Волчьи ямы

      Это был только один глоток. Один, пока он отвернулся и не смотрел. Когда отражение сверкнуло на Линн искажённым лицом из начищенного серебра подноса, страшное, кривое, — вот так всегда должна она отражаться, ибо это куда ближе к правде.       Она чувствовала себя так, словно попала под жесточайший дождь. Всего лишь один глоток оказался губителен. Линн следила за собой как бы со стороны: чужие руки измазывались в крови, вязко сочившейся из раны, чужой голос вещал о чужих бедах. А сама она превратилась в нечто тяжелое, неповоротливое и налитое свинцом. Только животный ужас бился внутри, ещё более дикий не от того, где она была теперь и с кем говорила, и что должно было произойти, но от того, какая пропасть вдруг осознавалась между тем, кем была она и кем стала. Новые и новые слои грязи ложились на кожу.       К моменту, когда роковое слово, какое назад не вернешь, было произнесено, Линн достигла такой степени внутреннего напряжения, что даже моргать перестала. Платье, скроенное так, чтобы плотно прилегало к телу, теперь казалось непомерно узко — как будто вот-вот лопнет.       Хорошо, что чужой голос, вложенный в чужие уста, не выдал затаенного. Линн глубоко вдохнула. В глазах Рамси темнела глубокая, ледяная прорубь, лишь немного оставшаяся голубой по краю. Мысли в голове толкали одна другую и сбивали с ног, ударяли друг друга локтями да наступали на мизинцы ног каблуками; он молчал, но выражение взгляда, который нельзя было назвать пустым только благодаря тому ледяному, дикому огню, что наполнял его, сообщало всё доподлинно. Осталось три стежка. Они будут такими же уродливо-чёрными на воспалённой коже, как их предшественники.       — Теон упал на четвереньки. Один из них ударил его по голове, по затылку, и он утратил сознание — упал щекой в лужу собственной рвоты.       «Замолчи, дура! — Визжала Линн тому безобразному чудовищу, которое открывало и закрывало рот для этих отвратительных слов. — Заткнись! Не смей!» Но чудовище, заняв её тело, не слушалось. Оно подняло дрожащие пальцы, чтобы докончить шов, а смотрело бастарду прямо в глаза, в упор, кривя губы от того, как заливалась рёвом девчонка внутри.       — Они схватили меня. Я пыталась, но не смогла отбиться. — Вот Рамси дёрнулся от боли, когда игла вонзилась в край раны, а тонкая струйка свежей крови сбежала вниз по его щеке. Чудовище повторило движение с чёрствой, безжалостной настойчивостью. — Я кричала, но никто не явился. Я мечтала о том, чтобы умереть.       Линн чувствовала с неотвратимой безысходностью, как всё рушилось в её душе, обвал за обвалом сносил ту постройку, которую она возвела ещё в тот день, когда принц Джоффри решил её судьбу. Вынесшая удары невероятной силы, устоявшая в бури и грозы, не упавшая под снегом потерь, она теперь дрожала, похожая на соломенный домик, рискуя не перенести этой ночи. Зачем она говорила? Остался один. Пальцы тряслись уже неумолимо, игла не сразу остановилась у того места, где нужно было проткнуть покрасневшую кожу. Пока они смотрели друг другу в глаза, Линн не чувствовала слёз, только сухость до рези и скоблящие изнутри когти.       — Они мертвы. — Глухо, отрешенно произнесла она. Пальцы ещё скользили по щеке Рамси, хотя кровь в некоторых местах уже начала сохнуть и превращаться в корку. Бастард напряжённо повёл головой, его ресницы чуть дрогнули, но ледяные проруби смотрели всё тем же непонятным, жутким взглядом; губы побелели от того, как он их сомкнул. — Это я убила их.       Чудовище, разбуженное помутнением от одного лишь глотка, продолжало. Оно говорило, а Линн стояла в темноте, среди теней, между двумя уродами, и чувствовала, может быть впервые, что это по-настоящему уничтожило её. Слова падали камнями с её шеи. Плохо начинать брак со лжи, хотя она уже обманула его, не воспротивившись клятве, которую Рамси принёс, не зная всего. С каждым словом Линн чувствовала, что заходила всё глубже в трясину.       — …но этого было мало. Я хотела, чтобы он умер в мучениях. Мне хотелось разорвать его на куски. — Чиркнули маленькие ножницы, а тонкие пальцы завязали крохотный узел, от которого по мужской шее пробежала дрожь. Чудовище показало клыки. — Тогда я вцепилась зубами в его глотку; у меня получилось выдрать вену. Он громко кричал. Всё было в крови… всё. Совсем всё.       Она смочила отрез ткани и обтёрла щёку, завороженно глядя в глаза, зловеще прищуренные; Линн не хотела возвращаться, ей хотелось навсегда уже остаться в той тени, но вот влага на ресницах вновь стала её слезами, а раненое сердце билось вновь в её груди. Ужас заставлял дрожать, едва не обливаясь холодным потом. Какие страшные вещи говорила она в свою брачную ночь! От оскорбления, обиды и отвращения, Линн не могла вдохнуть глубоко.       — Я сожгла их вместе с септой матери — вы видели остатки? — Она не могла уже остановиться, как бы ни хотела. Хотя знала, что должна. Она не стала упоминать ни Рейлу, ни Гэри, чтобы не выглядеть жалкой. Снова ложь. — Я хотела сброситься с башни, но не смогла…       Чего она ждала — неужели пощады? Что бастард пожалеет бедняжку, погладит её по голове да поклянется, что никогда не обидит? Что ж, тогда она выбрала не того слушателя и не те слова! «Нет, — горя внутри жгучим огнём до ожогов, подумала Линн, — нет, не для этого». Ещё хуже стало бы, узнай он от кого другого: не она одна носила тайну, поделенную на четверых. В лучшем случае. Рамси молчал, глаза его блестели всё более раздраженно, когда он прищурился, наклонив голову. О чем он думал? Если бы он любил её, то, конечно, слушать это казалось бы тяжело… Нет! Линн никогда не посмела бы рассказать об этом тому, кто любит её. Она перестала думать обо всём: лишённая тяжёлого груза лжи и тайны, с которой только что содрала покров невинности, она больше не вспоминала ни один из тяжёлых дней. Щекочущее рёбра ощущение проходящести времени и боли захватило истерзанную душу. Воздух сделался густым, тяжёлым. Линн ещё помнила поляну в лесу. Синие пятна на платье, откровенные следы греха, которые все приняли за обычную грязь. Смазанный прозрачно-кровавый след на бедре, который пришлось торопливо соскоблить пальцами, пока никто не заметил. Странную тоску.       Слеза капнула с ресниц. Линн протянула руку к серебряному подносу, не отводя подёрнутого дымкой взгляда, и, когда пальцы обжёг холод, она ощутила вновь горячий стук сердца, а дыхание показалось слишком громким. Рамси отвёл глаза только для того, чтобы проследить за серебряным ножом.       В другой день, более светлый, отец передал бы её мужу, как вещь, и она сменила бы хозяина. Но Линн теперь была как пограничная земля — кто только не топтался по ней. Ещё одна обжигающая слеза скатилась по её щеке. Она взяла правую ладонь бастарда, чьё лицо отразило секундное замешательство, и, вложив в его пальцы серебряный нож, уже погорячевший, накрыла их своими. Разрушение происходило у неё внутри, страшная буря. Линн поднесла их руки ближе к своему телу, пока острие не упёрлось в верхнюю часть груди, в мягкую, нежную кожу.       Укол холодной боли заставил её губы дрогнуть.       — Убей меня, если хочешь. — На выдохе произнесла Линн, и прозвучало это не громче, чем выдох.       Тут в лице Рамси мелькнуло какое-то открытие, точно узнавание, и выражение его совершенно ожесточилось.       Бастард поднялся — она соскользнула с его колен. В потемневших глазах загорелось такое жадное, голодное и злое чувство, что девичьи пальцы повлажнели, а сама Линн едва не поперхнулась неизданными звуками. Другой рукой Рамси схватил её за талию, вжав ближе, а острие вдавилось глубже в кожу, до глухого стона и дрожи в коленях. Их окутал запах крови. В голове у Линн глухо бились литавры, слёзы превращались в застывшие хрусталики соли от жара, а муж — как странно, как неправильно это звучало! — одним шагом подтолкнул её к столу, нисколько не стараясь избавиться от хватки на рукояти. И острие стало горячим, как тело.       Грудь тяжело двигалась, лезвие двигалось тоже. От предчувствия боли, опасности и смерти Линн чуть не скулила загнанным зверем, а близость бастарда к ней лишь усугубляла душное, сеющее страх и возбуждение ощущение ловушки. Губы пересохли. Линн облизала их, а в следующее же мгновение Рамси уже вжался в неё ртом, целуя совсем не так, как в Богороще, но, должно быть, так, как хотел того в зале — пылко и грубо. Она позволяла. Это справедливо, думалось ей, потому что она не вынесла бы ни нежности, ни сочувствия, ни жалости — распалась бы тогда на куски совершенно и легла бы у его ног, рыдая да хватаясь за колени. Она была бы жалкой, согласившись на любовь. Хорошо, что никто этого не предлагал.       Линн силой оттащила руку бастарда, чтобы перевернуть нож другой стороной и приставить лезвие к горлу. Она едва не задохнулась от того, как сильно толкнулся ей в рот его язык, и как Рамси ловко подсадил её на стол; его ладонь на ноже немного дёрнулась, как будто он хотел занять эту руку чем-то более интересным — Линн не отпустила. Она стиснула пальцы до боли. Остервенение заглушило глас рассудка. Она пробовала двигать языком и наклоняла голову, и раздвигала ноги шире, и от того места, где лезвие царапало тонкую кожу, расходились жар и дрожь. Свободная её рука отцепилась от края столешницы, задела поднос — тот упал с грохотом — но ничего уже не могло отвлечь.       Линн вела ладонью по предплечью Рамси, по плечу, по груди, цеплялась кончиками пальцев за шнуровку дублета, пока бастард владел её ртом, утверждая своё право. Она решила, что именно этого он хотел. От порывистых движений лезвие порой переворачивалось, обжигая холодом серебра — это клеймо должно бы навек остаться на коже, на виду у всех. Даже обнажённые ноги под задранными юбками не чувствовали холода, хотя Рамси стащил один чулок из тонкой белой шерсти едва не на щиколотку и жадно прошёлся пальцами по бедру, закинув себе на талию, этим подтолкнув Линн к себе ближе. Она захлебнулась, пытаясь сглотнуть слюну. Губы горели огнём, и лоно горело огнём, когда Рамси тёрся о неё через грубую ткань штанов. Животный страх крутил мышцы, другие руки чудились на теле, и чужие взгляды из темноты, смеющиеся и сальные.       Крик забился в глотке. Морок стал спадать, ночная поляна развеивалась в дрожащем свете.       Бастард надавил ножом сильнее — Линн ощутила выступившую кровь и режущую боль, и, потеряв равновесие, практически упала на спину. Подлетели неоконченные письма, ворохом скользнув на пол. Свет дрожал перед девичьими глазами, отражаясь от смертоносного серебра у шеи; до такой степени сжимала она пальцы, вкладывая в них и ужас, и силу, что те вскоре занемели. Одной рукой Рамси закатал юбки Линн на талию, но в тот миг до того она была уже измучена и готова к гибели, в таком мареве пребывала, что даже не смутилась своего вида. Она надавила пуще на шею, глядя ему в глаза, полыхавшие от животной похоти.       Бастард сделал толчок, крепко вжавшись между белых бёдер — Линн слабо ахнула, раскрыв губы. Ей было и жарко, и холодно; и весело, и страшно — всё разом. От накатывавшего волнами ужаса ей казалось, точно она из чана со льдом окуналась в чан кипятка и снова, по бесконечному кругу. Поняв, что муж вот-вот овладеет ею, Линн крепко зажмурилась. Она откинула голову, готовясь принести себя в жертву, чувствуя, какое страдание изобразилось на лице. Губы скривились, щёки напряглись от сдерживаемого плача, а горло поджалось. Звон пряжки. Шорох одежд. Время вдруг растянулось, почти застынув в одном месте, как капля вязкой смолы на шершавой, изборождённой шкуре страж-древа. Мольба о том, чтобы всё закончилось, костью встала в глотке.       — Надеюсь, тогда ты отбивалась получше, чем сейчас.       От грубого движения Линн даже не вскрикнула — она лишь распахнула глаза на одно короткое мгновение, как спящий человек, пробуженный ударом клинка в сердце; слова Рамси поразили её наточенным куском льда. Дура! Зачем она рассказала, почему не сдержалась? Промыть бы ей рот с мылом да растереть щетками!       Холод подступил со всех сторон. Линн зажмурилась. Бастард больше не нависал над ней, и только намокшие девичьи пальцы скользили по его ладони на ноже. Пропало давящее и жаркое ощущение близости. Истерзанную душу неминуемо захватило острое осознание собственного одиночества. Ненужности. Ещё горящие от следов других губ, губы дрожали.       «Думать о хорошем и не напрягать ноги». Линн знала, что подушки на постели лежали одетые в шёлковые наволочки, что самая красивая медвежья шкура раскинулась поперёк расшитого покрывала и что вечером кровать окурили травами, сладковатый аромат которых чувствовался и здесь, на столе, где муж брал её. Она повторила себе, что это справедливо. Каждое движение Рамси отдавалось болью, но, конечно, не такой разрывающей и острой, как в тот раз — скорее, как в первый. Однако губы Линн дрожали от колючей обиды, и она кусала щёки, чтобы не расплакаться совсем.       Она почти перестала обращать внимание на грубость — телесная боль не шла с душевной ни в какое сравнение. Линн решила, теперь он брезговал. Ею! Грудь дрожала от немого рыдания. Рамси больше не наклонился, чтобы коснуться лишний раз. Только нож то сильнее, то слабее царапал шею, вызывая неприятное до дрожи саднение, и Линн откровенно мучалась, не зная, чего старается избежать, когда выгибается — смертоносного прикосновения серебра или его отдаления. Она не слышала ни скрипа мебели, ни звонких, причмокивающих звуков, ни шлепков, ни глухого мужского рычания. Толчки постепенно становились разнузданнее, шире и глубже, Линн вспомнила, что это означало скорое окончание, и задержала дыхание, всё так же лёжа с зажмуренными глазами. Ей не хотелось их открыть, чтобы натолкнуться на презрительный взгляд. «Мужья хотят, чтобы их жёны были как свежая зелёная травка по весне, невинны и чисты, и тонки», — говорила септа Дариа в Риверране.       А Линн была уже притоптанной опавшей листвой, сорванным и завядшим цветком, погнившим сеном. Когда Рамси замер, с силой сжав её правое бедро и издав неразборчивое ругательство, ноги задрожали от напряжения. Холодный пот выступил на лбу. Саднящая боль вновь появилась внизу живота, мгновенно распространясь по всему телу. Горячие влажноватые пальцы вдруг коснулись щеки Линн, ровно в тот момент, как слезы скатились одна за другой к носу и верхней губе.       — Ну-ну… Разве ты ещё не привыкла? — Издевался над ней новоиспечённый муж, грубо потрепав за щёку, а после брезгливо сбросив юбки с талии обратно на дрожащие ноги. — Странно... Тебя послушать, жёнушка, так опыта должно быть достаточно, м?       Язык у него остёр, как нож, который Линн безвольно выпустила: плакавшая с закрытыми глазами, похожая на потрёпанную куклу, она признавала своё поражение. Внутри зазияла брешь. Попал. Рамси ещё был где-то рядом — должно быть, крутил кинжал в своей манере.       Она ждала его ухода, чтобы разрыдаться. «Он не поверил мне, — понимала Линн с отчаянием, — он не поверил, хотя я говорила правду».       Вдруг со скрипом острие воткнулось прямо у девичьего лица — Линн тихо вскрикнула, съёжившись всем телом, но глаз от поблескивавшего, испачканного кровью по краю лезвия взгляда не отвела. Её бессильная бледная ладонь со следами былых порезов так и лежала рядом с лицом. Бастард сказал ещё что-то, такое же насмешливое и ранящее, но Линн сквозь гул в ушах не услышала, что именно, и только хлопок двери привёл её в чувство. Молодая женщина сползла на пол со стола, ставшего ей брачным ложем, отныне навсегда осквернённого, и, зажимая руками промежность через слои богато расшитого бархата и шёлка, горько расплакалась. Она скулила, трогая себя вдоль царапин на горле, всхлипывала, касаясь воспалённого места на груди, где было острие ножа, и билась затылком о ножку стола, чувствуя противную липкость между ног. Ей стало ещё обиднее от того, что это он — он, не имевший и сотой доли её достоинств, грубый, неотёсанный бастард — так обращался с ней. Не поблагодарил ни за одно из одолжений, ни за одно добро, на него растраченное! И не поверил.       «Это та страшная баба прокляла меня, — рыдая, сокрушалась Линн, — та страшная баба со своей хмурой дочкой прокляли меня за жестокосердие». Смеются же они теперь! Краснеют же у них щёки и наливаются же силой руки!       Теперь она разрушена была до основания, и, пытаясь сходу собрать себя заново, не понимала, как сделать это. Жизнь, казалось Линн, была кончена. «Лучше бы убил». Но потом дверь вдруг распахнулась, и слёзы ещё пуще полились из глаз от стыда — это был бастард, остановившийся в проходе. Наверное, он от всей души порадовался увиденному, тому, как хорошо у него получилось низвести её до этого жалкого, сопливого и слезливого существа. Её, задиравшую перед ним нос и высокомерно говорившую о том, как унизительно стать его невестой. Линн даже ощутила уничижительное удовольствие: ловко же проучили её Старые Боги. В который раз.       — Совсем забыл, — со злым задором сказал Рамси, — собирай вещи. Мы уезжаем.       — К-куда? — Линн немного подняла лицо, встретясь взглядом с мысками мужских сапог. Большего она не смогла.       — В Дредфорт, разумеется.       Он захлопнул за собой дверь, и тогда молодая жена, сокрушаясь по своей судьбе, разревелась пуще прежнего; истошный плач её нёсся далеко по каменным сводам. ***       Чаша выпала из дрогнувших рук и покатилась по полу со звоном. Линн утёрла капли с подбородка и трясшихся губ, и, только подойдя вплотную к зеркалу, увидела, что размазала по лицу чужую кровь; она стояла красивая и мёртвая, и жаль было платья, пошитого не для чести — для позора. Шнуровка плохо поддавалась занемевшим пальцам, но вскоре ткань чуть раздалась в груди, дав волю, чтобы вдохнуть. Воздух пах терпко, отдавал в ноздрях железом. Слёзы безостановочно катились по припухшим щекам. Линн подумала о мейстере Лювине, и до того противно ей стало, что она не сможет проводить его на тризне, противно и печально до душевной судороги. Она вспоминала и о своём жестоком приказе, желая вернуть слова назад.       Но теперь было поздно. Линн не находила, из чего собрать себя: прежде ей всегда было, за что уцепиться, за какую ветку взяться, чтобы вытащить себя из пропасти, — но теперь… Она могла черпать силы разве что из любви к матери и Роббу, которым ещё могла послужить из Дредфорта, и сёстрам, которым помочь не могла. Никто к ней не шёл. Даже Рейла… И даже тот, кому, как она считала, не станет противно, не верил её словам. Нет, она простила бы даже презрение, но не неверие.       Хочешь, я тебя пожалею, красавица?       Она даже не зажала уши руками в этот раз. Губы исказились ради подобия улыбки, слабой и горькой. Сама-то поверила бы себе, красавица?       Насади на мой рог,       Что встаёт наутро!..       Она стояла перед зеркалом под ударами мыслей, как под ударами камней. Ей не нужна была больше ни любовь, ни дружба — ни одно из несчастий, обернувшихся такой большой болью. Когда в покои заглянула Мэри, нынче выглядевшая нисколько не веселее обычного, Линн лишь мельком взглянула на неё:       — Мэри. — Печально прошептала она, похожая на выжатое бельё. — Помоги мне переодеться и собери мои вещи.       Служанка подошла, запинаясь и пряча взгляд. Бедняжка Мэри! Линн чуть не всхлипнула от осознания, что вот-вот ей придётся расстаться с нею, и с прямодушной Рейлой, и со служанками Тайни, Кирсой и Валлой, в ряду которых она стояла когда-то давно, когда Винтерфелл кишел северными лордами, как червями. Право, как она могла счесть себя несчастной тогда? Глупая, глупая девчонка! Теперь, конечно, Линн думала, что познала настоящую беду, и терзалась.       — Н-но как же так, миледи… Как же так?..       Пока Мэри, причитая, распутывала тесьму на спине, Линн рассматривала свои покои: как много приключилось здесь! Место таило в себе и тени, и светлые блики, и паутинные нити воспоминаний.       — Вы что же, уезжаете, миледи? — Служанка замерла, глядя в глаза отражению своей госпожи.       — Мой лорд-муж желает видеть меня в Дредфорте.       В груди что-то содрогнулось от этих слов, прозвучавших, как приговор. Ещё хуже Линн сделалось, когда она заметила, какими глазами Мэри смотрела на её шею с царапинами, к которым присохла кровавая роса, и её подбородок с красноватыми разводами — ей стало и стыдно, и зло. Тогда она постаралась приосаниться да сделать вид, точно ничего особенного не приключилось, лишь морщась да внутренне дрожа от липкого ощущения чего-то влажного и густого, стекающего по бедру.       — Нужно раздать остатки пира нуждающимся, а часть сохранить для завтрашней тризны. — Твёрдо, выученным тоном произнесла она. — Я бы сама занялась этим, да видно, не доведётся. Сделай ты. Ты и Рейла, и остальные девушки, которые служили мне и моей матери. Подготовьте тризну по мейстеру Лювину, захороните его тело. Ты… — Линн запнулась. — Ты знаешь, где Айлин?       Она не смогла выдавить «похоронена» или «закопана», или что-то в этом духе.       — Д-да… У неё были подруги, миледи. — В сердце отчего-то больно кольнуло. Видать, подруги получше неё. — И многие из слуг любили Айлин, они сделали всё по чести…       — Хорошо.       Она сняла тяжёлое платье, оставшись в расшитой золотыми и серебряными нитями сорочке с рукавами и узорным воротом, пошитой точно не для долгой дороги. Стараясь услужить в последний раз, Мэри, чуть не плача, крикнула в коридор, чтобы набрали ванну, и Линн велела ей, чтобы служанка попросила кого-нибудь передать лорду Рамси не слишком торопиться.       Никто не должен знать обо всей этой грязи. Поэтому слуги собирали телеги с пропитанием для отряда, солдатам было разрешено посидеть за столами подольше, разве что не налегать на вино да эль, и отдельная крытая повозка предназначалась приданому леди Эстерлин Старк. В один из сундуков с нарядами в тайне от хозяйки впихнули и свадебную сорочку — на удачу новобрачной. Ночь не стала холоднее, но мелкие крупинки снега, смахивавшие ещё на дождь и превращавшиеся в капли у самой земли, витали в воздухе, а земля под сапогами ещё была твёрдой, как железо.       Жестокий приказ, о котором леди Эстерлин так переживала, исполнен был с большою охотой — мало кому не успели насолить захватчики-железнорождённые и, освобождённые из ловушек и сетей, вскоре возвращались на деревья несколько в ином виде. Поблескивали выпущенные зловонные кишки. Низко висели на переломанных шеях посиневшие головы с припухшими веками. Окоченело растопыривались натруженные пальцы, а снег не таял на голых ступнях — сапоги живым, вестимо, нужнее. Хэдрик и Порк, уже наевшиеся до отвала, так, что порой с трудом перешагивали уж слишком крутые корни, уселись под чардревом, чтобы распить последние чарочки. Вокруг них болтались два десятка мертвецов, едва шевелившихся на ветру.       Свадебка удалась! Нога в новеньком сапоге немного не по размеру оттолкнула подальше изуродованную ударами мечей голову. Глаза её блеснули в лунном свете перед тем, как ворон, привлечённый манящим бликом, опустился рядом, чтобы выклевать их.       — А лебедя особенно хороши были, а? Правда, дружище?.. ***       Перевалило хорошо за полночь, а повозки и телеги только успели нагрузить да накрыть плотными холщевинами. Суетливые конюхи собирали фураж, а перед тем один из них подскочил к Рамси уточнить, седлать ли для леди Эстерлин её лошадь или другую, и бастард только великим усилием воли удержался, чтобы не хлестнуть мужика кнутом по роже. Бешенство, вот что он ощущал.       Приехать в Винтерфелл, подбираться по лесу и рисковать своими людьми, покалечить себе лицо, чтобы смотреть, как драгоценная женушка морщит нос в ответ, а потом ещё лучше — старается его напугать своими лживыми выдумками!       «Леди Эстерлин купается»… Рамси сплюнул на землю, вне себя от злости. Ну и представление же она ему устроила! А главное, с каким страдальческим видом раздвигала ноги! А как горько эта пречистая дева рыдала после его ухода, как будто ещё было ей, что терять? Хрипящий голос в голове подсказывал бастарду дурные мысли: небось, девка сама хорошенько развлеклась со своими дружками, а уж потом ей в голову что-то взбрело, — разве не так это было с ним? Тогда леди Эстерлин тоже строила из себя оскорблённую жертву, забыв о том, как резво кувыркалась с ним в траве. Вот это могло быть правдой, да ещё какой. Рамси хмурился от болезненных подёргиваний щеки и то сжимал, то разжимал пальцы. Редкие снежинки не таяли у него на ресницах, мешая смотреть.       Ничего… Их с Теоном Грейджоем ждёт много весёлых часов, а уж среди прочего найдётся время и для этой беседы.       Ему подвели передохнувшего Кровавого, вокруг головы которого вился пар, и Рамси, сам того совершенно не желая, вспомнил, как Эстерлин держала тогда поводья да подавала лук и питьё. Он вмиг сморщился так сильно, что боль пронзила всю левую часть лица. Дюжую долю удовольствия от женитьбы как корова языком слизнула: бастард точно обнаружил гниль и червя, во второй раз откусив спелое, налитое яблоко, когда желал получше насладиться вкусом. Занятно было смотреть на эти выступления со стороны, только совсем не так весело, когда она пыталась надурить его самого. Рамси заставил Кровавого повернуться пару раз кругом: всё было готово, и дредфортцы тяжеловато вскакивали в сёдла. В свете факелов сверкнули прутья водружённой на одну из телег собачьей клети, в которой нынче валялся ещё бессознательный принц. Пальцы аж тряслись от нетерпения. Если только она соврала… Рамси терпеть не мог ложь. В этот миг он не думал ни про отца, чуть не трясшегося над тем, чтобы леди Эстерлин была довольна («Почему она не радуется спасению? Если откроется, что ты нагнул её в лесу — я обдеру твои руки до локтей, попомни… сын.»), ни про Робба Старка, заделавшегося корольком («Всё ли ладно с моей сестрой, леди Эстерлин?») — только о том, как научит высеху правильно вести себя с мужем.       Он повидал порядочно изнасилованных девиц. Будь всё это правдой, милая жёнушка кинулась бы муженьку в ноги да заламывала бы руки, сокрушаясь и проливая бессчётные слёзы, и если бы и решилась признаться, то только для того, чтобы просить милости и защиты. Она бы тогда не отвечала ему, а дёргалась прочь. Не осмелилась бы смотреть в глаза, а потупила бы взгляд; а это… «Всё было в крови». Сам того не заметив, Рамси выехал на середину двора. Наконец, он увидел ещё чёрное пятно как после пожара, и остатки камней, которые не успели разобрать, на том месте, где прежде возвышалась небольшая постройка с единственным узким окном. «Я сожгла их вместе с септой матери». Ну, её ложь Роберту Баратеону тоже звучала правдоподобно. Да, вот только Рамси — не Роберт Баратеон, и руку, поднявшуюся ради того, чтобы водрузить ему на голову рога, отрубит без всякой жалости.       Перед глазами встало блестящее, огневое выражение глаз и покрасневшие губы, солоноватые на вкус. Нет… Стоило всё-таки признать: даже гниль порой удивительно приятна на языке. ***       Линн слышала, как он раздавал приказы — где-то там, впереди и правее — распоряжался обозами и людьми, и не хотела смотреть туда — застыла молча, ожидая, когда приведут Весёлую.       Прощаясь в робкой надежде, что не навсегда, она оглядывала Винтерфелл, словно и в первый, и в последний раз одновременно: величественный, холодный и гордый. Вон по той стене они в детстве бегали с Роббом наперегонки, а вот окно комнаты, где септа Мордейн учила их с Сансой и Арьей вышивке, а сама Линн тогда не могла усидеть на месте; в Библиотечную башню она сбегала ночами, через Восточные Ворота они сбегали вместе с Теоном. Мысль оборвалась вспыхнувшей болью в висках.       А вот в этом месте она училась стре… Влажный нос ткнулся в ладонь, мохнатая голова с силой боднула под колено, и Линн невольно вздрогнула, испуганно дёрнувшись — уж больно свежо было в памяти, как мощные челюсти смыкались на чужих шеях, а зубы драли теплое, исходящее паром мясо. Дрея обиженно и тихо проскулила, видно, почуяв настрой хозяйки, и наклонила голову, забавно пошевелив ушами и преданно заглядывая в глаза. Линн вяло улыбнулась:       — Ты хорошо себя вела? — Лютоволчица махнула хвостом, пересев ещё ближе. — Да? Молодец…       Стук копыт раздался совсем рядом, но Линн не подняла головы, кожей ощутив его присутствие. Воздух словно стал вязкой жижей, не дающей вдохнуть полной грудью — так тину мейстеры находят в легких утопших. Она была ещё слишком обижена, чтобы злиться, и хотела спрятаться от Рамси куда подальше.       — Что, вымылась наконец? Я уж подумал, решила утопиться от счастья. — Он желал звучать весело, но получалось звеняще-раздражённо. — К слову, твоя зверюга уляпала мне постель…       — Это не зверюга, а лютоволк.       — Какая разница?       — Вам ведь не нравится, когда вас называют бастардом.       Линн уставилась на его ногу в стремени, чувствуя, как всё-таки разжигается в ней ярость — огонь на сухом хворосте её задетой женской гордости. Пусть пренебрежение и было справедливо, но она сомневалась, что сможет когда-нибудь это простить.       — Это мой член вернул тебе способность дерзить? Как трогательно! — Невозможно! Линн задрала голову, одержимая желанием отстоять остатки своей чести, но Рамси сходу опередил её. — Что, не берёшь своих служанок? Учти только, я не буду заплетать тебе косички. Ну, может только в одном месте...       Вид воспалённой раны, которую она не обработала мазью, а значит, ближайший день бастард проведёт, дрожа от жара и боли, доставил Линн неописуемое удовольствие. Она зло, с предвкушением чужой муки, посмотрела ему в глаза, задрав голову, и благородно промолчала. Оглянула мужа с ног до головы так, будто это он был ничтожен, и манерно отвернулась, нарисовав головой полукруг; Линн переступила с ноги на ногу, затылком чувствуя на себе раздражённый взгляд. Крохотные снежинки мокро скользили по её коже, при взгляде наверх их казалось больше, чем было на самом деле, и целый рой кружился над Мейстерской Башней. В прошлый раз она покидала Винтерфелл надолго, будучи девочкой… В животе неприятно похолодело. В тот раз отец провожал её до Рва Кейлин и обещал, что даст в мужья того, кто покажется ей самой лучше прочих — глупо, но трогательно до покалывания в горле. Наверное, тогда Нед Старк попросту не знал, как ещё успокоить дочь. Все вечно не знали, что с нею делать и как говорить — а разве она требовала многого? Линн сглотнула кислый комок и торопливо надела кожаные перчатки.       Она слышала, что Рамси ещё не отъехал, но не понимала, почему.       — Сделай лицо повеселее. — Наконец, негромко прошипел он, словно бы сквозь зубы. — Вдруг подумают, ты недовольна брачной ночью. А я так старался...       Раздался стук копыт и хлёсткий свист поводьев. Звук немного отдалился, после чего послышалось повелительное:       — Дамон! — Кто-то звонко отозвался со стороны. — Помоги моей леди-жене.       Вскоре из сливавшихся воедино мужских фигур с позвякивавшими шпорами и ножнами, выделился мужчина; он вёл под уздцы Весёлую, красавицу, ступавшую лёгко, но твёрдо, и встряхивавшую светлой гривой. Линн невольно улыбнулась. Хотя бы такая подруга будет рядом с нею: Весёлую подарил дедушка Хостер, приговаривая, что для славной девочки подойдёт только такая славная кобылка, а Линн долго ещё не решалась приблизиться к ней, ибо след лесного кошмара был свеж и болел. Отвлечённая сладким воспоминанием, она рассмотрела мужчину лишь когда он оказался совсем рядом. Сухопарый, длинноволосый, с тёмной, немного козлиной бородкой, какими-то сухими, небольшими глазами и слабым ртом — это он был посажёным отцом.       «Дамон», — про себя повторила Линн услышанное имя. Она погладила Весёлую по бархатистой щеке, но не знала, как стоило обратиться к слуге. Тот отпустил поводья, видя, что лошадь знакома со всадницей и не ретивится, а его глаза паучками пробежали по женскому лицу. Молчание, когда он протянул руку, чтобы подсобить, стало почти неловким. Линн вскинула подбородок:       — Как тебя зовут? — Она постаралась звучать требовательно, нацепив на себя ледяное обличье леди из Винтерфелла, которая распоряжалась своими слугами так же легко, как ходила: он, все они, все эти воины теперь тоже обязаны подчиняться её приказам.       Не имеющая возможность излить своё негодование и недовольство на Рамси, она, сама того не заметив, вдруг направила его на Дамона.       — Дамон Станцуй-для-меня, м’леди.       — Говори «моя леди». «Моя леди». Ты понял? — Раздражение вспыхнуло и так же скоро погасло. Линн продолжила спокойнее, почти смягчившись. — Значит, ты умеешь танцевать?       Ей почудилась жестокая ухмылка на тонких губах.       — Я умею заставить людей танцевать, моя леди.       Уже почти вложив свои пальцы в мужские, Линн отдернула руку. ***       Утром и днём по земле стелился туман — воздух потеплел, небо стало серым, и блёклые тучи вились низко, почти над самыми головами. Солнце выглядывало изредка, топчась по сетчатке глаз лучами, светлыми и робкими, точно чувствовавшими, что они уже никому не нужны. Вечер наступил мягко и тихо, не громче лошадиной поступи, опустился сетчатым покрывалом с пылинками звёзд.       Это была не та дорога, по которой вёл её отец, — понимала Линн с замиранием. Прежде они шли по Королевскому тракту, по которому виден был путь на десяток миль вперёд, вместе с торчащими по краям деревьями, пометами, косоватыми трактирами и дворами. Теперь вокруг вздымались холмы, и всё выглядело так одинаково чуждо и однообразно, что Линн не могла различить одной стороны от другой и, когда ехала с закрытыми глазами, открыв их, не решалась с точностью сказать, повернули они куда или нет. Но, должно быть, так было даже лучше. Иначе, проезжая полузабытые места, молодая женщина не могла бы не думать о девочке, что ехала с септой Мордейн в крытой повозке и любопытничала о женихе — другом, которого она себе не получила.       Нынче никто не желал подъехать к ней, чтобы пошутить о неловком товарище или всучить горсть лесной земляники, за которой пришлось отъехать так далеко от отряда, что лошадь теперь подхрипывала под седоком. Никто не спрашивал, удобно ли ей ехать в седле и не стоит ли остановиться у ручья. После вспышки дерзости Дамон не решался приблизиться к Линн больше, чем на расстояние пяти шагов, маяча неподалёку с лицом, исполненным странной задумчивости. Наверное, он скучал по товарищам, о чём-то хохотавшим в стороне, у телеги, оттого и был мрачен. Новоиспечённый муж тоже не особенно жаловал Линн своим обществом, и, обречённая ехать в молчании среди недружелюбных незнакомцев, она уже ловила себя на мысли, что лучше бы Рамси бросил ей хоть бы очередную колкость — тогда было бы, по крайней мере, о чём думать, кроме собственного несчастья. Злость всегда придавала ей сил бороться. Несчастье неожиданно усугубилось, когда Линн обнаружила, что отвыкла от долгой дороги.       Она почувствовала неожиданную тягость в продолжительной езде верхом: ноги заболели, и поясница начала ныть, а голова вскоре стала серьёзно гудеть от тряски; но сказать о своём неудобстве Линн не смела и помалкивала. На предыдущем привале она довольствовалась компанией Дреи и с замиранием смотрела в лес: они остановились тогда, потому что милорду взбрело в голову поохотиться, однако его молодая жена видела, как к лесу оттащили ту телегу. К Теону Линн не приближалась. Более того, она предпочитала в ту сторону даже не смотреть, а если слышала истошные вопли, то закрывала уши — страшно было, что можно ощутить что-то кроме мрачного удовлетворения. Весёлая фыркнула. Вечер из малиново-желтого превращался в синеватый. Воздух был уже куда теплее, чем когда процессия выдвинулась из Винтерфелла, но скопившиеся у кромки неба облака обещали дождь — они роились там, словно боясь выдвинуться выше. Линн устало заёрзала в седле, хотя заранее знала, что найти более удобное положение невозможно. За время пути и злость её, и обида немного поутихли, вытравленные усталостью разве что не напрочь: как можно думать хоть о чём-то, кроме постели? Когда она в который раз проклинала Богов за неудобства, скрип телег вдруг стих, а всадники впереди, державшие спины так ровно, как будто вот-вот развалятся, придержали коней. Всё движение притормозилось у очередной опушки, впереди слышался громкий разговор.       — Дамон, — сипло позвала Линн, желая разобраться. — Дамон.       Мимо проехали три всадника, искоса бросившие на свою новую госпожу любопытные взгляды, но никто из них не был Дамоном, которого она по справедливости посчитала данным лично ей в услужение. Тогда Линн потянула за поводья, заставив Весёлую повернуться кругом, и окликнула снова:       — Дамон!       Кто-то подъехал к со спины — она резко повернулась и едва не вскрикнула, но содрогнулась, напугав лошадь, чуть не отскочившую назад; она не видела его так близко достаточно давно, как для только вышедшей замуж. Бастард косо усмехнулся, разглядывая лишившееся краски лицо, и вкрадчиво протянул:       — Что «Дамон»? Спрашивай у меня.       После той охоты в лесу всё чаще он недобро сверкал в сторону Линн глазами, а та не могла понять, где сплоховала вновь, сама о том не ведая; догадавшаяся, что дичью в том развлечении выступил Теон, она мучилась от раздумий: неужели он что-то рассказал? Но что? Об убитых мальчиках думала она тогда, дрожа от чувства вины и стыда. И старалась сделаться вовсе незаметной.       — Я… — Линн мигом отругала себя за заминку. Она скованно пожевала губами, не глядя Рамси в лицо. — Мы остановились, и я подумала, не значит ли это, что мы разобьём здесь лагерь?       От долгого молчания и отсутствия бесед голос комкался, неровный и жалкий.       — А что? — Бастард ощерился, подъехав к ней ближе; Весёлая тряхнула светлой гривой. — Моя леди-жена утомилась? — Кривляясь, промямлил он с искусственной жалостливой интонацией. Фальшиво насквозь.       Простая издёвка почему-то задела Линн до глубины души: она и без того чувствовала себя натянутой струной, и теперь с ужасом ощутила, как глаза заслезились. Как ей быть его леди? «А где это видано, чтоб у крестьянина женой ходила знатная девица?» — Ядовито процедила она про себя, разглядывая траву.       — Нет, милорд. — Подобралась Линн, подняв на Рамси злой взгляд: вновь они скалились друг на друга, как звери. Его глаза тоже вмиг стали ещё жёстче, как лёд в середине зимы. Трёхдневная щетина темнела на мужских скулах и подбородке, а плащ был скинут поперёк седла; дублет, простой, без единого узора или украшения, на фоне совершенно чёрной рубахи казался несколько бордовым. — Если будет нужно, я готова ехать несколько дней без остановок — я ездила так прежде, когда возвращалась из Риверрана. Правда, тогда компания моя была многим лучше: оттого дорога, милорд Рамси, казалась легче.       Она надменно подняла голову выше. Да, только при этом низ живота обарило такой жуткой тянущей болью, что Линн дёрнулась, а зубы стукнули друг о друга. Её немедля бросило в жар, лицо покосилось. Растеряв всякий запал, Линн тотчас взмолила равнодушных богов, чтобы те отвлекли бастарда, и он ничего из этого не приметил. Но Рамси внимательно её рассматривал.       — М-м… Соскучилась по моей компании? — Противно ухмыльнулся он, окинув красноречивым взглядом. Это было воистину похоже на пытку, когда Линн едва сдерживалась, чтобы не согнуться пополам. Она с трудом ловила в звенящей голове слова, когда кто-то подъехал сбоку:       — Милорд, — это был Дамон. — Вы звали?       Не будь она в таком удручающем состоянии, Линн непременно бы оценила, как ловко слуга проигнорировал и её присутствие, и её призыв, но теперь сдержанно радовалась одному его появлению. В ней не осталось сил разбираться с такими мелочами. «Потом. Всё потом». Неспеша бастард отвёл от неё пристальный взгляд и стал резко выговаривать что-то Дамону, а сама Линн отъехала чуть в сторону, чтобы немного выдохнуть.       Немыслимым утешением стало, что он всё-таки не заставил её спать с собой в одном шатре. Для Линн установили небольшую палатку и соорудили походную кровать, от сна в которой, несмотря на всю подложенную солому, кости жутко ломило. От одиночества, острого, жуткого, хотелось взвыть. Она слышала, как солдаты посмеивались у костра, к её ногам доносились обрывки коротких песен, и будь это другие солдаты — нет, будь среди них Джори, Карр и Алин — Линн обязательно вышла бы к ним и села в круг, спросила бы имена и смущалась от того, как мужчины стараются говорить мягче да сдерживают грубые шутки. Нет, этих она боялась. И, лёжа на своей колючей, жёсткой постели, поджимала колени к груди, как ребёнок. Пряный запах соломы приятно щекотал ноздри.       Лицо Джори было таким ужасно белым, пепельным, когда его доставили в Винтерфелл! А Карр? Каково же было увидеть его пожелтевшие глаза? Алин? С его ртом, после смерти сделавшимся по-настоящему косым? Она оплакала их тогда незаметно ото всех, чтобы не пугать братьев и служанок слезами, впитавшимися в бархат перчаток. Теперь слёзы не катились, только в груди ныло. Линн подложила ладони под щёку, слушая громкое сопение Дреи, разлёгшейся у кровати. Засыпала она медленно, то и дело вздрагивая от особенно громких звуков, однако усталость взяла своё. Это был пустой сон, в котором она стояла на дороге и молила прохожих выслушать её, но те смеялись, швыряя скатанные в шары куски плоти, перемолотых костей и кожи.       — А-а-а-а! У-а-а-а!..       Странный, дикий крик заставил Линн распахнуть глаза и замереть. «Теон», — занемев на мгновение, подумала она. Но когда крик повторился, стало ясно, что он едва ли мог принадлежать человеку, а в тот же миг в палатку влетела взъерошенная Дрея, единственный глаз её лихорадочно блестел. Сквозь ткань палатки не пробивался солнечный свет — утро ещё не вступило в свои права. Линн поднялась, как во сне, тяжёлая, с ноющими ногами и руками, и торопливо накинула простой походный плащ да надела, не завязывая, полусапожки на голые ступни. Крик повторился. Она встрепенулась с поднятыми, чтобы прибрать волосы, руками, но, не закончив движения, уже ринулась к выходу из шатра. Что-то происходило. Что-то страшное.       Беги, беги красавица! — Гнусаво надрывался голос внутри, как муха, от которой никак не отделаться.       Низ сорочки из плотной, тёплой шерсти намок от росы. Линн запахнулась сильнее в края плаща и только успевала ворочать головой: солдаты ходили туда-сюда, вели под уздцы сопротивлявшихся, вырывавшихся коней, двое выясняли что-то у углей вчерашнего костра. Ночь уже побледнела, но до утра было ещё далеко. По влажной траве пронёсся новый вопль, повернувший к себе все головы — взгляды задержались на Линн и вмиг потупились, а она, встревоженная этим пуще прежнего, поторопилась навстречу страшным звукам. Осознание ошпарило её кипящей водой. Она знала эти крики.       Слёзы заранее встали в глазах. Это был не Теон. Кричала лошадь.       Что-то в животе сжалось, как будто кишки намотались на кулак. Думавшая о самом худшем, Линн оттолкнула одного из солдат локтём со своего пути, протиснулась меж двух других, уже почти выругавшихся на неё, да вовремя углядевших, кто раздвинул их, просочилась через небольшую толчею и остановилась в просвете. Сердце упало к ногам, точно его сбросил кто. Весёлая. Весёлая лежала на боку, перебирая сильными, мускулистыми ногами, и истошно вопила.       Вросшая в землю от жалости и ужаса, Линн не заметила, как к ней подошёл Рамси: она даже не повернула головы, но ясно чувствовала его сонное недовольство. Она сдвинулась в сторону на крохотный шаг и съёжилась. Бастард стоял пару мгновений молча, сопоставляя увиденное им прежде.       — Старая? — Коротко и сухо спросил он. Это помогло Линн не расплакаться, она постаралась выровняться и стеснённо от боли в груди ответила:       — Я не знаю. Дедушка… Лорд Хостер подарил её, когда мне было четырнадцать. Она уже не была жеребёнком. — Больше рядом никого не было, поэтому она растерянно, мучась виной посмотрела на бастарда. — Это я её загнала?       Его глаза глядели вперёд, сбоку казавшиеся бледно-голубыми, почти прозрачными. Рамси равнодушно пожал плечами, но его губы дёрнулись при новом оглушительном вое. Линн заметила розоватую вмятину на мужской щеке, ближе к виску. Ей стало страшно.       Вдруг он скажет «да»? Как тогда ей жить, мучась ещё одной легшей на спину виной?       — Хм… Вряд ли. — Безразлично сложил Рамси руки на груди, даже не дрогнув от нового душераздирающего крика. — Она могла съесть что-то не то. Или давно уже была больна. — Ровность, с которой это прозвучало, заставила Линн содрогнуться. Разве он мог говорить спокойно? Но секундное наваждение вмиг развеялось, когда бастард вдруг остро усмехнулся. — Советую тебе…       Рамси не успел окончить, как Линн требовательно протянула ладонь. Жуткие крики предсмертной агонии резали уши один за другим, и, зная, что помочь уже невозможно, теперь Линн была в силах сделать то, чего не могла тогда. Пальцы сжались на рукояти кинжала. Она шла медленно, боясь саму себя и подбадривая саму себя. Плащ шелестел, собирая влагу росы, голые ноги в сапогах немного промокли, — ничто из этого нынче не имело значения.       «Это тоже самое, — убеждала себя Линн, — что позволить вольной птице улететь». Слёзы незаметно текли у неё по лицу. Завеса волос скрыла их ото всех. Весёлая бешено вращала выпученными чёрными глазами. Она взмахнула хвостом, когда Линн присела рядом — взметнулись брызги. Её гнедая, светлогривая красавица… Пускай она впредь скачет вольными светлыми полями, где не найдёт ни одной змеи и ни одного волка, и не встретятся на её пути те скользкие, страшные дорожки, которыми уже привыкла ходить её хозяйка. Линн не сдержалась и всхлипнула. Когда раздался новый рёв, ей хотелось завопить вместе с умирающей лошадью.       — Прости, Весёлая… — Сдавленно прорыдала она, гладя дрожащую, покрывшуюся вонючим мылом шею. — Прощай.       Она занесла кинжал над крупной бьющейся жилой. Кожа разошлась с треском, смачно хлюпнуло мясо, испустив струйку пара. Горячая кровь обильно брызнула на руки, бурый плащ, содрогнувшееся лошадиное брюхо, в лицо и на волосы. Молчание, последовавшее за угасшим криком, стало совершенным. Голова у Линн закружилась так, что, поднимаясь, пришлось придержаться за скользкую, тёплую лошадиную шею, а выпрямившись, она с трудом могла отличить дерево от человека. Всё, казавшееся теперь ненастоящим и блёклым, стало ей равнодушно. Линн медленно, пусто глядя вперёд себя и душась виной, подошла к Рамси, чтобы сунуть ему в руки нож. Его взгляд был ей безразличен, как и походя брошенное «недурно».       Когда она вернулась в свою небольшую палатку, шатаясь от усталости и душевной боли, то ощутила меж бёдер влагу — Линн сунула руку, чтобы обнаружить на пальцах кровь. Как невовремя! В походе, без служанок, без возможности принять ванну… Она прокляла женскую природу за неуместные шутки и, понурая, легла в постель, остаток ночи проворочавшись безо всякого сна. Наутро Линн ожидала увидеть кровавые пятна на плотном шерстяном платье и подложенных под бёдра тряпицах, но те были чисты. Она не придала тому никакого значения, понадеявшись, что и боль вскоре уймётся. Хотя бы одна из.       Утром ей подвели другую лошадь, но Линн было совершенно всё равно, как её звали, и, слыша крики Теона в стороне от лагеря, она даже не зажимала голову руками — более того, прошла мимо его клети. Мужчины, оплёвывавшие пленника, почтительно расступились, открыв обзор. Он был жалок. Линн долго смотрела на него, сжимавшего челюсти, перед тем, как сказать «Ваше Высочество» и удалиться с гордо поднятой головой. Она знала, что Рамси наблюдал.       И ей вдруг стало уже поразительно всё равно, верил он ей или нет. Линн считала, что ни одна из жестокостей судьбы уже не сможет её удивить. ***       На подъездах к замку Линн переоделась в нарядное платье, тёмно-синее, с искрящейся бордовой отделкой бисером по высокому вороту и сложным узором у края подола, прикрепила на плечи свой новый плащ с лисьей шкурой, расшитый красными и серебристыми нитями да подбитый мехом, заплела кудри в толстую, широкую и узорную косу, как учила когда-то Айлин. Дредфорт она узнавала с трудом, подмечая разросшийся лес, что карабкался выше по холмам, острые мерлоны, торчавшие, как зубы, и стены, как бы отливавшие следами крови, которая никогда не пропадала с них насовсем. Воздух здесь был влажнее, трава ещё чуть сочнее, а следы осени немногим легче — в прошлый раз, когда Линн приезжала сюда, стояла весна. Но нынешнюю осень ни с чем нельзя было спутать — тишина вилась мёртвая, шелестящая, уже немного похожая на шорох траурного наряда зимы, усыпанного серебром и жемчугом. Острые, красноватые лучи солнца храбро разрезали позолоченные куски облаков.       Они въехали в ворота чуть ли не рука об руку, и Линн едва не затошнило от такой скрипящей на зубах фальши: весь остаток пути они только клацали один на другого зубами. Но Линн заставила себя улыбнуться, не позволила себе ни единого кислого выражения, когда старалась ласково, по-доброму глядеть на встречавших их слуг, хотя с трудом могла почувствовать хоть что-то кроме душащего уныния. Взгляд её скользил по смутно знакомым стенам, по двору и постройкам. Линн слышала шёпот, но не понимала, восторженным был он или наоборот.       У высокого крыльца с резными же высокими дверями стоял человек в мейстерской одежде, кто-то похожий на главу замковой гвардии и ещё один, которого Линн сходу нарекла ключником. Стоило им с Рамси подъехать, несколько слуг растворили те двери. Бастард остановил своего коня и лихо соскочил с него, явно довольный тем, как дворня глазела вслед его новой жене. «Хоть чем-то ты доволен». Он встал рядом с лошадью Линн, и она запоздало поняла, что тоже должна сойти на землю, которая должна бы назваться ей новым домом. Она повернулась в седле. Ступила в стремя и со всей возможной осторожностью перекинула ногу, чтобы легко соскочить вниз, едва взявшись за предложенную ладонь пальцами. Словно показывая её всем вокруг, как невиданной красоты и ценности трофей, бастард провёл Линн к высоким ступеням.       И, как мертвецов опускают в хладный камень смерти, так её ввели в новый чертог.