобить ему что ли? Уж больно мне жареной лебедятины хочется…       — Сказано ждать, — недовольно пробормотал Хэдрик, следя за выпадами их гостя, — а может миледи и не хочет лебедятины, а?       Тёмная мысль между ними повисла, отразившись в глазах Порка, когда тот, вздернув было брови, нахмурился и поёжился.       — Думаешь?..       — А зачем тогда сказали ждать?       Из их угла были видны подранные лютоволком тела и надсадно орущие лошади, которым петли вывернули да переломали ноги: некоторые их них придавили своих всадников, а тем поотрубали головы ещё живые враги. Смерть никого не обошла, одних превратив в мертвецов, иных — в убийц. Кровь лилась рекой, тонкие ручейки стекали в шелестевшую темноту кустов и затаённых уголков. ***       Теона учил Родрик Кассель, вырастивший Джона и Робба прекрасными мечниками, однако железнорождённому редко, когда удавалось одержать победу над кем-то из них. Линн не знала, кто учил Рамси и учил ли вовсе, однако она не видела, чтобы бастард многим превосходил своего соперника в бою. Тяжесть кольцами-цепями ложилась на сердце, и всё прочее забылось: Линн даже не видела больше ничего, кроме двух мужчин, скрещивавших мечи. Она застыла в молчаливом ужасе ответственности и сомнений.       Вокруг крутились тени, а Теон, напряженно скаля зубы, сделал косой выпад, едва не завалившись от усилия. Шаг — удар, шаг — удар: они сходились и расходились снова, изредка перебрасываясь оскорблениями, покуда вокруг мешались и крутились визги, рык и лязг. Когда прибежали оставленные Теоном в замке воины, борьба загремела с новой силой.       — Сдавайся, — крикнул Рамси одновременно с размашистым движением. Грейджой отчаянно отразил удар. — Твои… Люди… Скоро… Кончатся.       На каждое слово он делал шаг, пытаясь продавить соперника, но тот уворачивался и выкручивался из-под ударов, похожих на удары мясника. Бастард рассмеялся в запале. Теон поджал губы, и сумел перехватить первенство, принявшись за наступление — Линн не сдержала встревоженного вздоха, заметив, что ткань плотной рубахи налипла к его плечу, а рука стала немного подрагивать. Горячий страх бился у неё внутри. Битва никак не кончалась, крики не умолкали.       Это отнюдь не походило на дружеские схватки её братьев. Сердце встревоженно пропускало удары, хотя и само не знало, по ком билось столь суматошно.       — Ну разве она не прелесть? — Едко прошипел Рамси, с трудом отразив очередной удар: его даже занесло в сторону Линн, и та испуганно отскочила. В лице запульсировал жар — бастард говорил про неё, и она сумела поймать на себе мазнувший по лицу взгляд. — Такой размах торжества…       Мечи скрестились. Раздался отвратительный, режущий слух скрежет.       — Заткнись, — проревел Теон и навалился всем телом.              Рамси со свистом стали о сталь ушёл в сторону. Лязг! Он сумел, крутнувшись, уклониться от прямого удара, но в следующий миг Линн сдавленно вскрикнула: брызги крови полетели в воздух от соприкосновения меча и кожи — это острие разрезало щёку. Сделавшийся необыкновенно чутким, слух уловил даже треск плоти. «Боги!», — Линн обмерла. Боль выбила бастарда из движения, которое тот начал, и он едва не пропустил следующий выпад, успев лишь в самый последний момент защититься. Бастард сжал зубы. Кровь обильно бежала по его левой щеке и вниз, по шее, за чёрный ворот дублета. Он прытко отскочил назад от колющего удара. Но Линн видела за его ногой кривую корягу, о которую Рамси легко мог бы запнуться и тогда проиграть Теону начисто, и голос в её груди то загорался, то мертвел.       Она не могла решиться, чтобы сделать выбор.              Они немного сдвинулись. Ладони Линн стали совершенно влажными, а старый шрам заныл, как свежая рана, при взгляде на изуродованное лицо бастарда. Дрожь пронзила тело. Их схватка стала совершенно ожесточённой, а удары — беспорядочными и жестокими, безо всяких правил, которым учил сир Родрик и безо всяких особенных, красивых приёмов — только горячая ненависть и ярость.       Один из них оказался к Линн полубоком, совсем близко.       Выдох задержался, прерывистый и больной.       Наконец, она звеняще окликнула:       — Теон!       И он отвлёкся. Теон оглянулся, взволнованный криком, недоумённо отшагнув назад: тогда нога его зацепилась за ту самую выползшую из земли ветвь, и только руки взметнулись, пытаясь ухватиться за воздух. Удар о землю выбил пар из раскрывшегося рта. Слёзы застыли у Линн в горле. Сквозь мутную пелену она видела, как Рамси поднёс острие меча к самому горлу поверженного противника, поставив ногу ему на грудь. Только теперь, когда их схватка остановилась, она заметила, что утихла и бойня во всей Богороще.       Теперь она уже не знала, отчего стоять стало невыносимо тяжело, и отчего подгибались колени; почему заскрёбся меж рёбрами злой, страшный зверь, до этого когтями щекотавший истекавшее кровью сердце. Линн смотрела на Богорощу, не узнавая её. «Так поступали древние Старки», — напомнила она себе, стараясь унять частый стук в висках. Хрипели в предсмертных муках лошади, и извивались ещё живые пленники.       — Взять его. — Самодовольно проронил Рамси человеку, подбежавшему к ним. Потом он вскинул голову, но Линн не знала, для того ли, чтобы посмотреть на неё или чтобы утереть с лица лишнюю кровь.       Приказ был тотчас же исполнен — принца Винтерфелльского, наследника Железных Островов, подняли под белы рученьки, и напоследок, видела Линн, бастард сказал ему что-то такое, отчего щёки Теона приобрели землистый оттенок; сразу после его потащили в сторону. Прискакавшая Дрея оскалилась, поведя головой. Темная шерсть у неё на грудине слиплась от крови, покрывшей всю морду и окрасившей в багряный клыки: она выглядела чудовищем из страшных сказок, так, что Линн не вполне узнавала свою любимицу. Она отвела взгляд от зверя, теперь искавшего ласки, тычущегося влажным носом в ладонь, и отняла руку.       Глянув чуть левее, в ту сторону, что прежде была скрыта от её глаз, она увидела ноги — чуть подрагивавшие, покрытые запачканной в крови серой мантией, подбитой грязным белым мехом. Спустя мгновение они замерли, и ступни бессильно развалились в разные стороны.       Мейстер Лювин.       Линн не смогла ни закричать, ни расплакаться — даже сдвинуться, потому что ноги точно гвоздями приколотили к пропахшей гниением и кровью земле; она исступленно посмотрела в истекающие кровавым гноем глаза чардрева. И теперь жестоко ненавидела богов, столь немилосердных, когда дело касалось её. Ведь умели же они и лелеять, и пестовать — вот хотя бы его, с наглым взглядом и дикостью манер? А с нею вмиг свирепели. Линн слышала сходивший на нет гул борьбы и просвирестевшие первые ликования.       Почему? Почему опять?       Только теперь получив эту возможность, Рамси оглядывался по сторонам, и, пока глаза его останавливались то на одном вздёрнутом мертвеце, то на другом, то на переломавшей ноги лошади, Линн медленно поднимала руку.       — Умница! Этот идио… — бастард осёкся на полуслоге, закончив неудавшееся оскорбление тонким свистом.       Они встретились взглядами — её словно стрелой прошибло. Линн показалось, она слышала треск натягиваемой тетивы в темноте. Рамси как будто готов был рассмеяться, но губы его задрожали из-за боли, и он смог выдать только короткий, почти восхищенный смешок, когда поднял руки, со скрежетом вернув окровавленный меч в ножны на поясе. Грудь его тяжело вздымалась от видимой усталости, капли пота поблескивали на лбу и переносице. Линн замерла. Она знала: лучники недолго смогут держать натянутой тетиву.       Её пальцы дрожали. Дрожали губы, а если бы она решилась сказать хоть слово, то обнаружила бы стук зубов; только от сладостного ощущения хрупкости чужой жизни под ложечкой ныло и сосало, — и Линн даже не вполне ощущала онемение руки из-за узости рукава. Они все были людьми из крови и плоти. Приятно оказалось вспомнить, что не она одна.       Они смотрели друг другу в глаза спустя столь долгое время, не моргая, неосознанно передавая на лице выражение другого. Но вот однобокая ухмылка бастарда стала медленно сползать. Светлые глаза сделались острее и внимательней, и Линн почувствовала, что он уже не так веселился, как прежде. В этот раз она засчитала победу на свой счёт. И показательно медленно опустила руку вдоль тела, почти не заметив, как щёки закололо от довольной улыбки: едва уловимое облегчение, промелькнувшее во взгляде Рамси, заставило едва не рассмеяться.       Что толку нападать, если его людей всё равно больше?       Видя, что бастард уже готовился что-то сказать, Линн опередила его:       — Милорд, — она сделала шаг, чинно сложив руки у живота, и присела в низком реверансе, — добро пожаловать в Винтерфелл.       — Очень мило. — Фыркнул он, поведя головой. Левый уголок его рта не шевелился, точно эта часть лица уже начала онемевать. — Такой приём!       Краем глаза видя, как выстраивались дредфортцы по обе стороны от чардрева, посмеиваясь да переговариваясь друг с другом, Линн всё-таки исподволь рассматривала Рамси: одет он был по-походному, во всё чёрное, отливавшее теперь багрянцем, спадавшие на лоб волосы казались чистыми, а алая кровь, уже начавшая стыть да присыхать, оттеняла бледность кожи. Тело пробило дрожью от мгновенно вспомнившейся боли, когда плоть раздаётся под ножом.       — Приём был бы многим лучше, если бы вы соизволили написать мне хоть слово…       Это всё-таки был тёмно-каштановый, не чёрный цвет, — немного отстранённо отмечала она.       — Ну-ну, хватит трепаться. — Нетерпеливо оборвал бастард, сверкнув глазами. Он оглядел её с ног до головы с довольным выражением, так что Линн нехотя смутилась — она запоздало опомнилась и отвернулась, хотя вид сочившейся из раны крови оказался почти завораживающ.       Заинтересованная, Линн пристально проследила за повелительным жестом, которым Рамси подозвал к себе двух солдат, видя в первый раз, как он отдавал приказы; без единого лишнего слова один из воинов, с заострённым книзу лицом и короткой бородкой зашёл ей за спину. Как он смел? Линн мгновенно возмутилась подобному самоуправству и вскинулась, с укором уставясь на бастарда. Пар вылетел изо рта раздражённым выдохом.       — Что? — Издевательски хмыкнул Рамси, пожав плечами. — Ты плакала о порушенных клятвах и жаждешь выйти за меня… Или я что-то не так понял? М?       Лучше бы он по-настоящему, не словами хлестнул её по щеке! Линн, до глубины души оскорблённая тем смыслом, который жених нашёл в её словах и смущенная брошенным вскользь напоминанием о словах иных, стиснула зубы. Переборов себя, она сладко улыбнулась:       — О, нет. Всё верно, милорд.              Бастард расплылся в жуткой улыбке, затронувшей лишь одну, неповреждённую сторону лица, только мельком отреагировав на утробный рык ощетинившейся Дреи. Охваченная зыбким огнём сопротивления, Линн отошла подальше от заляпанного в чужой крови мужчины, назначенного ей посажёным отцом; стоны раненых ещё звучали страшной музыкой, тела убитых темнели на побагровевшей земле.       Разве ты не этого желала, красавица?       И впрямь — в этот раз ненавистный голос оказался прав — нужно быть до неприличия наивной дурой, чтобы верить, будто такие дела вершатся чисто да правильно. Линн тяжело, протяжно вздохнула.              — Кто идёт предстать перед Божьим ликом?       Она помедлила лишь долю мгновения, уже решив всё для себя.       — Эстерлин из рода Старков пришла, чтобы выйти замуж. Взрослая и расцветшая женщина, законнорожденная и благородная, она явилась просить благословения богов. — Её нежеланный посаженый отец и вякнуть не успел, так ловко Линн опередила его. Она подняла подбородок выше, стараясь показать, что не боится. — Кто пришёл, чтобы взять её в жёны?       — Рамси из рода Болтонов, наследник Дредфорта. — Явно разгадавший нехитрый замысел бастард ухмыльнулся, чуть склонив голову перед тем, как задать вопрос. Его глаза заблестели в полутьме. — Кто её выдаёт?       И Линн свела лопатки до ноющей боли под тяжёлым плащом, и высоко подняла голову, и немного прищурилась: это была её земля, её и её семьи, и она погубит всякого, ступившего на неё без приглашения. Она станет этой холодной почвой в один день. Она уже её часть.       «Мы всегда будем вместе, только не рядом».       — Эддард из дома Старков, лорд Винтерфелла и Хранитель Севера. — Ветер поймал её слова, чтобы уж точно донести до каждого, ясные и холодные, как первый зимний день; листья зашептались, падая багряными пятнами, похожие на полузабытые голоса.       Слёзы в глазах Линн стыли, грозя превратиться в ледяные корки.       — И я выйду замуж за Домерика, да? Так ведь, отец?       — Выйдешь, Линн. Только не слишком скоро, нужно подождать, пока…       — Но я хочу уже сейчас!       — Согласна ли леди Эстерлин взять жениха себе в мужья?       Посажёный отец бастарда опередил её, но не заставил даже поморщиться, до того пронзительно она ощутила вдруг важность момента: она выходила замуж, по-настоящему, как видела у других и как рассказывала мать, — пускай и выходила не такой, какой следовало бы. Впрочем, жених теперь был ей под стать: проржавелое к проржавелому, порченое — к порченому. Ветер громче зашумел в кронах дерев, всколыхнув и кровавую листву чардрева. Вдруг нашедшая в себе неистраченные запасы и стойкости, и дерзости, и желания бороться, Линн с вызовом смотрела на человека перед собой: он знал о ней поболе многих. Ветер поднялся ещё пуще и холоднее, больно отхлестав по щекам. Рамси знал о ней такое, чего Линн даже Рейле не стала говорить, не зная, как сможет оправдать себя.       В конце концов, выражаясь грубым крестьянским языком, он уже стал ей мужем — тогда, чёрной ночью, на лесной поляне.       Что-то холодное обожгло щеку. Люди зашептались, подняв глаза к темному сверкающему небу: белыми ледяными звездами на землю опускался снег, первый вестник скорой зимы. Ветер усилился, пропев свою скорбную песню меж листьев и ветвей, и снежные мотыльки зароились, закружились, падая на плечи и волосы, чтобы растаять спустя долю мгновения.       С невиданным запалом глядя жениху в глаза, Линн твёрдо произнесла:       — Я согласна.       Наверное, если бы мог, он широко ухмыльнулся бы, но теперь только довольно и голодно сверкнул глазами; каждый шаг отзывался в Линн ударом сердца, опускавшегося всё ниже и ниже — обещавшая самой себе стать леди из кремня, она не могла справиться ни со страхом, ни с волнением. Наконец, Рамси встал к ней так близко, что она ощутила на своём лице его дыхание и свинцовый запах крови. В его пораненном лице застыло нетерпеливое, жаждущее выражение: бастард въедливо заглянул ей в глаза перед тем, как со свистом своих воинов притянуть к себе за руку и коротко впиться в холодные губы.       Линн подумала, её рот превратится в сплошной ожог. Вкус чужой крови осел на языке — негодной, не стоившей ни гроша, — его крови. ***       Левую щёку пекло, а острая боль от раны расходилась волнами пульсирующего жара не то что по всему лицу — по всему телу. И если на морозе, вдруг заискрившемся в воздухе, неприятные ощущения притуплялись, то в тепле винтерфелльского зала скулу стало сводить совершенно: но даже это едва ли могло притупить то покалывавшее на кончиках пальцев предвкушение, что завладевало Рамси всё больше. Да, леди Эстерлин расстаралась! Нарядные служанки сновали туда-сюда по залу, в котором решили за один вечер сжечь как будто не десятки — сотни свеч; дредфортцы смешались с местными и оттаивали всё больше, оглядываясь по сторонам да передавая из рук в руки кубки и блюда; жирный аромат плыл от запечённых поросят, а помимо того Рамси смог насчитать штук десять заколотых оленят, и множество других блюд, хотя, безусловно, он не мог не фыркнуть от удивления, когда к столу поднесли трёх лебедей в полной сервировке — с головой и перьями, и специальным соусом, который варили из их собственных внутренностей в бульоне с кровью, уксусом и специями. Словом, это оказалась свадьба в полном понимании этого слова.       Ещё бы она отказала самой себе в этом удовольствии… Но отчего-то Рамси всё-таки становилось приятно. Едва ли вдовица Слейт закатила бы настоящее торжество, если бы план отца удался: нет, нечто похожее могло быть у Домерика с поправкой на мирное время и отсутствие двух десятков мертвецов в Богороще. Некто, похожий на барда, начал песню про ведьму и осла. Бастард отхлебнул из своего кубка, искоса глянув на леди Эстерлин да в который раз подметив странное, едва уловимое изменение, произошедшее с нею. Длинные тёмные ресницы чуть затрепетали, и он сумел увидеть её короткий, смазанный взгляд в ответ — и обязательно хищно осклабился бы, если бы не судорога боли.       Вонючий Теон Грейджой… Надо же было так напороться на этот кусок дерьма. Бастард и не глядя в зеркало чуял, что личико ему попортили хорошо.       Он со стуком опустил кубок, а в этот же миг леди Эстерлин подозвала к себе кого-то от стены — одну из служанок, чтобы отдать той тихий приказ:       — Оставшиеся в Богороще тела. — Рамси заинтересованно подался вперёд. — Передай, чтобы выпотрошили и подвесили на ветвях чардрева, как подношение Старым богам.       Сдержать восхищения бастард не смог:       — О! — Он смерил невесту оценивающим взглядом, от постукивавших по краю стола пальцев до кончика носа с небольшой неровностью. — Прекрасно… Очень в традициях нашего с тобой дома… Стоило когда-то поусердничать, чтобы теперь чувствовать горделивый хмель этих слов.       — Очень в традициях моего дома, милорд. — Отчеканила Эстерлин в ответ, выразительно поглядев ему в лицо. Всё-таки она была красива, даже очень; а та славная лесная ночка порой являлась Рамси во снах да представлялась наяву, пока Миранда старалась угодить изо всех сил. — Разве вы не знаете? Так поступали с врагами древние Старки.       Она светло улыбнулась ему, только взгляд остался завораживающе тёмным и выжидающим — лютоволчица присела на задние лапы, раздумывая нападать ли. Бастард лишь весело хмыкнул; он наколол вилкой небольшой сочный кусок мяса и закинул в рот, с лязгом отбросив прибор на тарелку — щёку то и дело пронзало болью, так что вся еда казалась безвкусной и клейкой. Больше для виду он хлебнул вина.       — Молодчики в кустах, — Рамси игриво выглянул на леди Эстерлин, с удовольствием отметив, что она делала именно то, чего он ждал: морщилась, — это свадебный подарок для меня?              Платье оттеняло и бледность кожи и розоватый цвет щёк разом — эти тряпки были ей к лицу. И, что уж скрывать, Рамси страстно хотел завалить её наземь да содрать их прочь ещё там, под чардревом, когда невестушка вздумала тягаться с ним силой — до того соблазнительно сверкали у неё глаза. Вмиг вспомнилось, какие славные, хрипловатые стоны могли вылетать из её рта. Хорошо же вышло, что теперь он будет иметь на них право каждую ночь и всегда, когда пожелает!       — Нет, это было для Теона Грейджоя. — Она забавно передёрнула плечами, жеманно до ужаса. Презабавнейшая женщина. — Видите ли, мой жених заставил меня рассчитывать лишь на собственные силы… Неумение писать — единственное, что сможет оправдать его молчание.       Миледи обиженно поджала губы, мрачно выглянув на Рамси исподлобья, но этим вызвала только новый всплеск несдержанной радости. Он думал, что изрядно повеселится от вида женского отчаяния, всегда сладкого, как в первый раз, да вдоволь поглумится над чужой слабостью, но теперь… Теперь бастард решил, что обязательно разочаровался бы в ней, поступи леди Эстерлин иначе. И впрямь, не ждал ли он от женщины, сунувшей руку в огонь, чтобы защитить свою ложь, смиренного ожидания? Это было бы скучно. Рамси ненавидел скуку.       — Мне было до смерти интересно, что ты станешь делать, — ухмыльнувшись одной стороной рта, признался он, — если я не явлюсь.       — Вы довольны?       — О, да… — Как только она умудрилась не закатить глаза в ответ!       Даже кислое вино, вязавшее язык, показалось на редкость вкусным. Место лорда, леди-невеста… Ещё немного, и голова пошла бы кругом от успеха; только рана на щеке ныла и дёргала, не давая остыть звериной ярости — запихать бы тот меч наследничку засранных скал в одно место, да посмотреть, чего он тогда сможет сказать!       — Только вот, что любопытно, — Рамси окинул зал взглядом, отметив, что вездесущие лютоволки совсем пропали со стен. Он облокотился на левую руку, тем самым придвинувшись к драгоценной невесте поближе, да приподнял указательным пальцем с её плеча кудрявый локон. — Чем же лорд Теон заслужил такую роскошь? — Приподняв брови, промямлил он.       Зажав прядку меж двух пальцев, бастард выпрямил её, а затем ослабил натяжение, наблюдая, как та вновь скрутилась крупными кольцами. Настороженный взгляд следил за каждым его движением, пока Эстерлин вдруг не протянула с на удивление глумливой интонацией:       — Принц Теон. — Тёмно-зелёные глаза опасно блеснули, отразив сияние свечей. — О, вы не знали? У нас теперь каждый второй зовёт себя принцем.       — И каждый первый — королём? — Невинно заметил Рамси. ***       Внезапное замечание покоробило Линн до глубины души, ещё больше от того, что на первых порах и она сама не всегда могла сдержаться и не высказаться о поступке Робба в дурном свете. Но она — одно дело, а всякие проходимцы с излишне острыми языками — совершенно другое! Только с помощью невиданного волевого усилия бешеная ярость улеглась, притаившись в груди.       Родные стены, что бы в них не происходило, хоть и казались теперь тесны, а всё-таки придавали веры в себя: Линн знала теперь наверняка, что вся суета не прошла даром, — столы ломились от угощений, и бедняки радовались редкому празднеству среди невзгод. Сама же она ощущала только, как тело бросало то в жар, то в хладный пот. Одно присутствие бастарда неуклонно напоминало ей о низости собственного падения. «По крайней мере, не придётся объясняться с мужем на брачных простынях», — вдруг возник в голове ворчливый голос риверранской септы, и Линн покраснела. Разумеется, не придётся — судя по тому, как близко Рамси придвигался к ней, как жадно рассматривал и паясничал, он и единого слова не даст вставить. Стараясь дышать глубоко и размеренно, Линн внушала себе, что не боится.       — Что… — Она повертела в руках кубок, так и не отпив. — Что будет с Теоном Грейджоем? Вы отправите его моему брату, королю Севера, для военного суда, не так ли?       Если бастард и понял намёк, то, как подлинный простолюдин, напрочь его проигнорировал.       — Нет, — беззаботно пожал он плечами, глядя куда-то вперёд, так что Линн осталось только рассматривать подсохшую, воспалённую рану, — зачем?       Тень жестокой улыбки легла на его губы.       — Он умрёт?       Она поняла, что голос выдал всё, так старательно запрятанное вглубь: и страх, и тоску, и даже злобливую надежду. Как же отвратительна Линн показалась самой себе в тот миг! С тихим «о, нет», сопровождённым довольным, мечтательным прищуром, из неё точно весь воздух выбили. А Рамси вдруг посмотрел на неё так тяжело, так утвердительно, как будто предупреждал: ещё раз она заведёт подобный разговор, и с ней самой беседа пойдёт иначе. Он сдерживался. Пока что. Но Линн помнила, что видела в чёрном лесу — полоски оголённого мяса и острие ножа у оттянутого века; и хуже всего, она знала, что не только ей — и ему было, что припомнить.       Линн ощутила кисловатую, туманную дурноту.       Она нашла в себе силы вежливо улыбнуться и рывком поднялась, не выпустив кубка из пальцев. Голова закружилась от жгучего, нагоняющего слезы страха: надо вытравить его, пока не поздно. Оглядев зал мутным взором, Линн встретилась глазами с Рейлой — та улыбалась, глядя на неё, подбадривающе кивнула ей, и, наконец, тоже подняла свой кубок.       Линн выдохнула, собираясь с мыслями. Он наблюдал за ней.       И урод тоже наблюдал за ней: вон там, из темного угла, щерясь да потирая руки. Не сегодня.       — Мои храбрые воины! — Начала Линн, и разговоры в зале притихли. — Война, что ведет сейчас наш король на Юге, пробралась на Север. Предатели проникли в Винтерфелл. Но сегодня с ними было покончено! — Голос окреп, и она продолжила уже многим уверенней: слова сами приходили на ум, легко слетая с языка, — она всегда любила особые застольные речи. — Угроза с моря уничтожена, и железнорожденные не посмеют боле ступить на эту землю. Воины Дредфорта, — она обернулась к столу, над которым растянулось темное знамя с ободранным человеком, — ваш вклад в общую победу неоценим! Мою благодарность не описать словами…       Лица в зале кривовато улыбались ей, перешептывались и кивали: им пришлись по душе льстивые слова. Тогда Линн воодушевленно подняла кубок выше, и задержала дыхание на мгновение, чтобы после обернуться к Рамси, удивленно на неё глядящему. Не ожидал? Она улыбнулась шире, наслаждаясь растерянностью, промелькнувшей на бледном лице, а упоительное чувство триумфа бередило кровь лучше всякого вина.       — За нашу победу, милорд! — Она отсалютовала кубком, и бастард плавным, слитным движением поднялся с места, недобро улыбаясь да голодно сверкая глазами. Он выпрямился — Линн чуть подняла подбородок, чтобы глядеть Рамси прямо в глаза.       — За нашу победу. — Не отрывая блестящего бликами десятков свечей взгляда, бастард кивнул.       Значит, так? Продолжая игру, Эстерлин переместила руку с кубком так, чтобы их с Рамси руки оказались перекрещенными в локтях: давний риверранский обычай, разошедшийся далеко за его пределы. Она прикусила щеку изнутри, чтобы не усмехнуться: удивление, с которым жених явно пытался бороться, никак не уходило с его лица, так и сквозило во взгляде и чуть приоткрытых губах. Эстерлин легким кивком головы указала на кубки: надо выпить.       Им пришлось подойти друг к другу ближе: Линн сумела разглядеть даже темные ободки вокруг льдисто-голубых радужек, и почти каждую ресницу, немного светлее к самому концу. Они пригубили одновременно, вскользь коснувшись друг друга щеками — волнение, сжавшее виски, вмиг заглушило шум веселящегося люда, звон чаш, хохот и поздравления. Немного отстранясь, Линн увидела в расширившихся зрачках Рамси своё отражение, и, не зная, должна ли делать что-то ещё, оборотилась замершим перед охотничьим псом зайцем — уж сердце в ней точно колотилось совершенно по-заячьи. От волнения, что впереди её ожидало ещё худшее, Линн вновь затошнило. Она позорно сдалась, ей даже показалось, что где-то в стороне вздыбилось белое знамя. Она, не выдержав ни напряжения, ни взглядов, быстро высвободила свою руку и залпом опрокинула содержимое кубка в рот, едва не давясь да не захлёбываясь. Горло чуть обожгло.       Когда они опустились на свои места, Линн не нашла в себе даже силы посмотреть на жениха, только кровь набатом стучала в её висках. «Нет, я не смогу сидеть здесь и замирать от страха, — она стиснула пальцами подлокотники, подготавливая себя к тому, чтобы лишиться их опоры, — лучше разом». Сперва, конечно, стоит обработать рану… Мейстера Лювина больше нет. Твёрдо решив оплакать его потом, как следует, Линн подозвала Мэри и наказала ей принести в покои всё необходимое: нити, иглу, целебную мазь и настойку с водой, — подумав немного, Линн добавила ко всему прочему маковое молоко. Радостная надежда ненароком притаилась в её душе.       Отсчитывая последние мгновения, она видела пальцы Рамси, отбивавшие незатейливую песенку, его бледный профиль, перепачканный багряным, и смотрела куда угодно — на отвороты дублета, ворот, шею, завитки волос, но не в лицо. Линн уговаривала себя быть смелой, даром, что нынче сравнение с Роббом прозвучало бы смешно донельзя… Она дождалась, пока Мэри вновь не мелькнула у столов, и стала отсчитывать очередные последние мгновения.       Раз уж жизнь её стала полем битвы, она не позволит себе позора и унижения.       Поэтому, собравшись с силами, Линн сама, предупреждая волю жениха, осторожно коснулась его предплечья:       — Что такое, новый тост? Как бы мне не пришлось тащить тебя в спаль…       — Не стоит, милорд, я пойду сама.       — А как же провожание, миледи? — Рамси усмехнулся одной стороной рта, заговорщически наклонившись ближе и настойчиво заглянув своей молодой жене в глаза. Один из кудрявых локонов на её плече лежал криво, и бастард подцепил его пальцем, пробубнив:       — Ты ведь так любишь все эти традиции и правила?..       — Традиции бывают глупы. Я подумала, мы справимся сами. — Хлопнув пару раз темными ресницами, девушка положила свои холодные пальцы поверх его, высвободив прядь волос. — Милорд.       Зал содрогнулся хохотом победивших. ***       Когда дверь затворилась, и ободряющий взгляд Рейлы исчез, многозначительное молчание стало невыносимым.       Огонь трещал в очаге. Холодные змеи волнения ползли по коже, оплетая конечности; Линн уже не знала, хотела ли закутаться в плащ или разом сбросить с себя душное платье, коловшееся на предплечьях из-за плотной вышивки. Пройдя к столу, где уже поблескивал начищенный до зеркальной гладкости поднос с чашей, нитью, мейстерской иглой и мазью, она не сдержалась и отпила немного: горечь макового молока, которую даже мёд не перебил, обволокла язык. Едва ли именно этот глоток добавил смелости, но Линн крутнулась на месте:       — Присаживайтесь. — В ответ на растерянный взгляд она указала рукой на кресло рядом. Он ведь выжидал, что она будет делать дальше? — Вашу рану нужно обработать и зашить. — Уж это ей было известно наверняка. — Иначе будет ужасный шрам.       Бастард, принявшийся открыто рассматривать покои, снисходительно хмыкнул:       — Шрамы украшают мужчин, ты разве не слышала?       — Только не в том случае, когда они на лице.       Он обернулся с такой резкостью, чтобы вперить ей в лицо угрожающий взгляд, точно был учуявшим добычу зверем или псом, напавшим на долгожданный след. Линн тяжело сглотнула. Она с особой остротой ощутила собственную беззащитность, но дёрнула головой и даже осмелилась говорить надменнее, чем прежде.       — Мейстер замка убит. Вы ведь не хотите умереть от заражения?       — Из-за царапины? — Отмахнулся бастард, но всё-таки медленно, пританцовывая на каждом шагу, подошёл к Линн ближе, и та едва сдерживала порыв кинуться в сторону или спрятаться хоть под кровать, хоть в сундук — до того хищное стало выражение его лица. — Отвратительная смерть — сдохнуть, не дойдя полшага до брачной постели.       Он весело хмыкнул. Надо же, она даже не подозревала до этого момента, сколь глубокую обиду носила в себе всё это время — Линн порадовалась, когда щека бастарда дёрнулась от боли, стоило ему нагло усмехнуться.       — Помнится, вы не слишком туда стремились.       Она чувствовала себя так, словно пыталась научить команде дикого зверя, готового вот-вот взбрыкнуть, и не сдержала облегчённого выдоха, едва Рамси отвёл заискрившийся взгляд. Изобразив лицом нечто непередаваемое — он, Линн заметила, глянул на недоконченный гобелен — бастард расположился в кресле, выжидающе уставясь на неё.       Обмакнуть тряпицу в настой из уксуса, порошка раковин улиток и белой глины — она много раз видела, как мейстер Лювин делал это. Совершая вдох и выдох на каждое размеренно движение, уже заученное ею, Линн косилась на широкую чашу с маковым молоком; под внимательным взглядом пальцы подрагивали. Наконец, она замерла. Досчитала до десяти, оттягивая момент, чтобы после крутнуться на носках.       Солёные, горячие волны омывали Линн изнутри. ***       Она тихо подошла к нему, явно ещё не решив, как получше подступиться, и Рамси забавился этим сосредоточенным видом. Миледи хотела поиграть — они поиграют. Да… Сначала по её правилам, а потом — по его. Он уже видел на подносе иголку и нить, и, не боясь боли, забавился: не вышьет ли она на нём цветочек, что на своей тряпке? Сомнений в том, что милая невеста не собирается прищучить его иглой, у бастарда не было — она получила уже достаточно возможностей отправить его к праотцам или в подземелья, или куда она там хотела упрятать предателя Грейджоя. Вонючий моллюск смел лезть своими культяпками к его невесте… Рамси обвёл зубы языком, придумывая, как бы поинтереснее разобраться с ним.       Он задрал голову, когда Эстерлин остановилась рядом с ним. Интересно, хватит ей смелости и впрямь заштопать порез? Бастард с вызовом дёрнул бровями и удивился, когда в ответ на это прохладные пальцы ласково придержали его за подбородок. От тряпицы, пропитанной настоем, в нос ударила такая вонь, что чуть слёзы не выступили. C первым же шершавым прикосновением по шее пронеслась дрожь — воспалённая кожа горела огнём, даже скользившее по ней дыхание оборачивалось болью.       — Вы спросили, за что Теон Грейджой получил такой подарок.       О, она догадалась до того, чтобы развлечь его! Стараясь не слишком шевелить губами, Рамси бросил лишь раздражённое «ну», да подумал мельком, что было бы куда лучше да приятнее, если бы девка села к нему на колени. А почему бы и нет? Вовремя вспомнив, кем он ей нынче приходился, бастард обхватил Эстерлин за бёдра и потянул на себя, не раскрывая глаз. От неожиданности она схватилась рукой за его плечо, а горячее дыхание ошпарило скулу — Рамси довольно выглянул из-под полузакрытых век. От ощущения женского тела, прижатого к торсу, мышцы сладостно сводило, несмотря даже на волны отвратительной, ноющей боли.       Леди Эстерлин смятённо кашлянула да заёрзала, с неловкостью отдёрнув руки с плеч Рамси, к его большому неудовольствию — к чему теперь-то эти глупые расшаркивания? Бастард предупредительно цыкнул ей, чтобы не смела слезть. Как гневно она насупилась! «Воистину устрашающе», — Рамси не успел посмеяться, как в отместку милая невеста провела по его щеке с куда большим нажимом, и в этот раз боль стрельнула в челюсть. Удушливый жар, который бастард с трудом сумел побороть и не скривиться, на несколько мгновений стиснул ободом грудь.       — Он причинил мне много зла. — Процедила Эстерлин, прожигая лицо потемневшим, жёстким взглядом, острым, как болтонские ножи. Хороша. Рамси шумно втянул носом воздух, и положил руки на затянутую в расшитый бархат талию, перебирая пальцами шнуровку на спине, да изучая, как капризно изогнулись пухлые губы перед тем, как по ним незаметно прошёлся язык. Дыхание под ладонями оказалось частым и неглубоким. — Сперва… Я уверена, что это он договорился с Серсеей выманить меня. Вы знаете, чем это кончилось.       Последовавшее прикосновение побагровевшей тряпицы не дало Рамси ответить, что всё закончилось лучше некуда — уж для него, так точно, — он успел только усмехнуться в голос. Глаза миледи затуманились от злости. «Нет, хорошо, что она не вышла за Домерика, — бастард ясно представил, как вскоре леди Эстерлин будет вот так сидеть у него на коленях совершенно голая, и нежные щёки точно так же будут то бледнеть, то вспыхивать красным, — они бы друг другу не подошли».       — Не стану говорить о другом. — Разрумянившаяся, леди Эстерлин отбросила испорченную тряпку в сторону. Невольная дрожь пробежала у Рамси по предплечьям, когда он смотрел, как она продевала нитку в игольное ушко дрожавшими пальцами. Боялась или была в ярости? И то, и то лишь подпитывало желание сейчас же задрать юбки, чтобы перейти к главному. — Когда он пришёл сюда захватчиком, самый верный его приближённый убил мою служанку. Мою подругу. Он убил Айлин.       Видно, это что-то значило. Красивое лицо исказилось от злости, пробежавшей по нему рябью, и леди Эстерлин сжала губы, а ноздри её широко раздувались; даже лёгший на скулы желтоватый отблеск свечей ненадолго приобрёл алый оттенок гнева. Тонкая игла сверкнула в пальцах.       — У тебя на глазах? — Догадался Рамси.       Он с интересом проследил, как она поднесла иглу к его коже: сможет или нет? Махнули тёмные ресницы. Острая боль стала мгновенным ответом — бастард ощутил горячую струйку свежей крови, побежавшей из растревоженной раны, и пальцы непроизвольно сжались на подлокотниках. Бросило в холод. Рамси чувствовал, как дрожала верхняя губа от напряжения и стискивал зубы; сладкий травянистый аромат от кудрей леди Эстерлин пробивался сквозь запах крови и вонь склизкой настойки, раздражая ноздри.       — Выпейте? — Она приостановилась, подхватила окровавленными пальцами чашу и поднесла ближе.       — Нет.       Румянец заалел на её щеках. Грудь высоко поднималась и опадала, окаймлённая рыжим мехом, а в глазах сверкал яркий, занятный блеск, хотя тонкие пальцы ещё немного подрагивали, когда леди Эстерлин заботливо стёрла кровь с щеки. Что-то вдруг отразилось в её лице. Что-то, что откликнулось в Рамси почти животным вожделением, бурлившим в венах, ведь было ему прекрасно известно.       — Потом, — резко произнесла миледи, а игла с противным хлюпаньем и треском прошла сквозь кожу; краем глаза бастард углядел, что кончики её пальцев густо покрылись кровью, — он убил сира Родрика. У него не сразу получилось — меч оказался тупым.       Рамси усмехнулся правой стороной рта, всеми силами отвлекаясь от жуткого ощущения, когда кожа натягивалась из-за свежего шва. Он всегда подозревал, что Теон Грейджой, несмотря на всю браваду — неудачник, каких поискать. Должно быть, бастард всё-таки издал какое-то невнятное шипение, потому что Эстерлин поспешила вновь придержать подбородок, даром, что теперь рука её скользила. Вскоре уже нельзя было сказать, чьё дыхание стало тяжелее и горячее. Над верхней губой Рамси выступила испарина, а в висках начало неприятно гудеть, но сквозь тонкую, дымчатую пелену боли он видел раскалённый блеск из-под ресниц своей молодой жены. Сочетание ощущений столь разных, двух совершенно противоположных крайностей, кружило голову пуще всяких вин.        Бастард облизнул пересохшие от болезненного жара губы. Он жадно провёл ладонями от девичьих колен до самых бедёр, насладившись тем, как Эстерлин качнулась от порывистого движения. Красные пятна румянца со щёк сбежали ей на шею.       — Ночью, после очередной попойки, он пришёл в мои покои с двумя своими людьми, пьяный вусмерть. — Но голос вновь стал совершенно зловещим, потусторонним. Миледи старательно склонилась над своей нынешней работой. Ещё немного, и её ресницы мазнули бы по краю кровоточащей раны; новые, горячие, как огонь, дорожки она утёрла ребром ладони. — Он сказал, что женится на мне… А потом свалился без чувств.        По ощущениям, оставалось не так много стежков — меньше половины, хотя «шила» она мелко, насколько Рамси мог судить по новым и новым вспышкам боли да сводящему зубы ощущению проходившей сквозь кожу чёрной нити. Они оба были измазаны в крови. Где это видано, чтобы в крови жениха, а не невесты? Но леди Эстерлин вдруг отстранилась. Повисла многозначительная, долгая и до странности трагичная пауза — только теперь Рамси отвлёкся от пышущего тепла женского тела, учащенного дыхания да туманного помутнения. Выпрямившись, Эстерлин посмотрела на бастарда немигающим, пристальным, до одури холодным взглядом:       — Как вы думаете, что они сделали со мной?